Часть 1

— …с историей у меня лучше всего. Хотят отправить на олимпиаду районную. Учительница здесь хорошая, рассказывает интересно. Азита Мусаевна, помнишь? Бабушка сказала она еще у тебя преподавала… — … друзей в школе еще не завела.Так, знакомые из класса. Пока что общаюсь только с Маратом нашим и сыном тети Светы — ну, ты знаешь, с бабушкиного подъезда, на первом живут. Мы у них еще жениха вели, когда выкуп невесты был. Отец согласно мычит в телефон. В последнее время он звонил не так часто. Должно быть, очень уставал на работе после того, как начальство приказало добавить пару лишних часов к сменам. Временно, конечно же. Но уже пару недель отец, если и мог выкрасть время на то, чтобы позвонить, больше слушал ее, чем говорил сам. Она была не против, хотя действительно интересных новостей, которыми можно было бы поделиться становилось все меньше. Недавно она стала пересказывать отцу услышанные от бабушки разные факты о его знакомых и бывших сослуживцев, которые остались в Казани. Он всегда очень забавно фыркал и изредка бросал короткие комментарии, когда какой-нибудь очередной Ваня в этих историях спивался вусмерть, отъезжал на зону за хранение или с ножом кидался на жену. Наконец отец прерывает молчание. — С Маратом, значит. И как он? На самом деле, Настя сразу понимает о чем спрашивает отец, но все же пытается: — Хорошо у него все. Бабушка его всем нахваливает. Если что в сарае надо, или с пакетами там тяжелыми помочь он всегда сам и вызывается. Меня проведывает часто… Настя замолкает, переводит дыхание. Тишина по ту сторону телефонного провода намекает ей, что отец все еще ждет другого ответа. — Па? Сергей Шабанов, кажется, не дома, звонит откуда-то из города, потому что на фоне можно услышать приглушённые голоса и чье-то тихое копошение. — Он как Вова? Все еще по дворам шляется? «Как Вова» — это как старший брат Марата. Это значит состоять в одной из многочисленных группировок города. Несмотря на то, что Настя всегда была ближе именно к младшему Суворову, она не раз слышала, еще много лет назад, как на кухне Суворовых приглушенные голоса глав семейств обсуждали далеко не радостные перспективы будущего Вовы — «если дальше так пойдет». Сама она смутно представляла себе, чем занимались дворовые ребята, гордо причисляющие себя к «пацанам». Знала лишь, что это значит бить всех, кто не со своего двора, быть побитым самому; жить по понятиям и вполне возможно умереть в канаве, не дожив до совершеннолетия. Так ей и сказал отец когда Настя его об этом спросила. Сейчас Вова за людей в Афгане бьется. Выдохнула чета Суворовых. Одно у них сейчас на уме: как бы младший сын не пошел «пришиваться». — Как и все мальчишки здесь, наверное. Не кажется он каким-то особенно другим. Всегда же по дворам бегал, а? — Понятно, — тяжело выдыхают где-то в Москве, — ты только осторожнее там. Ладно? На улице творится сейчас черти что. Вот что бывает когда МВД по блату идиотов одних набирает. Черт бы этого Якова да во все… — дальше слова прозвучали совсем уж неразборчиво, скорее себе, чем ей. Рот против воли в широкую улыбку растягивается, щеки тянет. Яков, наверное, во главе милиции в Казани сидит. Их папа, милиционеров, всегда любил ругать. Настя согласно кивнула. Потом спохватилась, поняла, что ответа ее не увидят. — Буду, пап. Здесь всегда так была, ну. — Всегда… Ну, всегда-не всегда, а одна вечером не ходи. Бабушке всегда говори куда идешь и с кем. И смотри, Маратка звать будет куда с ребятами со двора — шли на все четыре. Марата, говорю. К малолетним уголовникам даже близко не подходи. Даже не дыши в сторону, где они ходят. Да? — Есть, пап, — шутливо отдала честь свободной рукой. Подумав, спрашивает, — завтра еще позвонишь? Отец ненадолго задумывается. — Может быть. Ты не скучай, мне здесь немного осталось. Вчера квартиру смотреть приходили, договор оформлять будем. А там всего ничего и до перевода останется. К февралю точно все решу и приеду с концами. Лады? — Лады. Немного помолчали. Настя пригладила край слегка отошедшего от стены обоя. Думала уже прощаться и вешать трубку, как отец говорит: — Карманник звонил. Говорит, ждет тебя в 12 городской на Лечебной улице. Ты сходи, тебя пропустят. И ему на мозги присесть, и тебе не так скучно будет. Настя слушает, разом подбираясь, быстро прощается с отцом. Бросает взгляд на часы, понимает, что еще успеет на автобус прямо до 12 городской больницы и бежит одеваться. Карманником Виктор Петровичем звали старого друга отца, с которым он познакомился больше 20 лет назад здесь, в Казани, еще до начала своей карьеры в КГБ. Вместе же поехали в Москву. Отец поступать, Карманник — на работу после мединститута. У Карманника случилось открыть частную клинику. Услуги, правда, были самые что ни на есть особые. В клинику стекались разной степени побитые-раненые граждане столицы, которые по какой-то причине не хотели идти в государственную. Обычно это были люди, стремившиеся сохранить анонимность. Например, из-за проблем с законом. Официально такая деятельность была все же законной, не попадая ни под одну из статей. Поэтому в целом бизнес процветал. Насти только должно было исполниться тринадцать, когда из-за воспаления лёгких отец повез ее именно туда. Виктор Петрович по старой памяти обещал устроить в лучшем виде. И не соврал. На ноги Настю поставили быстро. Только выписать не успели: после новогодних праздников как обычно в медучреждениях был наплыв. В тот день поступила вся семья из девяти человек с колотыми разной степени тяжести. Туда приехали, потому что зачинщиком был отец семейства — хотели обойтись без милиции. Рук небольшого штата частного предприятия не хватало. Тут-то Настя и пригодилась. — От «подай-принеси, слюни подотри» еще никто не умер, — закатывал глаза на ошарашенно смотрящую на него Настю Карманник. Так ее в оборот и приняли. Отец сначала против был. Потом подумал, решил, пусть лучше так, чем по улицам шататься, невесть чем заниматься. Сам стал после школы завозить. Лавочка закрылась, когда в один прекрасный день Карманнику в голову что-то ударило и он оставил все на молодняк (на самом деле, вчерашнего интерна — Гошу), а сам отправился в свободное плаванье по всему РСФСР. Плавал, впрочем, недолго: через год осел в Казани, на посту главврача в районной поликлинике. — Деньги кончились, — смеялся тогда отец. На отделение ее продолжали иногда пускать, но учить чему-то новому, в отличие от Карманника не захотели. У Гоши как у главы отделения все будто из рук валилось. Постепенно Настя перестала туда проситься. Без Карманника было уже как-то не так. На кухонном столе она оставляет бабушке записку, в которой сообщает куда собирается и покидает квартиру. *** Карманник дядя Витя изменился мало. Только седых волос на висках прибавилось. Взгляд из-за крупных линз очков такой же хмурый, а рот все так же недовольно поджат. Смотря, как она раскладывает набор хирургических инструментов он ходит вокруг нее кругами и кривится, но молчит. Когда она заканчивает, перехватывает одной рукой другу, показывая, что закончила и смотрит на него, Карманник выплевывает: — Отвратительно. Безобразно. Даже стоматолог сделал бы лучше. Их Карманник почему-то за врачей не считал. — «Но я даже не стоматолог», — хочет сказать Настя, но проглатывает возражения, согласно кивая. — Это Георгий так расслабился, что все что вбить успели, из твоей головушки и вылетело к чертям? Знал, надо было и его переводить сюда, совсем от рук отбился, все там вниз потянет. Тьфу! Отвратительно. На всякий случай она кивает и на это. Дядя Витя еще раз просит показать руки. Настя старается изо всех сил, чтобы ни мизинчик не дрогнул. Карманник кивает почти удовлетворенно и командует: — Ключи в зубы и в раздевалку. До конца коридора и направо. Халат, бахилы. И в приемную. Вспоминать будешь. Опыт вроде даже не пропивается. Будь здесь отец, обязательно спросил бы, не по себе ли тот судит. Она же собирается с духом и идет, пока ускорительных не прописали. В приемной как всегда — все плохо. Побитый в подворотне алкаш, дедушка со вспоротой после автоаварии ногой, Мужик с фурункулом на полплеча, щенщина с раздувшейся челюстью — то ли зуб флюс дал, то ли муж наподдал, так сразу и не разберешь. Здесь сидят со всем и сразу. Ждут пока выйдут врачи с сестрами и разберут по отделениям и кабинетам. Карманник командует, не стесняясь ругать. И Настю, и пациентов, и работников скорой. Вверяет ее старшей медсестре, инструктирует по тому, что она может и не может, и уходит. Медсестру зовут Тамара. Настя не уверена, нормальная ли это история — привести в помощники девочку прямо с улице, но та вопросов не задает, только раздает указания. Шабанова-младшая старается как может. Работу поручают только посильную — раздеть, подать-принести, придержать где надо, кровь-грязь тут и там вытереть, перевязать. Руки вроде и помнят, а вроде и слушаются плохо, деревянные будто. Совсем непривычным делом кажется. Хуже всего, что приходится признать: ее и раньше не сильно натаскивали по теоретической части, но сейчас она позабыла кажется даже самые азы. Вон сколько нужную иглу к шприцу искала. Когда приходит за ней дядя Витя за окном уже темно. Электронные часы над стойкой регистратуры показывали половину седьмого. — Ну что, Настась, жду в следующее воскресенье в то же время? — А точно можно? — Вообще? Конечно нельзя. Но тебя пристроим. Как практикантка-бригадничка пройдешь. Держи, — и протягивает пакет. — Там форма. Бабушке покажешь, ушьет где надо. Все. Свободна. *** До остановки долетает пулей, но все равно не успевает на последний прямой до ее улицы автобус. Громко чертыхаясь, решает ехать на следующем, который идет до школы. Пока едет, успевает десять раз извиниться перед бабушкой, которая, наверное, волнуется. Не рассчитывала, что пробудет у Карманника так долго. Только выйдя из больницы, снова погрузившись в ее вечно суетливые будни, казалось, будто все тело переполняет энергия. В автобусе же, согревшись с улицы, тяжелым весом на плечи легла усталость. Начало клонить в сон. Едва не проворонив свою остановку, она поплотнее натягивает на уши шапку и шагает по темным дорожкам, пытаясь поддерживать темп и не замедляться. Проходит детский сад, закрытый универмаг, идет через торговую площадь. С мясных рядов слышится пьяный смех. С той стороны совсем темно, ничего не разглядеть. Но снег похрустывает, сообщая, что кто-то подходит ближе. Настя нервно осматривается по сторонам. Людей вокруг в такое время уже нет, а фонари расставлены так далеко друг от друга, что по улице будто рассыпаются темные прогалы. Она ускоряет шаг, уговаривая себя не оглядываться, слышит, как кто-то следует за ней. Негромко совсем, как если бы один человек. Сердце стучит быстро-быстро. Настя называет себя дурой десять раз, не меньше, когда понимает иронию момента: сделала ровно обратное тому, что говорил отец — пошла одна по темноте. Мелькает мысль. А что, если свернуть к любому из домой, зайти в любой подъезд и просто постучать в любую дверь? От нервов она начинает считать дома, которые осталось пройти. Восемь. Семь. Шесть. Оставалось всего пять, когда из-за спины раздается сиплое: — Домой идешь, девочка? Настя не отвечает, крепче только сжимает пакет. Незнакомец продолжает идти за ней, намеренно отставая шагов на десять. — Не стесняйся. Я проводить могу. Снова не отвечает. Краем глаза видит, как рядом недалеко у одного из подъездов запаливается сигарета. Одна, вторая, третья. Школьница почти расслабляется, когда ловит взгляд одного из курящих ребят. Видит, что те смотрят то на нее, то на незнакомца за ней, понимание появляется в их глазах. А потом один из них насмешливо улыбается и становится ясно: помогать не станут. Она прикусывает щеку изнутри, не хочет поддаваться панике и проходит мимо. Четыре дома. Ее преследователь еще раз подает голос, совсем рядом: — Знаешь, здесь так не принято. Одной гулять нельзя. Он теряет терпение, опять ничего от нее не получив. — Я с тобой разговариваю! — на плече опускается рука, с силой разворачивая ее. Она делает несколько маленьких шагов назад, стараясь увеличить дистанцию. Взгляд упирается в заросшее лицо усатого мужчины, возможно немного старше ее отца. Он нетвердо стоит на ногах, руки подергиваются — будто хотят сжаться в кулаки. От него разит перегаром. Настя проглатывает ком в горле, не знает что делать. В Москве улицы в огнях, нет темных пятен, а людей, которых можно попросить о помощи много-много. В глазах мужчины плещется едва сдерживаемая агрессия. Он снова хочет что-то сказать, открывает рот и — хрясь! — откуда-то стороны летит здоровенный кусок льда, разбиваясь о голову мужчины. Тот падает поперек дороги с тихим воем, за голову хватается. Настя от неожиданности отшатывается назад, чуть не падая. Поворачивает голову в сторону откуда прилетело. Из-за тени дома к ним выходит высокий парень. Подходит к пытающемуся встать мужику близко-близко и отводит ногу назад, замахиваясь, замирает на мгновение, будто передумал. Не глядя на нее хрипло бросает: — Посмотреть хочешь? Или тебя до дома проводить? Насте больше не надо — она бежит что есть сил. В ушах эхом отдаются звуки удара тяжёлых ботинок о человеческое тело. Не знает за сколько пробегает оставшийся путь. Уверена, так быстро в жизни не бегала. Стучится в квартиру долго, пока не догадывается открыть ключами самой. Бабушки дома нет — понимает сразу. Дает себе минуту на раздумья и бежит к Суворовым, чуть не навернувшись на льду прямо у крыльца их подъезда. Еще до того, как открывается дверь слышит недовольное Марата: — Ну дома же все, какой урод… Она бесцеремонно проталкивается мимо брата, сразу проходит в зал. Там при свете настольной лампы играют в лото Суворовы-старшие и Баба Зина. Еще пара совсем пустых номерных билетов и стул без хозяина — пытались заставить играть Марата. Становится немного стыдно, когда понимает, что даже не разулась. Тетя Диляра ее потрёпанный видок понимает по-своему и рассыпается в извинениях: — Ты бабушку потеряла, да? Не ругайся, это мы немного засиделись, а потом Кирилл с работы пришёл, — она неопределенно машет рукой и тогда Настя замечает на столе бутылку открытого ликера. Чувство облегчения расплывается по телу. Бабушка кажется даже не в курсе, что почти целый день Настя провела совсем не дома и даже успела влипнуть в неприятности. — Раскладывайте и на меня. *** Один кон летит за другим, фофаном остаться никто не хотел, играли до последнего. Потом слегка разморенных взрослых потянуло на задушевные разговоры. Настя невзначай упомянула, что теперь раз в неделю будет помогать с легкой подачи Карманника в больнице. Бабушка прослезилась, все причитая, что внуки у нее золотые, а правнуки и того лучше. — Осталось только старшего дождаться и точно в могилу пора, — так и сказала, чем подкинула новый повод для продолжения дискуссии. Для воскресенья заканчивают они непозволительно поздно. Кирилл бабушке идти в такую темень в ее возрасте не позволяет, даже если пройти тут всего ничего — пару подъездов. И Насти не велит. Бабушке раскладывают диван в зале, а для Насти решают поменять белье на Вовиной кровати и положить ее там. Стоит двери комнаты плотно закрыться, а в коридоре выключиться свету, Марат приземляется задом куда-то ей в ноги — Двигайся. У нее сна ни в одном глазу. Она садится, облокотившись спиной на твердую пуховую подушку лицом к Марату. Тот забирается на кровать с ногами, аккуратно вытягивает одну. Места на двоих хватает едва. Даже в темноте видно, как в руках у брата поблескивает бутылка. Уже открытая, на дне плещется хорошо если треть. Брови поднимаются сами собой. Шепотом спрашивает: — У дядь Кирилла стащил? Улыбка у Марата гордая, широкая. — Ага. Там еще много, не заметит даже. А если заметит, подумает что сам выпил, — одним ловким движением откручивает крышку. Та падает куда-то в одеяло, — будешь? Настя колеблется мгновение. — Буду. И нерешительно принимает бутылку. Приближает к носу горлышко и принюхивается. Пахнет сладко. Под ободряющий кивок брата запрокидывает голову и делает пару глотков. Ликер совсем не крепкий, с приятной кислинкой в послевкусии. Лицо Марата выглядит разочарованно. У нее уходит секунда, когда ее озаряет: ждал, что поморщится. — Ты хотел мою реакцию на алкоголь увидеть? — смеется она, — ты же знаешь, что я не первый раз пью, да? Марат забирает бутылку и тоже отпивает, примирительно вскидывает руки прямо с бутылкой. Ликер смешно булькает. — Да понял, понял. Крутая. Пьют какое-то время в тишине, передавая бутылку из рук в руки. Каждый думает о своем. Набравшись смелости Настя тихо зовет: — Маратка. Суворов приподнимает брови. — Расскажи про улицу. Марат всматривается в ее лицо и тянет: — Да ты набралась, мать. — Нет, — она коротко качает головой, подбирая слова, — я просто… понять хочу. — Нечего рассказывать, — лениво бросает, запрокидывая голову к потолку. — улица — это улица. Увиливания брата раздражали. Она ткнула его ногой в бок. Марат в отместку прихватил ее ступню и слегка дернул на себя. Настя взвизгнула, тут же опомнившись и зажав себе рот рукой. Вместе они напряженно вслушивались в звуки с коридора. Тихо. Никто не проснулся. Они расслабляются. Настя предпринимает последнюю попытку: — Ты уже… как Вова? Брат вопросительно смотрит, побуждая продолжить. Настя решает не ходить вокруг да около и тихо выпаливает: — Пришился? Его рот дергается, а потом лицо брата становится непроницаемым. Взгляд он не отводит. — Между нами, Марат. Я серьёзно. Дальше, — «до отца» — повисает в воздухе, — не пойдёт. Молчит он долго. Она не ждет ответа, кутаясь в одеяло, когда тихое «нет» разрывает тишину. Резко поворачивает голову в его сторону, рассматривает. Тот больше на нее не смотрит, склонив голову вбок. В этот момент он выглядит особенно юно. Настя понимает, что часто забывает, что брату на самом деле всего четырнадцать лет, как бы тот не храбрился, что он даже младше нее самой. Она уже начинает сомневаться, говорил ли тот вообще или ей послышалось, когда он продолжает, все так же не глядя на нее. — То есть, да. Но на дела не берут. Так пока, символически. Вова не хотел. До своего возвращения. Она понимает. Хотел, должно быть, сам проследить, чтобы не случилось чего. Не верилось только, что будет толк. От мысль о том, что Марат скоро неминуемо на это самое дело пойдет и тогда эфемерное «чего» может стать реальным в груди сжалось. Рука сама тянется к брату, трепет ему голову. Он напрягается, но не отталкивает. Настя знает, Марат этого не любит, но все равно терпит. — Ты осторожнее там, на своей улице. Ладно? — повторяет слова отца, которые еще утром адресовывались ей. Голова с коротким ежиком слегка боднула руку. — Ну я ж не чушпан.