Часть 2

После случая тем поздним вечером Шабанова решает не рисковать и звонит Карманнику, договариваясь о том, чтобы приходить раз в неделю и помогать только до наступления темноты. Тот долго ворчит, но все же соглашается, понимая. Ранним же утром среды Настя провожает бабушку с ее кучмовозом до остановки и отправляет в соседнюю область на два дня. У дальних родственников в семье горе. Собирают похороны, нужна помощь. Баба Зина отказать, конечно же, не может. Что уж говорить, Настя в школу сильно опаздывает, чем заслуживает крайне неодобрительный прищур от классной руководительницы. Последние дни перед зимними каникулами проходят особенно тяжело. Учителя каждый день дают контрольные, устраивают концерты с обязательным посещением и настоятельно просят проявить активность, поучавствовать хотя бы в чем-то. Так, Насте и Анжеле поручают украсить актовый зал к новогоднему концерту. Обе девочки не выглядят очень счастливо, но когда председатель драмкружка заговорщески отводит в сторонку и сообщает им, что оба дня перед концертом будет лично отпрашивать их с последних уроков, они немного воспрявают духом. В столовку на большой перемене Настя идет, перебросившись парой фраз с Аламовым Русланом, старым знакомым. Тот в этом году заканчивал школу, чему никак не мог нарадоваться. Отец ему обещал на выпуск машину свою в пользование отдать, чтобы сын до училища самостоятельно добираться мог. Настя не хотела быть тем человеком, который расскажет дяде Тимуру, что сын его после школы не планирует учиться ни дня. Руслан отдает ей ключи от подъездовского подвала, которые на днях брала его мать, чтобы спуститься и посмотреть, не туда ли схоронился их сбежавший кот. Просит отдать бабушке и спешит к своим друзьям. В одиночестве, впрочем, ей обедать было не суждено: ее подзывают сесть рядом Рената с Маришкой. Стоит только поставить поднос с обедом на стол, у Маришки вырывается короткий писк и она тянется к ней через весь стол, едва не угодив белым фартуком своего сарафана в тарелку супа. — У тебя с ним есть что-то, да? — выпаливает она и испытывающе смотрит на Шабанову. Лицо Насти само вытягивается от удивления. Рената издает тихий смешок в рукав. Маришка от этого яростно краснеет, бросив на подругу недовольный взгляд. — Ты про Руслана? — уточняет Шабанова. Блондинка может только кивнуть. — Она в его сторону класса с седьмого неровно дышит, — поясняет Рената, ни то с жалостью, ни то с осуждением смотря на подругу, — а подойти и заговорить до сих пор боится. Акымакпотому что. — У меня с ним ничего, — заверяет Настя, видя, как Маришку потряхивает от напряжения, — сосед он мой снизу, видимся часто во дворе. Рената подталкивает Маришку плечом. — Я же говорила. А ты тут сопли уже распустила. Маришка стыдливо опускает глаза в тарелку, бормочет себе под нос и начинает ковыряться в своем пюре. Ее подруга на это только головой качает. — Вот будешь и дальше тупить, дождешься, правда какая-нибудь… — она осекается, вспомнив, что они не одни, — более решительная его к рукам и прибирет. Сама будешь виновата, так и знай. Маришка в ответ только кивает с несчастным видом. Рената продолжает свою тираду до конца обеда, а потом они расстаются. Настю и Анжелу уже в актовом зале ждут, а девочкам пора на урок. На прощание Настя обещает выписать Маришки номер телефона Аламова, чем приводит ту в неописуемый восторг. В актовом зале они с Анжелой помогают не одни. Пока на сцене ребята из драмкружка репетируют, прямо над ними возвышаются стремянки — девчонки из параллельного класса срывают декорации с темой предыдущего концерта, а за длинным рядом приставленных друг к другу парт сидят школьники помладше и старательно выклеивают что-то из цветной бумаги. Настя с Анжелой помогают там, где просят, попеременно, то первым, то вторым. Если сначала переговаривается друг с другом только малышня, то подростки с течением часов разобщались так, что не заткнуть. Девчонки из «Б» класса оказались очень даже дружелюбными, шутили и явно хотели поболтать. Для Насти это казалось чудным: в ее московской школе параллельные классы разве что не скалились в сторону друг друга. В конце концов, даже Анжела, поддавшись общему настроению, оттаяла и уже звала Настю на свой день рождения в апреле. Насте пришлось признать, что, возможно, не так уж рыжая и плоха, как показалось вначале. Ребята из драмкружка после окончания репетиции решают дождаться остальных и школу они покидают всей толпой. Многим по пути, идут небольшими группами, громко смеясь, не обращая внимания на неодобрительные взгляды некоторых прохожих. Настя старается запомнить как можно больше имен и только успевает записывать номера телефонов, которыми все решают поделиться. Заодно диктует свой собственный, искренне надеясь, что нигде не ошиблась. На улице тем временем только начинало смеркаться, фонари зажигались неохотно, помигивая от скачков напряжения, еще не успев разгореться. До дома дошла в приподнятом настроении, уже предвкушая, как включит музыкальный канал и под новые хиты «Ласкового мая» доделает заметки для олимпиады по истории. У подъезда на лавке вместо привычной Вали Семеновны сидят несколько парней, щелкают семечки, негромко переговариваясь. Еще пару видит в дверях подъезда. Они расступаются, не препятствуя, пропускают ее. Зимой это явление обычное. На улице уже днями напролет не походишь, как летом. Только по подъездам бегать и остается. Настя поднимается на второй этаж, на ходу доставая ключи. Без задней мысли, скорее по привычке, дергает ручку двери, зная, что открывать некому. Каково же было ее удивление, когда дверь поддается. В квартире кто-то находился. Первой ее мыслью было, что это баба Зина вернулась раньше времени. Потом, что, возможно, приехал отец. Но все варианты оказываются неверными, когда из квартиры слышатся голоса, приглушенные второй дверью. Она уже думает над тем, стоит ли вызвать милицию через соседей, когда вспоминает, у кого еще мог быть на руках ключ от бабушкиной квартиры. И смело толкает дверь, крепче перехватывая связку ключей в руке так, будто собирается пырнуть кого-то ключом с самыми острыми гранями, если потребуется. У обувницы лежат неаккуратно скинутые с ног несколько пар обуви, на вешалке висят две куртки — одна незнакомая и одна совершенная точно Маратова, ярко-голубой дутик. Со стороны входной двери хорошо просматривается вся советская однушка, от зала до кухни, о которую спотыкается коридор. Слегка повернуть голову в сторону зала достаточно, чтобы видеть часть тела, которая распласталась у них прямо на полу, что заставляет ее приоткрыть рот от удивления. И тут же закрыть, когда совсем рядом из санузел одним широким шагом выходит высокий парень с мокрой тряпкой в руке. — «Это мои чулки?» — отстраненно признает в тряпке свою вещь Настя. Парень замирает, кажется, так же не ожидая ее увидеть. Они так и стоят, глядя друг на друга. Идиллию прерывает Марат, выходящий из зала с коробочкой из-под лекарств в руке: — Есть анальгин и еще какая-то хрень без названия… Настя может наблюдать тот момент, когда Марат ее наконец замечает, как его глаза вмиг широко распахиваются в узнавании и он шумно сглатывает: — Ма сказала, вы с бабушкой на похороны поедете. — Не получилось. В школе запрягли, — дернув лямкой ранца, говорит. Марат кивает, нервно ее рассматривая. Есть много чего, что хочется сказать брату, но из зала доносится тихий сиплый стон, побуждающий Настю оттолкнуть Суворова с дороги и пойти на звук. Картина открывалась живописная. На полу действительно лежал парень. Как и первый, явно старше Марата. Под голову тому кинули декоративную подушку с кресла. Чуть в стороне валялась еще одна куртка, судя по всему скинутая с лежащего парня уже здесь. Сам он лежал на спине, повернув в их сторону голову. Одна половина его лица была залита кровью. Парень немного ерзал по подушке, будто искал положение, при котором голова болела бы меньше. — На пол, чтобы кровать не заляпать, — говорит Марат, отвечая на ее невысказанный вопрос. Парень с тряпкой (ее чулками) опускается к нему, грубовато прикладывает ту к ране. Настя не может не поморщиться, сама не зная, что ее заботит больше: теперь окончательно испорченные чулки или раненый парень. Марат начинает объясняться, прежде, чем Настя действительно спрашивает: — Слушай. Ему совсем хреново было, мои дома сидят, а тут недалеко. Думал, по-быстрому за обезболом сгоняем, умоем по-человечески, тут ты вдруг… Настя рассматривает парня на полу. Лицо у него все в синяках и кровоподтеках, но рана у линии волос приковывает все внимание. Понять насколько она глубокая нельзя из-за количества крови, уже начавшей свертываться тут и там. — В аптеку уже не успеете, — говорит Марату, стягивая сапоги и куртку, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. — Чего? — тот явно ожидает не этого. — У нас бинтов нет, — поясняет Настя. Она садится на свою кровать прямо с ногами, одергивает подол сарафанной юбки, чтобы прикрывал колени и утыкается носом в учебник по истории, всем своим видом показывая, что препятствовать не собирается. Суворов наконец понятливо замолкает и, немного потоптавшись, идет на кухню. Настя съеживается, не успевая его остановить: один на один с незнакомыми парнями оставаться не хочется. С кухни же слышится, как гремят железные кастрюли, а потом Марат возвращается назад с тазиком воды. Ставит его на пол. Туда летят Настины измазанные кровью некогда белые чулки. Тогда она не выдерживает: — Возьмите полотенца с кухни. Три пары глаз, включая побитого, смотрят на нее. Настя тушуется и снова опускает глаза в учебник. — Они стираные, — добавляет она тихо, — все лучше моих чулок. Высокий выругался, кажется, только сейчас осознав, что именно он впопыхах схватил в ванной. Ему хватает совести выглядеть почти сконфуженно: — Извиняй. Шабанова коротко кивает, делает вид, что поглощена чтением, пока лицо побитого очищают от крови. Тому, может, уже не так плохо и он сидит, облокотившись о сервант. Бинтов у них по-прежнему нет. Настя, мысленно извинившись перед бабушкой, разрешает другу Марата взять старую наволочку, чтобы разделить ткань на манер перевязочной. Она ожидает, что тот воспользуется ножницами, но нет, с невозмутимым лицом рвет наволочку ровно по шву, дергая с силой. Школьница не спрашивает, но брат все равно рассказывает. — Стояли с пацанами у ларька, никого не трогали. А тут «Кинопленка» налетает. Человек пять и прямо на нас. Ни привета, ни ответа. Че забыли тут — непонятно. Замес начался. Потом ментов кто-то из прохожих вызвал. Ну, мы и врассыпную. Пока бежали со спины кинопленочный пидарас его и тюкнул. Настя не успевает даже охнуть, как высокий парень, коротко замахнувшись, прописывает Марату крепкую оплеуху. — За что? — вскидывается брат. Высокий вместо ответа кивает в сторону Насти. — Совсем уже охренел, Маратик, — мрачно картавит побитый, — брат бы услышал, что при даме ругаешься, мыло заставил бы сожрать. Марат не спорит, признавая неправоту. Собирается выходить из зала, проходя мимо нее, когда она хватает его за руку. Марат правильно истолковывает тень беспокойства у нее в глазах и успокаивает: — В тубзик. Щас вернусь. Шабанова смиряется. Ей вскоре надоедает перечитывать один и тот же абзац раз за разом, не понимая смысла, поэтому она откладывает учебник в сторону, лениво осматривает комнату, прикидывая, сколько времени потребуется на уборку. Взгляд упирается в смутно знакомую черно-красную шапку, лежащую на серванте. У нее уходит примерно минута, когда ее озаряет и она вспоминает, где видела похожую. Она неспешно встает и подходит к парням ближе, останавливаясь рядом, примерно в метре. Высокий присел перед другом, вертит в руках импровизированные бинты будто примеряясь. Шабанова недолго его рассматривает. Он крепкий, закатанные до локтей рукава свитера не скрывают, как натягиваются мышцы. Волосы в кудри завиваются, на взгляд Насти, больно уж длинные для пацана. Широкий рот, тени под глазами, на скуле алеет небольшая ссадина. Настя прокашливается и негромко говорит: — Спасибо. Побитый косится на нее, но ничего не говорит. Второй же, поняв, что обращаются к нему, вопросительно оглянулся. — Вечером, у Юбилейной 16. Ты очень помог, — продолжает она. Парень скользит по ней взглядом сверху-вниз и обратно, останавливается на заплетенных в косы темных волосах. В глазах мелькает узнавание. Настя вспоминает, что в воскресенье тоже заплетала их перед походом в больницу, чтобы не лезли в лицо. Должно быть, по ним запомнил. Побитый уже в упор смотрит на нее своими большими глазами, явно не понимая о чем речь и по брошенному им взглядом на друга она понимает, что потом об этом обязательно спросит. — Пожалуйста, — Выдает высокий. Смотрит темным взглядом, не моргая, — больше так поздно лучше не гуляй. Вместо ответа она спрашивает: — Как обращаться можно? — Турбо. Шабанова моргает в замешательстве. — А ты? — спрашивает второго. — Зима. Проглатывая смешок, она идет к дивану, лезет рукой между подлокотником дивана и гардеробом. Немного пошарившись, достает оттуда бутылку с прозрачной жидкостью. Возвращаясь, протягивает руку к Турбо, побуждая отдать моток, который когда-то был наволочкой. Затем опускается на колени поближе к Зиме. — Советовать обратиться в больницу нет смысла? Зима качает головой. — Давайте тогда помогу. На всякий случай она последний раз проводит ваткой, смоченной простой водой, хотя порез уже чистый. Видно, что скорее не пырнули, а ударили тяжелым. Сильно, что кожа разошлась, вон как наливается фиолетовым. Сам порез не такой глубокий, можно обойтись и без швов. Но сотряс обеспечен. Несмотря на то, что Настя старается сделать все как можно менее болезненно, Зима все равно шипит, когда на порез опускается пропитанная спиртом вата. — Терпи, ты же пацан, — говорит Трубо. Почему-то кажется, будь Зима в лучшей форме, то обязательно бы огрызнулся. Но сейчас тот решает промолчать, тяжело выдыхает сквозь сжатые зубы. Тогда Настя замечает, что у него левое плечо лежит слегка выше правого. Накладывают повязку быстро. Турбо помогает, приподнимая Зиме голову, пока Настя проворачивает полоску импровизированного бинта в разные стороны. Когда Зима наконец расслабленно выдыхает и благодарит ее, она слегка надавливает ему на левое плечо, проверяя предположение. Предусмотрительно отшатывается немного вбок, когда парень инстинктивно вскидывается. Он картаво ругается сквозь зубы: — Ну нахрена это было? — Че ты дергаешься? — спрашивает вернувшийся Марат. — Вывих, — выносит вердикт Настя, — вправлять надо. — Да ладно? — Марат присматривается, — Я не умею. Турбо задумчиво пожевывает губу. — Нда. Ни у кого нет идей, поэтому Настя решается: — Я могу попробовать. Марат переглядывается с Турбо и они все смотрят на Зиму. По обреченному виду последнего Настя понимает — тот согласен. — Ремень нужно найти покрепче. Зима с Турбо в спортивках, Настя в школьном сарафане. У одного Марата школьные брюки перетянуты ремнем. — Задом перед мужиками как петух крутить? — недовольно вылетает у Суворова. То напускное, по лицу его Настя видит, что он не серьезно. Но Турбо все равно низко выдыхает, буравя его взглядом: — Снимай. Быстро.

***

Заканчивают они ближе к семи. Со второй попытки у Насти получается наставить сустав так, как должно быть. Когда она говорит, что, хорошо бы Зиме таблеток каких выпить, Суворов качает головой: — Я из лекарств только анальгин нашел. — Я слышала. Где искал? Марат показывает куда-то в сторону серванта. Настя медленно выдыхает и шепчет: «балда». Там у бабушки только от сердца и давления таблетки лежат. Сама идет на кухню и, пошарившись в выдвижных ящиках, приносит обезболивающее посильнее. — Вот, полегчать должно. Зима снова благодарит ее и выходит за дверь. У порога Турбо задержался, встрепенулся, будто вспомнив: — Зовут-то тебя как? — Настюха, сестра двоюродная нам с Вовой, — не давая ей и рта раскрыть, бурчит Марат, не выглядя сильно довольным. Турбо смотрит на него остро. — Тебя спрашивали? Затем обращается уже к ней: — За колготки еще раз извини. — Чулки, — поправляет она, не сдерживая улыбку. — Да, за них тоже, — рот парня слегка дергается. Суворов тоже обувается, чтобы проводить их. Настя отпускает Марата, потому что знает, что он вернется — сегодня ночует у нее. Они втроем покидают квартиру, оставляя Настю одну. Посчитав, что оставить уборку на брата будет справедливо, она идет переодеваться и заваривает себе крепкий чай. Бабушкино песочное печенье приходится как нельзя кстати. Брат возвращается совсем скоро. Когда Настя не разрешает ему садиться с ней за стол, пока тот не приберет беспорядок, который устроил, он все-таки стаскивает одно единственное курабье и, демонстративно сунув себе в рот все печенье разом, уходит выполнять что было велено. Шабанова не ругает его только потому, что одному из его дворовых товарищей, которых он притащил в бабушкину квартиру действительно сильно досталось и она не могла ему не посочувствовать, а второй, как выяснилось, и вовсе спас ее от по-настоящему крупных неприятностей. Брат, поняв, что, вроде как его пилить не собираются, рассказал о том, откуда знает Турбо и Зиму (они же все-таки Валера и Вахит). Они оказываются скорее друзьями брата, чем его. А всех их связывает «Универсам» — та самая группировка, которая держит под контролем весь их район и частично близлежащие улицы. Настя слушает с интересом, хотя и признается брату, что влезать во все это кажется ей делом немного пропащим. — Вообще, ты это правильно. Подальше держись. Но лучше запомни, что говорить надо, если вдруг кто подойдет и спросит кто такая будешь и с чьего района, — настаивает Марат, — из наших тебя никто не тронет, а никого лишнего в теории на нашем асфальте и быть не должно, — ненадолго замолкает, задумавшись, — Но «Кинопленка-то» эта приперлась какого-то хрена — а мы и не заметили. За это, кстати, в тык еще все получим… Так что все-таки имей ввиду. В тот день легли рано, заснув под тихое вещание старого радио. Настя соврет, если скажет, что всю оставшуюся неделю, шагая по улицам Казани, она не высматривала среди уличных пацанов черно-красную шапку.