Стефания

C'est terriblement dangereux de ne pas aller aux bals quand tu le mérites!

      Бал есть нечто прекрасное: шуршание платьев, музыка, повсюду летает чудесный аромат (смесь из запаха запеченной с грушами, томленной в собственном жире и чесночном масле индейки, благовоний и тяжелых спиртовых духов с мыльными отдушками) и этот тусклый свет, и громкие голоса, смешивающиеся в гомон, где не разобрать ничьи беседы (особенно, когда все вокруг говорят на разных языках). В общем, балы я всем сердцем обожала, да и благодарна им до сих пор. За прекрасные воспоминания, за танцы, за шутки, за взгляды, за то, что научили говорить, за лучики света в беспросветном царстве холода и жестокости аристократических семей благодарна. И за кратковременные встречи с Люциусом тоже.       То был не обычный бал, отнюдь, то было рождество. Мы собрались в большом поместье Гойлов, старинном, немецком. Когда я была маленькая, то слышала байку, что этот особняк — истинный Кельнский собор, а тот, что сейчас стоит в Германии — подделка, воздвигнутая магами за пару часов. Но признаюсь честно, тот собор, что я видела на колдографиях не идет ни в какое сравнение с поместьем, гораздо величественнее. В общем, если эта легенда и правдива, то Гойлы старшие очень постарались.       Но вернемся к балу… То был главный зал с высокими потолками, небольшим возвышением (обычно на них ставятся хозяйские столы, но в этот раз здесь — оркестр из домашних эльфов и нескольких именитых музыкантов) и витражными окнами-арками. Если вы представили витражи как яркую мозаику с цветами и птицами, то сильно ошиблись. Стекла черные, в мелкую-мелкую сетку, будто полностью треснули или покрылись паутиной. Эрклезы — полная градация зеленого цвета — от ярко-салатового, как некоторые виды цветной капусты или мой любимый лаймовый щербет с кафе Фортескью, до темно-зеленого, почти черного, словно чаща леса около горизонта в сумерки… Картинки. Из приличного — сосуд Гигеи, из того, что врезалось в память, — гоблин, казненный на гильотине, рядом с ним — другие гоблины и домашние эльфы, ожидающие той же участи. Все в цветах и красках! На полу — каменная плитка, слегка неровная, будто проселочная дорога, и французский ковер времен Людовика XIV ( я почему-то склоняюсь к его более позднему отечественному происхождению, но это не важно).       Посреди зала огромная темно-зеленая ель, пушистая-пушистая, в золотых, красных и зеленоватых шарах. Никакой мишуры, никакого дождика. Справа и слева от дерева — длинные дубовые столы. А на них… Кроме моей любимой индейки, профитролей с кракелюром и подтаявшего льда под клубничным сиропом еще десятки соусов: ростбиф и бефстроганов (деликатес того времени), жаркое из местной дичи, куропатки с трюфелями, рябчики с каштанами и фазаны с фисташками, привезенные Долоховым и Каркаровым с родины, еще артишоки, тушеная спаржа и шпинат, из «ужина» лишь оливки и маслины. Из сладкого фрукты в стеклянной глазури, зефир и безе, бисквит со взбитыми сливками, суфле и, конечно, рождественский шоколадный пудинг. Около каждого стола по три бочки с вином, для каждого соуса, возле каждой тарелки — фужер с игристым, признаком торжественности ситуации.       Мне казалось, что крупное паникадило и канделябры в углах почти не светили, зато по всей комнате на уровне лба высоких юношей летали зажженные свечи, иногда касаясь даже моей макушки. Эльф-домовики носились по всей зале: доливали вина, меняли скатерти и салфетки, добавляли блюда (в частности, меняли мясо на рыбу, каши — на супы), убирали разбитое стекло, зажигали новые свечи, отправляя их в воздух) — а затем быстро прятались под стол, изгибая спину под хозяйские туфли.       — Чета Малфое́в! — громко объявил нас привратник — мальчик лет тринадцати, возможно, сын Гойлов, а может лишь его однокурсник.       Взяв отца под руки, мы медленно вошли в залу. Люди вокруг кружились в очередном англезе. Сделав несколько книксенов кружившимся около нас парам, я вновь осмотрела залу. Прямо к нам, обгоняя своих родителей, быстрым шагом приближался Люциус. Но подошел он лишь с отцом.       — Брат, — Абраксас пожал руку отцу, поклонившись. Papá ответил тем же.       Мы с Люциусом лишь кивнули друг другу, а затем протянул мне руку.       — Дядюшка, разрешите мне забрать Вашу дочь? Как раз полонез начинается. Твой любимый, да, Стефания? — я лишь кротко улыбнулась.       — Конечно, мой мальчик, веселитесь, сегодня ведь сочельник!       Он резко потянул меня в толпу, кружась и заставляя кружиться меня, а затем остановился и влился в танец, словно кит, вернувшийся в океан. Моя рука легко и привычно легла на его плечо, а он приобнял меня за талию, и мы закрутились в довольно быстром, но таком привычном вальсе.       Полонез, наверное, — мой любимый танец. В нем всегда танцевали все (исключая, конечно, музыкантов и эльфов). Можно, рассмотреть всех гостей, пококетничать, улыбнуться, поздороваться с дамами, отклониться мужчинам. Полонез, он такой быстрый, скромный. А еще он всегда в начале балы. Мы все свежие, щеки еще красные (не только от мороза), а локоны стойкие.       Мы заняли крайний левый угол в прямоугольнике, слегка покачиваясь, и вдруг засмеялись.       — Посмотри, как он на тебя смотрит, — усмехнулся Люциус. Он уже говорил в своей манере: тихо, насмешливо, с издевкой. Я и не знаю, когда он начал это делать. Впрочем, в то время меня это не беспокоило. Меня беспокоил тот, кто в этот рождественский вечер сверлил мне спину.       — И почему Долохов ему еще уши не открутил? — Люциус не сводил глаз с моего ухажера, будто мог растворить его в воздухе лишь силой мысли (но нет, он, ухажер, тоже волшебник). Я виновато опустила голову.       Джентелмен Жокар — испанский мореход, (плавает на каком-то магическом корабле, ищет старинные реликвии, а потом перепродает Горбину, он, кстати, тоже где-то на балу) воспитанный в маленьком городке на воде в Средиземном море. Он никогда не учился в школе, лишь на дому… Слегка туповат, зациклен на своих кораблях и шпорах и совершенно необходителен с девушками. А еще в свои двадцать выглядит, как старый продавец с Лютного.       — Разрешишь пригласить мадам Малфой на танец? — Жокар влез в прямоугольник, мешая не только нам, но и соседним парам. Люциус закрыл глаза, набрав полную грудь воздуха, раздраженно вскинул бровь, а затем выдохнул.       — Во-первых, мадмуазель…       — Нет-нет, сэр, извините. Я обещала следующий танец отцу, а там и мой жених должен подойти. Понимаете?       — Понимаю, — он улыбнулся, а затем выкинул из кармана белый платок. Легкий такой, нежной, с краю вышиты розы. Я наклонилась, чтобы подобрать, но Люциус схватил меня за руку, закрутил и отвел от места.       — Не подбирай, Стефания. Там очередная записка. Тебе же не нужны проблемы? — я отрицательно покачала головой. — Вот и правильно.       Мы танцевали еще очень долго. Много смеялись, вспоминая детство, он рассказывал про Нарциссу, про собрания Пожирателей, про другие балы, семьи и, конечно, испанского ухажера.       — Ах, Люциус, ты меня смущаешь, — я раскрыла веер, интенсивно помахивая. Жокар кивнул и развернулся. Глаза мои устало закатились. Он мне так надоел, даже больше, чем Долохов.       — Хочешь, я расскажу мистеру Малфою?       — Нет, нет. Ухаживания это вполне приемлемо и нормально.       — Даже такие настойчивые?       — Даже такие настойчивые.       Флейтист-привратник заиграл. Я вздрогнула. Мальчишка объявил: «Чета Блэков. Третья ветвь.» И я увидела его…       Высокий, стройный, с такой светлой и, может быть, высокомерной, но притягательной улыбкой. Я не могла разглядеть его лица: венецианка все скрывала, лишь серые глаза. Глаза глубокие, словно котловина, нет жерло вулкана, серые, как грозовая туча. Иногда в них проскакивал блеск, азарт, страсть — молнии на темном небе, а иногда наоборот, добрели, светлели, как казалось — лучи солнца пробивались сквозь черную дождевую занавесу.       Он крутил головой, смеялся (может, с братом, может быть, и над ним). Его движения очень пластичны, словно он плывет, а не идет по твердому полу. И танцевал незнакомец тоже по-особенному: дергал плечами, легко изгибая кисти, пробираясь в центр толпы, будто он на отроческой дискотеке, а не традиционном балу. Кудри подлетали, причем не каждый волос отдельно, а целыми локонами. И он все еще улыбался, лучезарно, обогревая меня, словно солнце в жаркий июльский день.       Люциус очень сильно тянул меня за руку, но я не могла сделать ни шагу.              Незнакомец уже исчез из поля моего зрения, но я все еще думала о нем. В груди разлилось что-то такое теплое, светлое. Я обняла себя, покачиваясь, а затем, когда стало слишком жарко и душно, начала хаотично обмахиваться веером. Это были не бабочки, о которых все говорят, нет, скорее теплое молоко, которое успокаивает горло после уроков вокала, или масло для массажа, или стакан горячего шоколада, прижатый к груди в холодные зимние вечера.       И вдруг я увидела его перед собой…