Часть 1

— Разбей её! Пальцы стискивают гладкое стекло. Тёплое. Теплее, чем его кожа. Греется изнутри чем-то… — Разбей! Глотает солёные горькие слёзы. Женщина с перекошенным красным лицом кричит так громко, что звенит в ушах, её вопль отражается и множится гладкими каменными стенами и зеркалами. В одном из них мальчик видит себя – с перемазанным слезами и слюнями лицом, шмыгающего, с липнущими к щекам волосами. Света не хватает, глаза кажутся огромными и чёрными провалами. — Разбей! В руках – стеклянная капсула идеальной овальной формы, внутри переливается что-то блестящее. Одна из многих. Разбить её – всё равно что оторвать себе руку, но женщина продолжает кричать отчаянно и громко, и он подчиняется. Размахивается и швыряет капсулу через всю комнату, прямиком на пол из чёрного камня, ей под ноги. Он рыдает так сильно, что почти не может дышать. Капсула приземляется с громким звуком и отскакивает от пола несколько раз, но не бьётся. Женщина почти визжит: — Разбей, я сказала!!! Он бредёт к упавшей вещи и на полпути падает на четвереньки от слабости и душащих слёз. Подбирает, незаметно гладит пальцами. Самая большая его драгоценность. Абсолютно целая, без единой царапинки. Переливается так же. Женщина острыми пальцами впивается ему в плечо, разворачивает, хлещет по щеке. Слёз и горя так много, что ему нечем дышать. У неё волосы растрёпаны во все стороны, глаза большие, светлые, дикие, страшные. Рот искажён в постоянном крике, на щеках алые лихорадочные пятна. Он боится её до дрожи в коленках, до смерти хочет, чтобы она прекратила остановилась, перестала кричать требовать, чтобы оставила в покое и ушла или дала уйти ему, чтобы остановилась остановилась остановилась… — РАЗБЕЙ! Но разбивать… это как будто крошить свою душу. И всё же он подчиняется, раз за разом поднимает руку, замахивается и разжимает пальцы. И раз за разом поднимает капсулу совершенно невредимой. Он икает, рыдает, умоляет невнятно, глотая слова вместе с солью. — Ты должен разбить, чёрт тебя раздери! — Разбей!..

***

Эйлер устало открывает глаза. Поднимается, застилает постель, одевается, умывается. Затем выходит в коридор и тут же возвращается обратно – спросонья перепутал одежду и едва не вышел к завтраку в парадных брюках. Недопустимо. Веки тяжёлые, ресницы слипаются. Между глаз поселилось неприятное тянущее чувство. Эйлер не обращает на него внимания, по лестнице спускается, выпрямив спину и развернув плечи. Смотрит только перед собой, хотя по стене справа изредка проплывают картины. Они тянутся по первому этажу до самой столовой даже тогда, когда кончается лестница: молодая мать, молодой отец, молодые мать и отец, семья матери, семья отца, мать с сёстрами, отец с сестрой и братом, мать и отец с императором, мать с императором, отец с императором, мать и отец в нынешнем возрасте, Эйлер лет в одиннадцать. Напротив парадного входа гигантская рама с позолотой, пустая. Семейный портрет должны начать на следующей неделе, после инициации. Эйлеру уже заказали костюм. Когда Эйлер заходит в столовую, стол уже накрыт и все в сборе. — Ты проспал? — холодно спрашивает мать со своего места напротив отца. — Прошу прощения, — отвечает Эйлер, склоняя голову. Он не признаётся себе в этом, но на самом деле старается не смотреть на неё, пока садится на стул между младшей сестрой отца и своим старшим кузеном. — А я говорил – меньше читай, не проснёшься, — шепчет кузен тихо, чтобы никто не заметил. Если бы знал, что увижу этот сон, не ложился бы вовсе. Эйлер этого не говорит, только улыбается кончиками губ, кивает и принимается за завтрак. День длинный, до ужина далеко. Его порция вполовину меньше других, но уходить, как закончишь, нельзя, нужно дождаться, когда встанет отец. — И часто такое происходит? — спрашивает сестра матери, тётя Эрж. Впервые за три года. — С ним случается. — Не нужно даже поворачивать голову, чтобы увидеть, как отец поджимает губы. — В прошлый раз такого не было, — говорит тётя неодобрительно и звенит вилкой. Никто не возражает. Впервые Эйлер радуется тому, что еды на его тарелке так мало. Последний кусок приходится проталкивать в глотку силой. Эйлер чуть выкладывает вилки, отодвигает тарелку и глотает холодную воду из своего бокала. Старается не слушать. — Надеюсь, он понимает, что на завтрашней церемонии подобное недопустимо? — спрашивает другая тётя, Эммен. Она смотрит на отца, но вопрос, очевидно, адресован Эйлеру. — Понимаю, мэм, — тихо говорит он. — По поводу церемонии: у нас точно всё готово? В прошлый раз всё было идеально, нужно, чтобы в этот прошло ещё лучше, — твёрдо заявляет брат отца, дядя Арно. — Император подтвердил своё присутствие? — Разумеется. Тётя Эммен говорит это с категоричной твёрдостью, а вот Эйлер не так уверен. Император не переступал порога этого дома одиннадцать лет, с чего бы ему делать это сейчас? Сейчас, пока былое величие их семьи ещё не восстановлено. Пальцы до боли впиваются в колено. В колено, не в ткань. Мять брюки недопустимо. Они продолжают обсуждать, все взрослые и старшие кузены постепенно включаются в обсуждение того, как превзойти самих себя, как показать императору и всей знати, что «новый наследник Ингларион не хуже прежнего». Эйлер чувствует, как начинает кипеть. Желудок скручивает, завтрак поднимается и застревает где-то за диафрагмой. Эйлер глубоко вдыхает и медленно выдыхает, стараясь успокоиться и сделать это тише, тайком косится на сидящую на соседнем месте тётю Альвет. Она менталист, она единственная может заметить изменения его ментальных колебаний на расстоянии. Но тётя Альвет как ни в чём не бывало продолжает жевать тост и время от времени подаёт своё слово в обсуждение. К счастью, со временем все углубляются в перечисление всего, что готово к церемонии инициации, обсуждают рассадку и перечень гостей из дворца, и Эйлеру удаётся снова отрешиться от своей ненависти. Ничего. Ему просто нужно пережить этот день и следующий, самый важный, чтобы доказать им всем, что он точно не хуже «прежнего». Тогда, может… Наконец, отец откладывает свои приборы и поднимается из-за стола. Многие ещё остаются, чтобы закончить обсуждать с матерью предстоящее или, как пятилетние двоюродные племянники, просто рисуют из остатков каши на тарелке духов воды. Эйлер же не может себе позволить ни того, ни другого. Он прощается с семьёй, желает им всем хорошего дня и удаляется на свои занятия. В спину ему летит сдержанное напоминание матери о репетиции перед ужином, затылок холодит ощущение её взгляда. Церемония уже завтра, но занятия никто не отменял. Сейчас Эйлер им даже рад: дотошные профессора, которым смерти подобно допустить и секунды свободной даже на последних уроках, не позволяют скатиться в пустые мысли. От него требуют всё того же: решать задачи на движение тонких материй и колец защиты, расшатывать границы внутреннего потенциала и усиливать владение ментальной бронёй. Головная боль после сна никуда не ушла. Более того, с каждым часом и каждой секундой умственного напряжения она только увеличивается, разрастается. И веки продолжают слипаться. Эйлер терпеть не может такие ночи именно из-за этого. После них ни грана бодрости, будто не спал в своей постели, а действительно до утра пытался разбить эти несчастные склянки. Странный кошмар. И ещё этот монстр, в искажённых воплем чертах которого читаются черты матери… Эйлер изучает мозг и способы на него повлиять, но так за все годы и не смог понять, отчего иногда всё так странно в нём преломляется. Отчего его собственный разум выдаёт в кошмарах всегда одну эту сцену? Её даже не было в реальности и быть не могло! Дело не в том, что мать не могла бы заставить его делать одно дело до тех пор, пока он бы не преуспел, пусть даже у него и шла бы носом кровь от изнеможения, нет. Дело в том, что невозможно представить себе Эйрассу Ингларион такой… страстной. Нет, она всегда настоящая леди, аристократка, холодная и сдержанная. Иронично даже, что её главной стихией стало пламя. Очередное задание заставляет так напрячь силы, что белеет в глазах. Он на пределе своих возможностей, но этого всё ещё недостаточно. — Скажите мне, что определяет человека? — внезапно спрашивает профессор после того, как Эйлер с трудом восстанавливает ясность сознания. Эйлер хочет ответить: «Память». Эйлер понимает, что это недопустимо. Он моргает несколько раз, вспоминая правильный порядок. — Семья и магия, — говорит он и подбирается. — Семья и магия… — эхом повторяет профессор, постукивает ногтем по подоконнику, глядя в окно. Окна учебного класса выходят на рощу, за которой можно рассмотреть город. В этот час там должно быть многолюдно и красиво. Так говорят старшие и Мейс. — Верно. По-другому – кровь и дух. Кровь исходит от предков, от родителей, от семьи, она питает нас и определяет среди людей. Дух даётся высшими силами, наделяет способностями и должен служить на благо стране, он определяет нас среди знати. Без этих важнейших определений мы не можем существовать, ты понимаешь? Без своей семьи и без своей магии ты ничто. Так что работайте над собой, фенн Эйлер, иначе… Но ведь без памяти человек разве остаётся собой? Если у меня забрать мою магию, забрать мою семью, я всё ещё буду я, если буду их помнить. Но забери мою память и… кем я буду? Эйлер глотает эти слова, кивает и выводит на бумаге идеальным почерком, без единого пятнышка или помарки. Интересно, что думает по этому поводу Мейс? Он добавляет это к бесконечному списку вопросов к ней, который готовит к каждой редкой встрече. Задать, конечно, удаётся далеко не все. К обеду голод становится слишком острым. К счастью, в этот раз ему не нужно сидеть с остальными. Горничная приносит ему кувшин воды и стакан прямо в библиотеку, где он перечитывает распорядок церемонии инициации, делая вид, что не слышит и не чувствует журчания и спазмов желудка. Эйлер накрывает живот ладонью, отпивает из стакана ещё и успокаивает себя тем, что завтра вечером всё закончится. От этого распорядка уже рябит в глазах. Все его слова отложились в голове так крепко, что он может воспроизвести страницу дословно, не нужно даже подглядывать. И всё-таки он читает снова, потому что не проявить себя будет… недопустимо, да. Хватит и того, что он не такой великий маг, как того бы хотелось. Согласно всем правилам, регламентам и приличиям, аристократ его уровня, проходящий церемонию инициации, должен выглядеть совершенно безупречно. Безупречность не включает в себя синяки на лице, но отец не ввёл запрета на физические тренировки даже за день до, потому что «если что, Арно подлатает», так что и там Эйлера гоняют нещадно. В какой-то момент у него слабеют руки, и вместо отличного блока получается ссадина на губе. Тренера это не останавливает. Позже Эйлер рассматривает своё отражение, касается указательным пальцем красных капель в уголке рта, пробует языком кровь. Видно. Заявиться так на проверку и ужин… Он вздыхает, вспоминает свои теоретические знания по целебной магии и напрягает силы. Нельзя, чтобы кто-то увидел. Тренер отцу не расскажет, но зачем, если всё на лице написано? Магия течёт под кожей лёгким холодком, слабо покалывает. Истощённый резерв чуда не делает – ранка затягивается, но её всё ещё видно, если приглядеться. Эйлер надеется, что сегодня никто не станет этого делать, а до завтра он успеет поднакопить сил и избавиться от ссадины до конца. Хватит с него и шрама от ожога под правым глазом. Хотя его наверняка рассмотрят под лупой уже через пару часов. Рассматривают. Эйлер чувствует пристальный взгляд светлых глаз матери сразу, как только переступает порог церемониального зала. Он не требует особого украшения — он всегда сияет начищенными паркетными полами, позолоченными люстрами и жирандолями, сводчатыми арками на втором ярусе и роскошным подиумом для самой церемонии. На малахитовых колоннах круглый год цветут золотые лозы, на которых покачиваются листья. Обычно всё так и остаётся, но в этот раз каждый сантиметр сверкает и переливается магией, она добавляет деталей и жизни в камень, металл и узор. «Раз уж силы наследничка в этот раз нас подвели, нужно затмить всех внешне». Убранство дополнили ещё гигантскими гобеленами с гербом дома Ингларион – белый леопард на золотой и чёрной эмали. Вся семья, за исключением, может быть, только самых младших, уже здесь и сидит в первых рядах. Роль остальных гостей, которые начнут прибывать только завтра, исполняет наколдованный морок. Фигуры временами просвечивают и едва заметно мерцают, однако выглядят настолько реалистично, что у Эйлера создаётся полное впечатление, что с самого роскошного кресла на него смотрит сам император. На виски давит. Нужно пройти по широкому проходу по центру зала. Он выстлан красным ковром, по его краям танцуют крохотные синие языки пламени. Явная работа матери. Она стоит у самого подиума, держит руки сложенными на животе, смотрит строго. Эйлер выдыхает и смело шагает вперёд, смотрит строго перед собой, держит осанку. На нём тяжёлая мантия, при движении она развевается и колышет огонь. В зале тишина, слышно, как он дышит, кажется, что все очень чётко слышат момент, когда он нервно сглатывает, приближаясь к ступени. Сегодня церемониймейстера нет, его роль берёт на себя мать. Она поднимается впереди, встаёт в двух шагах, отбрасывает за плечо край тоги и произносит вступительное слово. У неё оно короткое, хлёсткое, почти рублёное. У церемониймейстера наверняка будет длиннее и цветистей. Эйлер отвечает строго заготовленным текстом, написанным тётей Альвет, одобренным матерью и заученным наизусть ещё месяц назад. Импровизировать недопустимо. Он не говорит только последних двух фраз – их можно сказать только в процессе ритуала, никак не раньше. Лоб матери гладкий, значит, он справляется хорошо. От сердца немного отлегает. А потом, в финальной части всей репетиции, когда Эйлеру всего-то и нужно спуститься с постамента и пройти прежним путём обратно, происходит то, чего он боялся. На последней ступеньке его ведёт, он спотыкается о непривычную слишком длинную полу мантии, пытается незаметно выправиться и едва не налетает на стоящую в первом ряду тётю Эрж. По ряду родственников проходит волна неоднородного вздоха. Всё-таки это сделал. В следующие пятнадцать минут Эйлер стоит прямо, смотрит стеклянными глазами на занавешенную гобеленом стену на противоположном конце зала, судорожно стискивает зубы. Говорит в нужные моменты «Да, мэм», «Простите, мэм», «Я понимаю, сэр», «Этого больше не повторится», «Никогда больше», «Я осознаю возложенную на меня ответственность» и всё в таком духе. Гневные голоса больно отдаются в гудящей голове. Плоский белый леопард на семейном гербе слепо смотрит в ответ. Заклинание, делавшее его подвижным и грозно скалящимся развеялось, никто его больше не держит. Эйлер считает секунды и больше всего жалеет о том, что сейчас на него все смотрят. Это значит, что нельзя ни переплести пальцы, ни щипать себя за плечи, ничего, только считать и ждать. И извиняться. Когда наконец разрешают уйти, он заставляет себя шагать до дверей, спокойно, без эмоций, закрывает их, а потом уже бежит как можно дальше, глубже, в нежилую часть дома. На бегу сбрасывает чёртову мантию, бросает её на пол в одном из тихих коридоров и рвёт манжету рубашки. Одна пуговица отрывается и катится по полу, вторая повисает на двух нитях. Эйлер не обращает внимания. Он стоит, уперевшись пылающим лбом в холодную стену, закрыв глаза, дёргает рукав вверх и несколько раз с силой проводит ногтями по предплечью вверх. Теперь горит кожа руки, не глаза. Он смотрит. В полумраке видно, как множество широких полос многократно перекрещиваются, медленно наливаются краснотой. В одном месте порвал до крови. Ничего. Зато пролилась всего пара слезинок, остальное можно пережить. Настоящие наследники Ингларион не плачут. Какой ты будешь наследник, тряпка? Семью нужно представлять. Семье нужно вернуть прежнее положение. Семье нужно укреплять позиции. Семье не нужно, чтобы он проваливал собственную инициацию и тут же хныкал из-за пары замечаний. Эйлер накрывает саднящее левое предплечье ладонью. Оно горячее, чем вся остальная кожа. Несколько мгновений он продолжает стоять, ощущая этот жар, нарочно дышит глубоко и медленно. Ничего. Это была только репетиция. Сейчас он успокоится, умоется, ляжет спать, а рано утром сам у себя в комнате отрепетирует всё ещё раз. И завтра всё пройдёт безупречно, как и должно. Да. Эти сны не снятся две ночи подряд. Он должен быть благодарен, что видел его прошедшей ночью, а не следующей. Упасть в грязь лицом перед императором и всем двором было бы катастрофой. И ещё большей – показать себя полным нулём перед Мейс. Неподалёку слышатся чьё-то топанье. Эйлер шмыгает носом и поспешно застёгивает манжету на одинокую хлипкую пуговицу, приманивает пальцами вторую и суёт её в карман, наспех вытирает лицо и пытается набросить на себя непринуждённый вид. И почти сразу выдыхает. Из-за поворота показывается Мира, его шестилетняя двоюродная племянница. Она тащит в руках книгу и, дуя губы, топает при каждом шаге во всю силу детского негодования. Заметив Эйлера, она останавливается. — Ты же должен быть в зале? — спрашивает она удивлённо, скользя взглядом по валяющейся на полу мантии. — Рано закончил, — отвечает Эйлер нервно и сгребает ком ткани в охапку. Кивает на книгу. — У тебя что-то не получается? Мира вспоминает о своей проблеме и совершенно очаровательно кривит светлые брови над большими голубыми глазами, жалобно кивает. — Не могу запомнить! — восклицает она и тянет ему книгу. — Папа сказал выучить до завтра, а я не могу! Как понять, кто есть кто? На развороте страниц гербы торговых городов, с которыми ведёт дела империя. Ни один не подписан. Эйлер тепло хмыкает, вспомнив время, когда ему самому давали такие простые задания. Он снова бросает мантию на пол и встаёт на неё коленями, манит Миру к себе пальцами. Она заинтересованно подступает ближе. — Можно использовать стишки. Рифма легче запоминается. Смотри, этот, например, — палец останавливается на жёлтом щите на левой странице, в его центре котёл, который помешивают пустые рыцарские латы, — будет так: «Большой котёл и рыцарь грозный? Край полон гор железоносных? Себя найдёт там сталевар! Ему дорога в Калетар!» Поняла? Сначала указание на герб, потом характерные черты, основной предмет торговли и само название. Мы завозим из Калетара много железной руды и стальных изделий. Не только, конечно, но в большинстве это. Приходится ещё пару раз повторить строчки, чтобы Мира запомнила. Но, запомнив, она приходит в восторг. Хлопает в ладоши, подпрыгивая на одном месте, смеётся. От этого звука Эйлера немного отпускают собственные мысли. Забавно. Когда-то давно эти глупые рифмы сделали его жизнь намного лучше, торговая география со временем даже сделалась его любимым предметом. А теперь он может передать это кому-то ещё. — Ты такой умный! Ты это сам придумал? Эйлер… застывает ненадолго. Почему-то у него нет ответа на этот вопрос. Как будто эти стишки просто откуда-то появились в его голове. Он пытается вспомнить, но всё, что удаётся воскресить в памяти, это самый первый урок торговой географии. Ему было лет семь, перед ним тогда просто положили учебник с перечнем городов и краткой информацией о них, а через десять минут забрали и велели отвечать по памяти. Сначала он был в панике, но в голове вдруг возникли подсказки, облачённые в странную форму. В ответ приходится просто пожать плечами. Мира почти виснет на его плече и просит рассказать в стихах про другие города. Это удивительно приятное чувство. Внутри Эйлера теплеет, он не замечает, как начинает улыбаться. Никто никогда не слушал его с таким вниманием, как этот ребёнок. Обычно он отвечает на вопросы, но не рассказывает. Ему хочется достать и отдать ей все знания из своей головы, но близится время ещё одного испытания. — Нам не хватит времени. Лучше приходи после ужина ко мне в… — Эйлер осекается. Ему нельзя принимать гостей у себя. Приходится наморщить лоб, вспоминая, в каком помещении риск нарваться на кого-то ещё будет минимален. — В библиотеку, я буду в разделе огня. Огонь в семье подвластен только матери. Она не ходит в библиотеку после ужина.

***

— Девиз дома Ингларион? Холодный голос гулко разносится в пустой каменной комнате. — «Леопард мышей не ловит». — Что он означает? Горло сохнет от волнения. Рядом ни кувшина, ни стакана. Нужно сохранять спокойствие и отвечать верно. — Что члены нашей семьи вращаются в высших кругах, решают вопросы государственной важности, а значит, не должны отвлекаться на что-то мелкое и незначительное. Всё помещение пронизано звенящей ментальной магией. Сидя в кресле с идеально прямой спинкой, Эйлер чувствует, как крепко она держит его разум. Наверное, если сильно постарается, сможет освободиться от её воздействия. Ненадолго, всего на пару минут. Разумеется, о таком нельзя даже думать. — Обязанности наследника такого высокого дома? — Поднимать престиж в глазах императора. Представлять семью в свете. Налаживать связи с другими домами. Использовать магию на пользу обществу. Хочется снова задрать рукав и как следует пройтись по руке ногтями. Нельзя. Вместо этого Эйлер впивается пальцами в подлокотники, изо всех сил концентрируется на своих ответах. В кресле напротив сидит тётя Альвет. Только сейчас она не тётя Альвет, сестра отца, а главный государственный менталист, проводящий традиционную прединициационную проверку. На ней малиновая мантия, обозначающая максимальную приближённость к Его величеству, капюшон и строгий прищур. — Эйден Ингларион, — звучит совершенно внезапно и оглушительно, хотя она не поднимала голоса. — Что ты о нём знаешь? Из Эйлера словно выбивает дух. К таким вопросам он не готовился. Никто не предупреждал, не учил отвечать, не готовил листы с текстами. Он застывает, только моргает, смотрит на тётю Альвет огромными растерянными глазами. — Он… был моим старшим братом, — отвечает неуверенно. — Ещё. — Он… был очень талантливым. Владел огнём. Пальцы на подлокотниках сжимаются сильнее. К нервозности подмешивается немного злости. Что, духи раздери, она хочет услышать? Что он осознаёт, что проигрывает мёртвому брату по всем пунктам? — Ещё. Он осознаёт. Каждую секунду своей жизни. — Он умер одиннадцать лет назад, — стиснув зубы, выдавливает Эйлер. Тёте Альвет этого не хватает. С прежним бесстрастным лицом она хлёстко повторяет: — Ещё. — Я не знаю! — нервно восклицает Эйлер, снова нарушая правила. — Я его совсем не знал! Он был чёртовым золотым мальчиком, судя по вашим рассказам! Внутри что-то закипает. Призрачные нити в его голове натягиваются, ухватившись за это. Эйлер почти рычит. Нельзя даже пытаться разорвать их. Нужно успокоиться. Нужно позволить. Нужно расслабиться. — Как ты к нему относишься? Прямой вопрос – и нити дёргают, вынимая на свет то, старательно пряталось там годами. — Я его ненавижу! — неожиданно для себя кричит Эйлер, едва не подрываясь со своего места. — Ненавижу! По комнате сквозит порыв тёплого ветра, раздувает волосы. Он замирает и сглатывает. Не удержать свою магию – возможно, худшее из того, что он мог допустить. Наверное, в этом и заключалась проверка: вывести его из себя, заставить вспыхнуть, чтобы убедиться, насколько он… Но родителям это невыгодно. Эйлер последний. Он единственный возможный наследник. Родители так старались ради его инициации, что ни за что бы не стали портить всё в самый последний момент. Тётя Альвет откидывается на спинку своего кресла, на её лице появляется довольное выражение. — Закончили, — говорит она с выдохом. Нити магии в комнате постепенно развеиваются. — Ты свободен. Эйлер встаёт, потом медлит, решается: — Тётя Альвет… — Карие глаза предупредительно сверкают, щурятся. Эйлер спешно исправляется. — То есть, госпожа Катеросс, простите… вы расскажете родителям о моём… последнем ответе? Он сам всё ещё кипит, но не спросить не получается. Неизвестно, разозлятся они или нет, однако лучше уточнить, знать заранее, к чему готовиться. Тётя смотрит в ответ с лёгкой усмешкой и лёгким же движением кисти отправляет за дверь. Ужин проходит так же, как завтрак, за исключением того, что дядя Арно, стоит только Эйлеру появиться в зоне видимости, ловит его за предплечье и пускает неприятный магический холодок вверх по руке, через плечо до лица. Губа шипит и исцеляется, Эйлер шипит ей в тон и бормочет слова благодарности. Больше к нему никто не обращается, значит, тётя Альвет или не сообщила остальным о его результатах, или они оказались приемлемыми. В груди немного расслабляется тугой узел. Уже позже, лёжа в постели, Эйлер долго не может уснуть. Он должен, завтра важный день и никак нельзя провалить его, как сегодня, только из-за недосыпа, но стоит только закрыть глаза, как в темноте снова видится то подземелье, а в ушах звучит пронзительное «Разбей!», от которого до глубины костей тут же пробирает жутью и льдом. В тишине раздаётся жалобное ворчание желудка. Эйлер переворачивается на спину и шумно выдыхает в потолок, накрывает ноющий живот ладонью. На ужин снова была только половина порции, и литр воды не смог заполнить сосущую пустоту. Ничего, завтра вечером это закончится. Эйлеру с детства твердили: сила не даётся просто так, перед инициацией тело должно пострадать. И вообще стоит быть благодарным, потому что к его поколению правила смягчились, маги прошлого могли поститься перед церемонией месяцами, обходясь водой и хлебом. При мысли о церемонии мысли невольно переключаются на другое. На то, о чём и без того говорят все вокруг: предыдущая инициация, проведённая в этой семье одиннадцать с небольшим лет назад. Вернее, тот, для кого она проводилась. Эйден Ингларион. Его мёртвый брат. Эйден был не просто идеальным наследником, нет, он был настоящим подарком небес. В его жилах, как и в жилах матери, текла редчайшая драгоценность – огонь, и на него делали ставку все без исключения члены семьи. И он уже считался бы подарком, даже если бы высекал всего лишь искру, но он и здесь превзошёл самые смелые ожидания. Говорят, его огонь был так же силён, как огонь матери. Ему пророчили великие дела, готовили лучшее место при императорском дворе и практически вся знать предвкушала знакомство с ним. А он умер в восемнадцать лет в результате несчастного случая. В тот день дом Ингларион пал. Фигурально, конечно, но смерть Эйдена существенно уронила престиж. Хорошо, что у родителей был второй шанс. Завтра, на церемонии и после, их все будут сравнивать. Это неизбежно. У Эйлера хорошее воображение, он уже сейчас может живо представить все острые оценивающие взгляды и тихий гул, с которым весь свет будет обмениваться мнениями. И, как пить дать, ни единого раза чаша весов не качнётся в его сторону. Это будет паршиво, но с этим тоже можно смириться. К этому Эйлер привык. Он практически не помнит брата, но его призрачный образ, кажется, всегда где-то рядом. Даже забавно. Зубы сжимает злость, а скрипит эмаль Эйлера. После смерти он всегда рядом, а вот при жизни не удостаивал и словом. Вечно был занят, чтоб его, всегда в занятиях, делах, настоящий золотой наследник, гордость дома… Слишком важный, чтобы обращать внимание на младшего брата, который мог похвастаться только слабым сквозняком. Но таланты не только возвышали, но и обязывали: Эйден обязан был быть лучшим абсолютно во всём. И он был. Часто тренировки настолько истощали его, что он едва мог ходить от слабости или боли в мышцах или и того и того вместе. И Эйлер помнит, как смотрел на него со слезами на глазах и мечтал, чтобы от брата наконец все отстали: «Разве он мало отдаёт?!» От этого неожиданного воспоминания мысли Эйлера спотыкаются. Он хмурится, пытается копнуть глубже. Откуда… откуда оно взялось? Злость гаснет, на её месте остаётся растерянность и недоумение. Эйлер усиленно думает, напрягает память, но так и не может уловить этот призрак. Не воспоминание даже, слишком громкое слово, а так, скорее, ощущение… То, что трудно облечь в слова и что не влезает в картинку. Ощущение, желание, будто не привязанное к конкретному моменту. Но Эйлер точно знает, что у это невозможно. Они с братом не были близки, не общались. Так зачем ему желать чего-то подобного? Только приёмы пищи, на которые собиралась вся семья, только праздники – и нигде, ни в одном воспоминании Эйден не говорит с Эйлером, а Эйлер не думает об Эйдене. Голова начинает болеть, ещё больше, чем утром. Эйлер с болезненным стоном зарывается глубже в подушки и принимается за дыхательную медитацию. Если завтра придётся следить за маскировкой не только шрама, но и синяков под глазами, будет плохо. К счастью, вскоре он отключается.

***

А с самого утра, без завтрака, начинается подготовка. Эйлера гоняют по всем положениям церемонии, проверяют знание всех прописных истин и чего-то посложнее и даже требуют ответить на вопросы светского этикета. Волнуются, что опозорит всех, что ли… К обеду Эйлера одевают в частичный церемониальный костюм: белый, голубой и золотые цвета, колючая вышивка, плотно облегающий шею высокий воротник и пышные кружевные манжеты. Остаток облачения – голубую с золотом мантию, волочащуюся по полу, украшения-амулеты и остальное – должны добавить перед самой ответственной частью. Эйлер без проблем оделся бы сам, но мать ему, видимо, не доверяет, поэтому пришлось расслабиться и отдаться в объятия чужих магии и вкуса. Он чувствует себя неповоротливой куклой, тем более что в этих брюках с высокой талией испытанием становится даже глоток воды и глубокий вдох, не говоря уже о попытке сесть. Гости тоже начали прибывать с самого утра. Телепорт во внутреннем дворике вспыхивает синим с удивительной частотой. Эйлер малодушно рад, что встречать всех положено не ему, а тётям и отцу. Мать в это же время перепроверяет готовность дома и кухни. Все ещё надеются, что будет император. Эйлер в этом всё ещё сомневается, но молчит. Ему, в сущности, всё равно. Что с императором, что без, поджилки трясутся у него одинаково. Когда времени остаётся совсем мало, дверь, успокаивающе скрипнув, открывается и впускает мать. Горничные, присев в поклоне, бесшумно исчезают. По Эйлеру скользят холодные бесстрастные глаза, цепляясь за каждое несоответствие. Их много, наверное. Есть только пара минут, чтобы выдохнуть. Однако мать молчит долго, тишина густая и тянется. Эйлер глубоко вдыхает и выдыхает, прикрывает глаза и касается пальцами предплечья. Не царапает, нет – нельзя повредить тонкий материал рубашки, – только потирает. Эйлер дышит, но напряжение никуда не уходит. Напротив, оно тянет за собой злость. Зачем, ну зачем?!. Глядя на него сейчас, готового к церемонии, переносится ли она в прошлое? Вспоминает ли Эйдена, облачённого в чёрный и золотой? Как часто жалеет, что магам неподвластно время и нет возможности спасти одного сына взамен другого? С того момента прошло одиннадцать лет. Эйлер не помнит даже его лица, но каждый день напоминает ему о том, каким великим магом обещал стать Эйден со временем. А Эйлер нет. Порыв ветра, жалко свистнув, сквозняком скользит по комнате. Эйлер сжимает пальцы, силой берёт себя под контроль. Даже здесь. Распрекрасный Эйден владел пламенем, под его рукой распускались огненные цветы, вскипали озёра и самый маленький костёр мог взвиться гудящим рдяным столбом до самого неба. Так говорили. Каждый раз, когда у Эйлера выходила только слабая воздушная струйка, ему напоминали. То, что он не владел огнём, ещё могли бы простить. Но то, что он не владел не огнём, прощать никто не собирался. Остаётся надеяться только на инициацию и то, что в скрытых резервах наберётся сколько-нибудь приличное количество магии. Мать лично повязывает ему кружевное жабо, затягивает шёлковую ленту вокруг воротника, затем расправляет на его плечах тяжёлый бархат мантии. Её руки холодны даже через слои ткани, пальцы тонкие, цепкие. Эйлер не смеет под ними пошевелиться, стоит смирно, почти не дышит. — Все уже собрались, — говорит мать, надевая ему на шею тяжёлую цепь с фамильным амулетом. Голова леопарда размером с кулак рычит, сжимая между зубов большой белый камень. Пока белый, но скоро окрасится в голубой. — Ждут тебя. Альвет объявила всем, что ты готов. Эйлер выдыхает. — Я не подведу, — обещает тихо. — Разумеется, — холодно отзывается мать. — У тебя нет выбора. Не забудь про свои манеры. Она проводит подушечкой большого пальца по коже под правым глазом Эйлера. О ссадине на губе больше ничего не напоминает. Но вот шрам от ожога… он не помнит, как получил его, но залечить без следа не удалось даже дяде Арно, самому талантливому из императорских целителей. Осталось маленькое вытянутое пятнышко всегда розоватой кожи, частично заходящее на нижнее веко. На том месте не растут ресницы. Эйлер чувствует холодок маскирующих чар, которые не позволят никому разглядеть его маленький шрамик даже с расстояния в два шага. Наверное, будь воля, она зачаровала бы ему и всё лицо целиком. На матери чёрное одеяние и чёрная мантия, по плечам стелются гладкие светлые волосы. Эйлеру трудно выносить её прямой взгляд. Предплечье покалывает. В голову словно лезет последний вопрос тёти Альвет. — Э… он правда был лучше? — спрашивает осторожно. С тонких, вечно поджатых губ срывается тихий вздох. — Да, — припечатывает короткий ответ. Эйлер никнет, но его подбородок вдруг поднимают пальцем. — Но ты хорошо справляешься. Продолжай в том же духе, и дом Ингларион снова займёт своё место. Сердце от неожиданности подскакивает, а потом принимается медленно таять, как забытое масло, стучит, разгоняя кровь. На губах тоже растекается робкая улыбка. И жжение в руке утихает ненадолго. Мать хмурится, заметив: — Не расслабляйся. Эйлер кивает. Да. Семья поставила на него всё, что имеет. Если он хорошо себя поставит, если понравится как можно большему количеству высокопоставленных придворных, то это вновь откроет двери всей семье. Но сначала двери открываются перед ним. По обеим сторонам дорожки пламя горит ярче, чем вчера, язычки выше. А стены… Если бы он не был так напряжён и сосредоточен, точно бы ахнул от изумления. Местами стены выглядят как раскалённая лава, из ярко-алых раскалённых промежутков тянутся веточки липы. Все молодые и нежные – от жара, едва развернувшись, они тут же сгорают и сразу же проклёвываются вновь. Стиль совместной работы матери и тёти Эрж. Но Эйлеру не до стен. Несколько мгновений он позволяет себе задержаться на самом пороге зала, всей кожей чувствует магию, пронизавшую всё пространство. Полный зал. Ни одного свободного кресла, на каждом по чьей-то макушке. Эйлер одним коротким действием выпускает из лёгких всех воздух и делает первый шаг. Всё равно подготовиться больше не сможет. Язык липнет к нёбу, ноги ниже колен не ощущаются вообще, но идут чётко, не сбиваясь, не уходя в сторону, ни в кого не врезаясь. За спиной развевается мантия, искрится в наполняющей зал магии, мягко колышется. Родители в нескольких шагах позади, мать в чёрном, отец в голубом, шагают торжественно. Эйлер хотел бы обернуться, увидеть их лица, но заставляет себя смотреть вперёд, прямо на покрытые ковром и огнём ступени на помост, где уже ждёт высокий сухой старик, императорский церемониймейстер. Кровь шумит в ушах, торжественные слова почти не слышно, они врываются в сознание отдельными импульсами. — …важный момент… Да. Настолько, что слышать об этом уже невыносимо. Несмотря на голод последних дней, желудок будто расширился и сдвинулся куда-то вверх. Эйлер сглатывает тошноту, концентрируется на воздухе вокруг себя. — …Собрались лучшие люди, чтобы засвидетельствовать вхождение во взрослую жизнь нового мага!.. Действительно. Родители стоят по сторонам ступеней, смотрят на гостей. Император на самом деле явился. Эйлер подавляет удивлённый вздох, когда ловит на себе его взгляд, почтительно кивает – большего позволить себе не может, не сейчас. С молодого лица тёмные глаза глядят не так тяжело и сурово, как с портретов, наоборот, император приветливо улыбается и кивает в ответ. Он сидит в центре первого ряда, не на простом кресле, на красивом троне со спинкой в виде дракона и подлокотниками-крыльями. И всё же Эйлер искал не его. Глаза бегут по лицам собравшихся, цепляются за знакомые, перебирают, ищут, ищут… Да! Мейс сидит в третьем ряду, рядом со своей матерью, каштановые волосы рассыпаны по плечам. Выглядит скучающей, но уголок губы тянется в улыбке, когда она понимает, что Эйлер смотрит на неё. А Эйлер сияет ей в ответ, и только многодневные тренировки заставляют его руку остаться в прежнем положении внизу, а не взлететь в нелепом махании. Горло пережимает от чувств, которые нельзя выразить, и если бы ему нужно было сказать свою клятву сейчас, ничего бы не вышло. Церемониймейстер говорит и говорит. Наверное, даже лучше было бы, если бы его роль и сегодня исполняла мать. Её рублёные короткие фразы, по крайней мере, не затянули бы давным-давно знакомую всем пьесу. — …осталось последнее: произнести торжественную клятву. Но перед этим поздравим фенна Эйлера с его праздником и поприветствуем в наших рядах!.. Аплодисменты. Эйлеру неуютно и странно, непривычно, когда столько глаз смотрят только на него. После того, как семья не сохранила Эйдена, количество публичных мероприятий и выходов в свет резко сократилось. Если кто и ездил на приёмы, то родители или (гораздо чаще) только мать, а Эйлера не выпускали даже в город. Чем реже он покидает поле зрения, тем меньше у него шансов пропасть. А теперь… Клятва. На негнущихся ногах Эйлер подходит к церемониймейстеру, обеими руками тянет ему фамильный медальон с белым камнем. Теперь ему нужно громко произнести давно заученные слова, а затем и те самые, которые пропустил на репетиции вчера. — Я, Эйлер из дома Ингларионов, понимаю, что магия, текущая в моих венах – это огромная привилегия и огромная ответственность. Я принимаю её и осознаю, что моей обязанностью с этого дня и до конца моей жизни будет служение моему обществу и императору. Параллельно словам Эйлера старик начал что-то бормотать. Камень в их руках светится. Сначала едва заметно, а затем всё ярче, ярче, и к концу короткой речи на него уже невозможно смотреть. Эйлер задерживает дыхание. Амулет резко гаснет, но его цвет уже не тот. Он должен был стать голубым. В его руках белый камень должен был стать голубым. В цвет воздуха, его главной стихии. Но камень чёрный. Чёрный – цвет пламени. Чёрный – цвет матери. Нет, великие духи, только не это! Если стихия испытуемого слаба, амулет показывает ведущую стихию одного из родителей. Разумеется, он показал огонь матери. Эйлер опускает голову, рука, в которой по-прежнему сжат амулет, мелко дрожит. Все смотрят на него, царит молчание, в этой тишине он может слышать, как рушатся надежды всей семьи. Церемониймейстер прочищает горло и слегка касается локтя Эйлера. Тому чудится в этом жесте некая попытка успокоить. Верно, нужно продолжать. — Я клянусь использовать всю магию, которую знаю в своём теле, на пользу своего общества и императора. С этого момента и навсегда, — выдавливает Эйлер сквозь комок в горле. Что-то внутри сильно-сильно, до боли, сжимается, перекрывая дыхание, а затем выстреливает из Эйлера во все стороны. Он не видит, а чувствует, что на мгновение стал эпицентром сильнейшего из всех когда-либо созданных им импульсов, который задувает волосы всем гостям и заставляют огоньки на коврах пошатнуться. А затем Эйлер впервые в жизни чувствует себя таким свободным.