Часть 2

Приём кажется бесконечным. Произнести клятву и изменить цвет амулета мало, потом приходит время общения с гостями, улыбок и поклонов, дежурных ответов на дежурные поздравления и внимательных взглядов со всех сторон. В какой-то момент в распахнувшиеся двери влетели столы с закусками и угощениями и выстроились вдоль стен, ароматы блюд текут в воздухе, дразнят. Живот сводит болезненной пустой судорогой, но времени отойти от гостей нет. Эйлер с тоской косится на тарелки, которые то и дело проносят мимо него более удачливые люди, и глотает слюну. Ничего, осталось потерпеть только несколько часов. Потом можно будет лечь спать, а утром его ждёт настоящий завтрак. Или даже что-то получше. — Благодарю за поздравления! — Я крайне польщён, что вы нашли время присутствовать на моей церемонии. — Разумеется, я приложу все усилия, чтобы оправдать возложенные на меня ожидания. — О, вы слишком добры, спасибо, конечно, я очень ценю ваш совет. А потом появляется император. Совершенно неожиданно возникает перед глазами, когда Эйлер отходит от очередного гостя, и толпа почтительно расступается перед ним. В горле мгновенно пересыхает от волнения. Несколько секунд Эйлер, растерявшись, смотрит в тёмные глаза перед собой, забыв на время про правила, затем глубоко вбитые за годы жизни манеры просыпаются, и он кланяется как подобает, нервно шарит взглядом вокруг, но не находит никого. Вокруг него и императора образовался круг пустого пространства, все держатся на расстоянии. Кто-то должен представить его. Эйлер не знаком с императором, по всем церемониалам рядом с ним должен быть кто-то, кто поручится за него и представит правителю. Но никого нет. — Поздравляю, Эйлер, — говорит император. Его голос звучит теплее, чем Эйлер мог себе представить. — Твой большой день. — Благодарю, Ваше величество, — бормочет Эйлер в ответ, с трудом удерживаясь от того, чтобы не начать растерянно оглядываться. Почему мать не возникла у него за спиной, как верный хранитель семейного благополучия, которое он постоянно угрожал нарушить? Сейчас как раз нарушает, однако она стоит где-то там, среди остальных, бросив его одного. — Прошу прощения, я, кажется, не представлен вам должным образом. — Ты так вырос с тех пор, как я видел тебя в последний раз, что я начинаю чувствовать себя старым, — усмехается император и скептически изгибает бровь, когда видит на лице Эйлера удивлённое выражение. — Не говори, что не помнишь. Эйлер замирает. Лицо медленно нагревается от смущения. Как сказать, глядя императору прямо в лицо, что он совершенно, совершенно не помнит, чтобы когда-либо встречался с ним? Возможно, это было очень давно, когда-то в раннем детстве, но тогда разве не было бы очевидным, что маленький ребёнок не запомнит?.. Но что, если император считает, что Эйлер должен был запомнить встречу с ним, несмотря ни на что?.. Что ему должны были рассказать и подготовить? Вообще-то, так и есть. Сердце болезненно сжимается от паники. Если он признается, будут ли проблемы у матери? Наверняка будут. С другой стороны, она могла бы его предупредить, она же работает во дворце, она же служит императору, она же должна знать… Предплечье колет, и приходится использовать все силы, чтобы не вцепиться в него второй рукой. Император продолжает смотреть на него, ожидая ответа, с прежним открытым выражением лица, и Эйлер, сглотнув, решается на правду. — Прошу прощения, — говорит он, склоняя голову. — Боюсь, я действительно не помню. Мне очень жаль, Ваше величество. Взгляд императора странный. Он качает головой, светлые волосы, до того заправленные за уши, падают на виски. — Тебе было семь, когда мы виделись в последний раз. На, — он делает крошечную паузу, в которой уголок его губы дёргается, — похоронах твоего брата. Вы с ним похожи, кстати. Вот опять. Снова. Его чёртов мёртвый брат. Даже на первой встрече с императором тень идеального наследника отбрасывает тень ему на лицо, скрывает и смазывает черты. Он всегда Эйде… ах, простите, Эйлер! Даже в свой день. Эйлер игнорирует горький привкус во рту, заставляет себя слабо улыбнуться. — Простите, но я не был на похоронах своего брата. Император вскидывает брови. — В самом деле? А Эйлер… не уверен. Теперь нет, когда она него смотрят с такой уверенностью в зрачках. Эйлер не помнит. То есть, он не помнит похорон. Это значит, что его на них не было, не так ли? Ему было семь, он должен был бы запомнить, но в голове всегда чёрная дыра, когда кто-то ненароком упоминал эту тему в разговоре. Эйлер знает, что брат погиб осенью, но это всё. Он вообще очень мало помнит из периода до восьми лет. Может, и не зря его дурачком считают?.. Видать, мозги совсем плохо работали, и не удивительно, что все ставки до единой были сделаны на старшего сына семьи. Он грустно улыбается этой мысли. Не повезло, простите. Но почему император говорит, что Эйлер там был? Какой смысл ему лгать? Только если подшутить, но он взрослый, он император, он… Эйлер вдруг застывает. — Шёл дождь, — говорит он не своим голосом. Перед глазами шумят ленты воды. — Сильный. Зонты. Белые накидки… Он не может вспомнить большего – начинает раскалываться голова. При каждой попытке проникнуть в плоскую картинку глубже, оглядеться там, в центре лба будто проворачивается толстенный шуруп, но он вспомнил! Совершенно ошеломлённый, Эйлер многократно моргает, глядя в лицо императора. У того на губах грустная улыбка. — Верно. Дождь… Люди говорили, столицу смоет. Может, это было бы и не так плохо. — Последние слова императора Эйлер едва может разобрать, настолько тихо, наравне со вздохом, он их произносит. Эйлер не успевает задать уточняющего вопроса – его желудок скручивает очередной болезненной судорогой, раздаётся громкое урчание, и краска заливает лицо до корней волос. Император улыбается немного шире и хлопает его по плечу. — Я смотрю, ты готовился усердно? Он делает небрежный жест в сторону, не глядя, и какой-то маг воздуха немедленно подаёт ему серебряный поднос с закусками. Поднос балансирует между ними безо всякой поддержки, не дрожа и не раскачиваясь. Хватая с разрешения императора маленькую корзинку с кремом и морским гадом, Эйлер немного завидует: такого уровня ему ещё не удавалось достичь. Впрочем, возможно, удастся позже, теперь, когда его резерв должен раскрыться полностью. Они обмениваются ещё парой ничего не значащих светских фраз. Эйлер чувствует себя невероятно скованным под взглядом этих тёмных глаз, которые, несмотря на улыбку и лёгкий тон, не покидает какое-то тяжёлое печальное выражение, а император смотрит так, словно пытается что-то разглядеть – и не может, и это его очень, очень разочаровывает. В какой-то момент, пока ситуация не превращается из неловкой в катастрофическую, кто-то из свиты императора подходит к нему со спины и шепчет что-то на ухо. Вздохнув, император кивает и объявляет, что ему нужно возвращаться во дворец. В тот же миг кольцо сужается, вокруг тут же возникают сопровождающие и слуги, гул голосов тех, кто ещё не успел сказать свои пару слов Эйлеру и спешит это сделать теперь, сливается в ушах. Голова болит всё сильнее. Эйлер кивает и удерживает на губах вежливую улыбку, а мать, крепко держа его за плечо, подталкивает вслед императору. Точно, как хозяин вечера, он обязан проводить. Хозяин вечера. Если бы у него были силы, он бы посмеялся. Свежий, чуть прохладный воздух снаружи кажется самым желанным глотком успокаивающего бальзама. Он омывает виски, лоб, немного унимает боль. Эйлер глубоко медленно втягивает его носом, наслаждаясь каждой микросекундой. Пахнет влажной землёй и зеленью, на листьях растущих возле крыльца кустов виднеются крошечные прозрачные капли. — Дождя ведь не обещали, — удивлённо говорит кто-то из гостей, вышедших проститься с императором, глядя на небо. Тучи посветлели и начали расходиться, кое-где между ними уже проглядывает тёмная чистая синева. — Больше не будет, — сухо бросает император, передёрнув плечами. Тут, на улице, свежо, но не холодно, однако на плечи императора немедленно набрасывают тёплый плащ. Это лишнее – в этот же момент подают экипаж. Карета, покрытая чёрной эмалью, расписана золотыми вензелями и белыми лепестками, появляется беззвучно и, разумеется, её не тянет никакая сила, кроме силы магии. Следом за ней появляются другие, не такие большие и роскошные – для придворных. Эйлер заворожённо следит за их плавным движением, пытаясь представить, какой силой обладает тот маг, что удерживает в воздухе хотя бы один экипаж столько времени. Или, скорее всего, маги. Отец мог бы поднять такую тяжесть в воздух, но провести весь путь от имения до королевского дворца? Так что королевскими экипажами точно управляет целая команда воздушных магов, причём весьма сработанная, чтобы перехватывать ноши друг друга без единого толчка. Император – его зовут Старк, некстати всплывает в обхватываемой болью голове – небрежно кивает на прощание всем провожающим и скрывается за дверцей с затемнённым стеклом. Ещё через минуту вся вереница парящих карет исчезает за воротами поместья. Могли бы воспользоваться телепортом, но, кажется, покрасоваться было нужнее. Или император хочет лично посмотреть город… Рука на плече снова сжимается, тянет назад, в шумный пёстрый зал. Не Эйлерово дело – думать о планах императора. Он возвращается обратно, готовится снова улыбаться, кивать и фальшиво радоваться лицам тех, кого даже не знает. Но от этого его неожиданно спасает кузен Мицель, старший брат Миры. — Устал? — Он кивает в сторону улицы, ловко и незаметно пятясь к колонне, в тени которой можно немного передохнуть. — Да, — честно отвечает Эйлер. Ближайшие подносы с закусками стоят слишком далеко, а в своём воздухе он не уверен. Если рассыплет еду по полу, мать совершенно не обрадуется, будет скандал. Мицель фыркает. — Придётся запастись терпением. — Да иди ты. — Хорошо ещё, что дождь прошёл. На улице хоть посвежело. …косые ленты ледяного дождя… скользкое месиво под ногами… болезненный крик в горле… острые твёрдые пальцы, впившиеся в загривок… синяки останутся… вспышка… Вспышка боли резко возвращает обратно. Эйлер покачивается, чтобы не упасть, приходится коснуться ладонью колонны. Камень прохладный и чуть шершавый, это немного отвлекает. В конце концов Эйлер концентрируется достаточно для того, чтобы говорить, и хочет задать вопрос, но прежде, чем он успевает, Мицель, внимательно разглядывающий толпу, вдруг ухмыляется и украдкой указывает куда-то в сторону особенно большой компании: — Смотри-ка, а жемчужинка-то осталась. Эйлер поворачивается в ту сторону, хотя уже догадывается, кого увидит. И действительно: в центре поклонников и поклонниц, как всегда, сияет улыбкой принцесса Сиа – младшая сестра императора и по совместительству первая красавица двора. В какой-то степени они с братом противоположности: его глаза тёмно-карие, её – ярко-голубые, его волосы светлые, её – тёмно-русые. И всё же что-то общее неуловимо прослеживается. Может, безупречная осанка, может, непроницаемая улыбка, которой они встречали все светские разговоры. Рядом с принцессой, надутый, как индюк, стоит её муж, лорд Гирит. Эйлер знает о нём мало. На самом деле, знает только одно: Гириты заняли место, которое должны были занять Ингларионы – место за правым подлокотником императорского трона. Принцесса Сиареста должна была стать женой вездесущего Эйдена и соединить правящий род с огнём, но не случилось. Ингларионы не сохранили свою молодую искру, и Ингмар Гирит поднял престиж своего дома на небывалую высоту. Эйлер не представляет, как, но ему предстоит с ним сравняться. — Её сыну недавно исполнилось десять, я был на празднике во дворце, но посмотри, какая она красивая, — благоговейно выдыхает Мицель, качая головой. — Если бы я только был старше, эх… Эйлер смеётся. Мицель старше всего на три года. На момент свадьбы принцессы и Гирита ему было лет четырнадцать, а ей девятнадцать. Разница в возрасте слишком велика. Принцесса прекрасна, даже несмотря на свою особенность в виде шестого пальца на левой руке (люди говорят, в сочетании с безупречным лицом и фигурой, эта деталь очаровательна и придаёт дополнительных сил печатям земли), но взгляд Эйлера соскальзывает с неё и следует вдоль стен, подальше от шумных компаний. Она не любит балов, не любит приёмов, не любит… Нашёл! Мейс действительно стоит в отдалении, прижавшись лопатками к стене, одной рукой неспешно болтает по кругу бокал, а другой поправляет наброшенную на плечи синюю накидку. Эйлер переступает с ноги на ногу, не уверенный, стоит ли подойти, а если стоит, то с чего начать разговор. — О-о, — тянет Мицель понимающе, — вы уже говорили? — Нет, я… — Так подойди. Она сама разговор начнёт – поздравления и всё такое. А если продолжишь стоять здесь, то тётя Эйрасса будет не очень довольна. А вот это звучит как настоящий аргумент. Когда он подходит, Мейс лениво улыбается и салютует бокалом, не отрываясь от стены. Эйлер с опозданием понимает, что подходить всё же не стоило: вблизи он видит, как отражается свет в её тёмных, по лисьи вытянутых глазах, видит, как от распущенных каштановых волос свет отражается серебром, и всё остальное становится как-то неважно. На мгновение отступает даже головная боль. — Поздравляю, — тянет она и делает глоток. — Кстати, отличное вино. — Спасибо, да… это тётя Эрж привезла, из её виноградника, наверное… — Удобно управлять землёй, наверное. Сам решаешь, насколько хорошим будет твой виноград. С ней Эйлер мог бы стоять там хоть до утра, плевать на голод и голову, на начавший натирать воротник… но в самый неподходящий момент ближайшая свеча вдруг вспыхивает ярче, цвет пламени меняется на ярко-синий, и внутренности снова собираются в комок. Зачем кричать через весь зал, привлекая внимание, или идти самой, покидая приятную компанию, если у Эйрассы Ингларион есть внутренний огонь и несколько тысяч свечей? — Кажется, тебе пора, — вздыхает Мейс. Эйлер обречённо кивает. Приём заканчивается далеко за полночь. В свою комнату Эйлер буквально вползает и неизвестно каким чудом стоит прямо, пока с него снимают церемониальный наряд. А потом, едва умывшись, он падает в постель и уже не может сдержать стона наслаждения. Вообще-то у него жёсткий матрас (полезно для спины и чтобы осанка была ровной) и тонкое одеяло (нельзя нежить тело), но именно в этот момент они ощущаются как лучшее из того, что могло быть создано для сна. Сейчас, когда он наконец-то остался один, наедине со своими мыслями, перед самым сном, Эйлер пытается заглянуть внутрь себя: в тот самый резерв, который был скрыт в его теле годами, который освободили сегодня, ритуалом и клятвой. Ему кажется, что что-то там он видит, какую-то тёплую пульсирующую глубину, однако прежде, чем ему удаётся её рассмотреть, он засыпает.

***

Косые ленты ледяного дождя бьют, как пощёчины. Небо низкое, чёрно-сизое, бездонное. Земля под ногами размыта, ноги вязнут, скользят при каждом неловком шаге. Дворцовые маги воды пытались остановить потоп, но так и не смогли. Гроб стоит на высоком постаменте, сложенном за ночь из дубовой древесины. Вокруг разложены белые цветы – крупные и мелкие, они густым плотным венком огибают гроб. Они были красивыми, сейчас же примяты водой и кажутся увядшими. На рассвете дождь немного стих, тогда всё и готовили, но, едва прибыли гости, небеса разразились с новой силой. В гробу Эйден. У него очень бледная кожа: прозрачные до голубизны веки и синие губы. Чёрные волосы зачёсаны на левую сторону, руки сложены на животе. Это так неправильно… Эйлер не может ответить, почему, не знает, как объяснить. О старшем брате он не знает ничего, ничего, но видеть его мёртвым?.. Это неправильно настолько глубоко, что сердце сочится кровью. Вокруг так много людей. Все надели белое на тело и скорбные выражения на лица. Приехали люди из императорского дворца – они в традиционном чёрном, но с белыми накидками. Держали мать и отца за руки, промакивали глаза платками. Император тоже тут – стоит, смотрит исподлобья. Над всеми присутствующими раскрыты белые зонты, но только не над ним. Над его головой лишь плачущее низкое небо. Длинные одежды напитались водой, тяжело колышутся под потоками воды, длинные светлые волосы липнут к щекам, и он вообще сейчас мало похож на императора. Эйлер стоит в первом ряду, рядом с тётей Эммен. Родители чуть в стороне, у самого гроба. Мать поднимает дрожащую руку, шевелит пальцами, вода гасит первые голубые искры, но это мать. Её огонь силён. Так силён, так силён, так силён, что загорится даже под проливным дождём. Загорится. — Нет! — кричит Эйлер и рвётся вперёд. — Тихо, — шипит тётя, хватая его за шею и дёргая назад. Твёрдые острые пальцы впиваются в загривок, давят, придавливая. Эйлер горбится от их силы, под ледяной водой неба обжигающе горят слёзы. Искры становятся больше, уже похожи на язычки пламени. «Мама, не надо!» Он хочет кричать словами, но не может, может только хватать ледяную воду губами, ощущая странную сосущую пустоту внутри. Эйден не мог умереть. Они все ошибаются. Эйден не мог умереть. Нет-нет-нет. Эйлер ничего не знает о старшем брате, но почему-то в голове одна только мысль: почему они не оставят его в покое? От него осталось только тело, бледное, пропитанное непрекращающимся дождём, утопающее в цветах и саване. Почему они хотят забрать и его?.. Огонь вспыхивает с шипением и треском. Злой, синий, прерывистый, борющийся с противоположной стихией. Но пламень победит воду. Мать всегда побеждает. Он кричит наконец и рвётся, отталкивает руку тёти, скользит на грязи и падает на колено, поднимается, а напряжённые слабые связки продолжают извлекать самый громкий вопль за всю свою жизнь. Гроб, объятый синим пламенем. Женские руки, питающие его. Окаменевшее лицо императора, с которого капает вода. Вспышка.

***

Эйлер просыпается с криком на губах. Постель горит. Рыжее пламя ест одеяло, кусает кожу, и оно везде. Такое яркое, что заслоняет собой всё остальное, слепит глаза. Эйлер вскакивает, пытается отшвырнуть от себя объятое пламенем одеяло, путается в ткани и едва не падает обратно, но в последний момент наконец сбрасывает его и сам, грохнувшись плечом и коленями, валится на пол. Ночная рубашка тоже в огне. Его языки разлизывают ткань на вороте и груди, почти достают ушей и волос. Эйлер стаскивает рубашку через голову, дрожащими руками швыряет, куда придётся, случайно попадает в комок одеяла, пламя над которым поднялось уже до половины стены. Эйлер начинает действовать раньше, чем успевает подумать. Он бросается к окну, наглухо занавешенному на ночь, вцепляется в плотную тёмную штору. Приходится дёргать несколько раз, прилагая максимум сил, но в конце концов латунный карниз поддаётся, кренится набок с громким скрежетом. Под плотной тканью пламя постепенно задыхается, дым тянет в приоткрытое на ночь окно. Когда гаснет последний рыжий язычок, Эйлер обессиленно падает на пол, тяжело дыша. От напряжения его рвёт желчью прямо на ковёр. Сердце колотится так сильно, что болью отдаётся в груди, перекрывает дыхание. Эйлер упирается покрытым испариной лбом в пол, прикрывает глаза, впиваясь пальцами в кожу груди напротив сердца, словно это способно помочь. Не помогает. Судя по свету, рассвет ещё не начался. Теперь, когда нет огня, комната наполнена ещё густым предутренним сумраком, в котором едва угадываются очертания предметов. Или, может быть, это только остатки дыма… Но даже в нём видно, в какое чёрное обгорелое месиво превратились кровать и часть шторы. Эйлер сглатывает и морщится – в сохнущем горле стоит отвратительный горький привкус, живот мучительно крутит так, что больно дышать. Голова раскалывается, будто получила по макушке обухом. Почему, почему это не только лишь ужасный сон? Как теперь объяснять сгоревшую кровать? Рубашку? Штору? Столько вещей, духи, разве мог он… Рубашка! Она тоже горела, прямо на нём! Эйлер сжимает пальцы и жмурится, качает головой. Опустить глаза – так просто. Но увидеть ожоги на теле страшно. Он ничего не чувствует, значит, пламя проняло глубоко, выжгло нервы, значит, восстановление будет мучительным и долгим, значит, родители его убьют: вляпаться так в первый же день после инициации, зная, что впереди будет много-много приёмов, общений и соглашений… Собрав остатки мужества, Эйлер опускает взгляд. Застывает. На груди расползлось большое пятно розовой кожи – и только. Не болит, не саднит, не покалывает даже. Больше похоже на след от шлепка, чем от контакта с открытым огнём. Эйлер бездумно тыкает пальцем в розовое пятно, надеясь ощутить боль, пока оно не исчезает. Исчезает. А боль так и не приходит. Из коридора слышится приглушённый хлопок закрывающейся двери. Это заставляет Эйлера вздрогнуть и вернуться в реальность. Если кто-то заглянет, если кто-то зайдёт… Снова руки действуют раньше, чем он успевает осознать: хватает со стола свечу в подсвечнике, бросает под кровать, в пятно копоти. Сердце снова гулко отзывается в подвздошье, язык липнет к нёбу, когда шаги приближаются к двери. Если это мать, если она решит поговорить с огнём, если решит узнать, что случилось… Но это всего лишь отец. Он оглядывается, вскинув брови, потом хмурится, слушая прерывистые, запинающиеся объяснения Эйлера про случайно упавшую свечу, первую попытку потушить собственной рубашкой и славно погибшей шторе. В какой-то момент Эйлер чувствует, как воздух вокруг густеет, на всякий случай делает вдох поглубже, пока ещё можно, но ничего не происходит. Отец только сухо велит прибраться и спускаться на завтрак. От сердца отлегает. Эйлер выдыхает, закрывает дверь. И только тогда впервые осознанно задумывается: что это было?? Неужели… кто-то попытался сжечь его? Избавиться таким образом? Но… Да, это могло быть выгодно младшим ветвям Ингларионов, например, ведь если у отца не будет наследника, то весь дом перейдёт к детям его брата или сестры, но почему сейчас? Гораздо удобнее было бы сделать это до инициации, когда внимание всего света не было сосредоточено на нём. И… почему огонь? В насмешку над силой, что ему недоступна? На завтраке Эйлер с непривычки теряется, нерешительно мнётся на пороге, прежде чем решается наконец занять своё место по правую руку отца, между ним и дядей Арно. Поданный завтрак хочется заглотить одним махом, вместе с тарелкой и приборами, но, конечно, это недопустимо. Приходится тянуть по кусочку, жевать медленно, крепко сжимая вилку. Челюсти работают, по языку течёт долгожданный вкус еды, а мысли лихорадочно мечутся. Даже если это попытка убийства (всё существо Эйлера противится этой мысли: пусть его отношения с семьёй оставляют желать лучшего, они не убийцы), то почему на нём не осталось ни следа? Ни единого ожога… Может быть такое, что воздух защитил его? Воздух плохо проводит тепло, и чисто теоретически, если представить, что образовалась защитная прослойка достаточной толщины… Иногда такое бывает, Эйлер слышал, если маг воздуха достаточно силён. Эта мысль вызывает только нервный смех. Это точно не про него. Может быть, в стрессовой ситуации? Или дело в инициации. Должны же были освободиться скрытые резервы и всё такое. Эйлер медленно жуёт, скользя взглядом по присутствующим за столом. Вот бы у кого-то спросить, но – у кого? Если это всё-таки покушение, то есть риск нарваться не на того человека. А учителя… не те люди, у кого хочется искать ответов. — Телепорт настроен, госпожа Ингларион, — раздаётся негромкий голос горничной. Мать царственно кивает и отсылает её небрежным жестом кисти. — Вы слышали. Уверены, что не хотите задержаться у нас ещё на несколько дней? Её голос безупречно вежливый и учтивый, но у Эйлера остаётся чёткое ощущение, что для неё самой идеальный ответ «нет» и никакой другой. Впрочем, часть родственников предпочитает не обратить на него внимания. Тётя Эрж с семьёй и так планировали остаться, а вот остальные, как и собирались, после завтрака раскланиваются. Эйлер стоит вместе с родителями, так же улыбается, жмёт руки, целует кисти и таким же – он искренне надеется – натуральным голосом заверяет, что в любой момент рад видеть любого из них вновь. Отчасти это даже правда: маленькие двоюродные племянники действительно прелесть и чудо, а дядя Арно прекрасный противник для игры в фухтур и, несмотря на свой суровый вид, умеет по-настоящему улыбаться. Редко, правда. — Что тебя беспокоит, ребёнок? — спрашивает тётя Альвет, сжав его руку в своей. Голубые потусторонние глаза смотрят, не мигая, и нити магии липко касаются разума. Эйлер отводит взгляд, осторожно отводит их в сторону, надеясь, что сделал это не слишком поздно или слишком грубо. — Снова приснился кошмар, — говорит он и ни капли не лжёт. Тётя кивает и, кажется, больше не пытается его прочитать. Она могла бы – его ментальных сил никогда не хватило бы, чтобы противостоять магу её уровня, но при всех без причин предпочитает этого не делать. Она отпускает его и отходит в сторону, к сыну и мужу, кивает отцу. Последними во вспышке телепорта исчезают мать и тётя Эрж. Их ждут при дворе на очередных важных собраниях, они должны вернуться к ужину, не раньше. Муж тёти Эрж отправляется в город, отец поднимается в свой кабинет – разбирать тысячу тысяч писем, пришедших за последние дни, а Мицель, Мира и их средний брат Мал спешат на уроки. Все расходятся так быстро, что первые секунды тишины буквально оглушают. Эйлер стоит в маленьком внутреннем дворике, слушает едва различимый шелест деревьев, доносящийся через стены и крыши, и понимает, что наконец-то остался один. Удивительно редкий момент: он один и он ничего не должен делать. В честь инициации занятия отложены на день, сегодня он предоставлен самому себе. Непривычно. Наверное, ещё и недопустимо, но… Он вдыхает глубоко, прикрывает глаза. Сердце постепенно замедляется, бьёт ровно. Вокруг циркулирует воздух, ветер в саду срывает с поторопившихся зацвести деревьев пыльцу и пыль с дороги, возносит, роняет, поднимает вновь. Его волны, шевеления, каждый крошечный поток – всё это Эйлер чувствует кожей, а ещё… Что-то мешает. Он открывает глаза, хмурится, сосредотачивается, пытается схватить ощущение за хвост, но не может. Это ощущается как… как… как множество, огромное множество мелких алых точек, такая густая рябь на поверхности сознания. Или не только на поверхности… Эйлер чувствует, что рябит ещё и что-то внутри. Резерв расширяется? Почему-то никто не рассказывал, как это должно ощущаться. «Расширяется» – и всё. Некоторое время Эйлер бродит по первому этажу, заглядывает в пустые тихие комнаты. В какой-то момент в коридоре взгляд цепляется за портрет императора. Эйлер останавливается, смотрит на слишком молодое для такой власти лицо. Сколько ему тут, лет двадцать? Из памяти лезет вчерашний разговор с ним, затем сегодняшний сон. Получается, он действительно был на похоронах брата? Видел его последний путь? Как огонь матери обратил его тело в прах? Видел, и император действительно стоял там. Но как можно было этого не запомнить? Наверное, стоило всё-таки задать вопрос тёте Альвет, пока она ещё была здесь, тем более что она сама начала разговор. Однако слишком свежи воспоминания о предынициационной проверке, когда липкие щупы её магии проникали так глубоко в голову, как он не пускал себя сам. Он заходит в очередное помещение и наконец замечает, что с его появлением горничные резко прекращают свою работу и вытягиваются, наклоняя головы. Эти наклоны ниже, чем раньше. Эйлер бормочет какие-то слова извинений и пятится обратно в коридор, закрывая перед собой дверь. Ему определённо стоит найти себе занятие. А если вернуться к вопросу того, почему же всё-таки огонь не оставил на его коже следов, то… В секции воздуха библиотеки все книги знакомы до последнего корешка. Ни в одной из них, кажется, он не встречал подробностей о встречах воздуха и огня, но никогда не бывает лишним проверить. Эйлер листает все тома, где хотя бы теоретически может быть что-то интересное, пробегается по тексту наискосок. Ничего. А ведь секция воздуха дома внушительная, у большей части Ингларионов родная стихия воздух. Дело осложняет эта странная рябь, которая то исчезает, то возвращается с новой силой. Почувствовав её снова, Эйлер раздражённо дёргает головой. В оконном стекле, находящемся сбоку, ему на мгновение мерещится вспышка чего-то рыжего. Ещё немного в таком темпе, и он не сможет вспомнить, когда у него в последний раз не болела голова. Но это подало идею. Если он не может найти что-то с одной стороны, то, может быть, стоит зайти с другой? Секция огня всецело принадлежит матери, и потому находиться там не очень уютно. Эйлер делает маленькие шаги и мысленно ругает себя, пытаясь убедить, что ничего страшного там нет и вообще ему можно там находиться. Вообще-то это правда. Формально. Никто не запрещал прямо, так что, получается, ему можно. Да. Он наследник Ингларион, теперь официально, он может зайти! Полки во всей остальной библиотеке сделаны из красного дерева, но тут – из эбенового, а большинство книг обтянуты алой кожей. Со стороны и в тусклом свете они выглядят почти как тлеющие угли. Эйлера передёргивает: слишком напоминает неприятно начавшееся утро. Он оглядывается, пытаясь понять, с чего начать. Названия… ни о чём не говорят. Некоторые вообще написаны на другом языке, и что-то подсказывает, что не во все из них можно заглядывать не огненным магам. «Об огне и остальных: как развивать другие виды магии, если в ваших венах течёт дыхание дракона?» Длинное название, покрытое облупившейся позолотой, привлекает взгляд. За неимением лучшего варианта, Эйлер тянет её с полки на себя. В тот момент, когда его пальцы касаются поверхности кожаной обложки, по руке проходит странное колющее чувство, а затем слышится негромкий щелчок. Целую секунду после не происходит совершенно ничего, а затем полка медленно выдвигается и отъезжает в сторону. Эйлер остаётся перед узким тёмным проходом с тяжёлой книгой в руке.

***

Одиннадцать крутых, грубо вырезанных каменных ступеней плотно обступают такие же грубые каменные стены, по которым тянется цепочка крошечных синих огоньков – авторский почерк. Эйлер колеблется только несколько мгновений, а затем откладывает книгу на ближайшую полку и шагает в темноту. В своё оправдание он может сказать только одно: кто бы вообще отказался на моём месте? С каждым шагом в глубину сердце колотилось всё быстрее и иступленней, каждый шорох за спиной кажется чьим-то дыханием. Вот если поймают сейчас, то точно придушат. В конце пути его встречает маленькая вытянутая комната с нависающим прямо над макушкой потолком. Камни дышат сыростью и холодом. Вернее, должны дышать. Эйлер видит поднимающийся от дыхания пар, но не чувствует никакого дискомфорта телом. Наверное, от волнения… Он оглядывается. Здесь почти ничего нет, только стеллаж в дальнем правом углу, на котором что-то вяло поблёскивает в свете синих огоньков матери. Эйлер подходит ближе, напрягая зрение в попытке разглядеть. Его сердце делает кульбит за мгновение до того, как он узнаёт лежащие на стеллаже ряды одинаковых предметов. Маленькие стеклянные колбочки идеальных овальных форм. Под слоем пыли тёплым светом мерцает перламутровая дымка. Эйлер понятия не имеет, почему, но его глаза жжёт от слёз при одном взгляде на предмет из его самых кошмарных снов. Кажется, они снова притягивают к себе его руки.