Часть 3

Несколько неровных рядов одинаковых овальных капсул. Лежат в темноте и тишине, покрыты толстым слоем пыли, из-под которой пробивается слабый мерцающий свет. Дыхание перехватывает. Именно их Эйлер видит в тех снах, после которых просыпается без капли сил, именно их чудовище с телом и лицом матери так остервенело требует разбить, что срывает голос. И они, получается, не плод его воображения?.. Эйлер тяжело сглатывает комок в горле, сжимает и разжимает пальцы опущенной вдоль тела руки. Пальцы подёргивает и колет, прикоснуться хочется нестерпимо. Но он не делает и шагу. Это желание может быть навеяно её чарами, а чары могут (должны!) задержать того, кто попытается добраться до её секретов. Эйлер хорошо знает свою мать: она бы захотела лично разобраться со взломщиком. С другой стороны, как наследник их дома, теперь уже полноправный, не должен ли он знать обо всём, что этот дом хранит? Хотя бы в общих чертах? Не должен ли он знать хотя бы о том, что в родных стенах скрыты тайные ходы и помещения! Или нет?.. Пальцы замирают над самой стеклянной поверхностью, не касаясь её – нельзя потревожить слой пыли, нельзя оставить следы. Может быть, ему только чудится, но кожа будто ощущает исходящее от предметов тепло. Эйлер качается с пятки на носок. Мать наверняка знает лучше. Если скрывает, значит, в этом есть смысл. Значит, это не его дело, значит… Он не успевает убедить себя, склонить к какой-то из сторон – из открытой двери наверху доносится звук. Воздух заботливо несёт звук к самым ушам, делает сильнее и чётче. Вернулся дядя, он раздражённо вздыхает, грузно топает по коридору. Наверное, собирается в кабинет к отцу. Эйлер встряхивает головой и бросается к лестнице. И всё же, перед тем как выйти из тайного лаза наружу, он не может сдержать долгого тоскливого взгляда через плечо. Эти светящиеся стеклянные штуки почему-то заставляют сердце сжиматься. Дом снова пустынен и тих, и у Эйлера больше нет сил в нём оставаться. Он выходит на улицу, в сад, неосознанно скребёт ногтями предплечье левой руки и изо всех сил пытается избавиться от навязчивого желания вернуться в тот тайный ход. Ветер усилился. Треплет деревья, метёт дорожки, запахи мешаются и кружат, тревожат полы одежды. Солнце ушло, на небе серые облака. Без разливающегося света сад почему-то тоже кажется неуютным. Эйлер бредёт до конца тропинки и замирает у ворот. Решётка кованая, старая – её заказывал и устанавливал ещё, кажется, первый Ингларион, а узор теперь украшает все официальные бумаги и письма, скреплённые фамильной печатью. Сквозь вензеля и головы скалящихся леопардов видно, как дорога, просачиваясь под воротами, течёт дальше, вниз – и до самого города. Из сада можно разглядеть высокие крыши и печной дым, поднимающийся над некоторыми из них. Эйлер смотрит, как тот тает в вышине. Ветер дует не в ту сторону, но воображение живо рисует себе этот запах и дымный привкус на кончике языка. Может быть?.. Эйлер, конечно, бывал в городе. Несколько раз в год его брал с собой кто-то из родителей, когда нужно было предъявить живого наследника, но никогда он не покидал пределы поместья один. Эйдена забрал несчастный случай, поэтому Эйлера, далеко не такого талантливого, берегли изо всех сил. Но нельзя ведь прятаться за их спинами вечно. Он уже взрослый. Ему восемнадцать, инициация прошла вполне успешно. И пока есть возможность: единственный свободный день упустить будет преступлением. Он так старательно убеждает себя в этом, так много раз повторяет аргументы, что удаётся заглушить голос здравого смысла, безуспешно шепчущий, что за этим последует. Дорога в город стелется под ногами, сама ложится под ногу. Ветер усилился, треплет волосы, раздувает полы плаща, однако гораздо теплее, чем Эйлер мог ожидать. Первое время он по привычке одёргивает себя, не смотрит по сторонам, только вперёд, и тщательно следит за выражением лица: оно должно быть ясным, строгим, не показывать ни единой эмоции, кроме осознания принадлежности к высокому роду. И не приведи духи – улыбаться. Но город… город выглядит не таким, каким Эйлер помнит, более живым, более ярким, более красочным. Он смотрит по сторонам, сначала украдкой, но потом вспоминает, что рядом нет никого, кто мог бы сжать плечо и одёрнуть. Он осматривается. Видит дома – с высокими острыми крышами, выкрашенные в разные цвета. В основном тут голубой, синий, жёлтый и зелёный, но, наверное, где-то можно найти и красный с фиолетовым. Нигде не будет только чёрного. Чёрный – для дворца императора и для поместья Ингларионов. Улица широкая, вымощенная тёмно-жёлтым крупным камнем, тянется прямо и виднеется далеко, иногда разветвляясь на такие же прямые ровные улочки поменьше. По обе стороны то и дело висят вывески мастерских и лавок, большинство поскрипывают и покачиваются на сильном ветру. Эйлер впитывает в себя образы флакона с фиолетовым элексиром, сапога с отклеившейся на носке подошвой, большой куриной ножки с поднимающимися от неё бледными полосками пара… Напротив харчевни Эйлер замирает, неосознанно кладёт руку на живот. Завтрак – это, безусловно, прекрасно, но он чувствовал такой голод, словно тот копился все предынициационные дни, и утолить его одним приёмом пищи оказалось невозможным. Пока он покачивается с пятки на носок, красноватая дверь под вывеской открывается, на крыльцо выглядывает женщина в сером переднике с коричневым глиняным кувшином в руке и размашистым движением выплёскивает его содержимое в канаву, тянущуюся вдоль стены. Из-за её спины тянется потрясающий тёплый аромат печёного мяса и пирога, ветер несёт его Эйлеру прямо в нос. Желудок сводит требовательной сосущей судорогой. Он сглатывает. — Эй, — через улицу кричит ему женщина в переднике, для привлечения внимания машет над головой рукой. Эйлер хмурится, смутно осознавая, что обращаются к нему, — да-да, ты, малыш со стихией ветра! Заходи! Совершенно сбитый с толку, Эйлер подчиняется. Ноги сами несут его к крыльцу, ведут по ступенькам мимо добродушно улыбающейся женщины. Внутри заведения темно и людно, шумно от множества голосов, но как-то спокойно. Густо пахнет горячей едой, так, что приходится сглатывать голодную слюну. Через три шага от порога Эйлер неловко замирает, мнётся. Что он тут забыл, духов ради… Всё равно в карманах ни гроша, смотреть город же шёл, а не харчевни. Ему на лопатку ложится тёплая небольшая ладонь, настойчиво подталкивает вперёд. Эйлер позволяет ей вести себя вплоть до стойки с широкой деревянной столешницей, потёртой от многочисленных касаний. — Садись-садись, — женщина похлопывает его по плечу и кивает на один из трёх пустых стульев за столешницей, а сама заходит за стойку и присаживается куда-то вниз, гремит посудой, видимо, ставит на место кувшин. — У… у меня нет денег, — признаётся Эйлер, застыв возле ближайшего стула, нервно поскрёб ногтем деревянную спинку. Женщина выныривает из своего укрытия, окидывает его взглядом и беспечно взмахивает рукой: — Не проблема. Ты же ребёнок Ингларионов? Я могу отправить счёт в ваш дом, какой-нибудь домоправитель оплатит. Садись. Эйлер, совершенно обезоруженный, садится. Женщина открывает дверь, скрывающуюся за той же стойкой сбоку, и кричит, что ей нужен суп. Через несколько минут из этой двери появляется девушка с высоким хвостом и таком же светлом переднике поверх тёмного платья, ставит перед Эйлером тарелку с горячим густым супом, кладёт рядом ложку и, блеснув зубами на прощание, быстро исчезает обратно. Он смотрит на блестящую, желтоватую от жира прозрачную поверхность, внутри которой угадываются кусочки овощей и мяса, и знает, что с первой же ложкой его покинут любые мысли. Поэтому медлит, вертит ложку в пальцах, решает всё-таки задать вопрос: — Как вы поняли? Его окидывают новым тёплым взглядом: — Ткань твоего плаща стоит дороже, чем половина моего заведения, дорогой. А поблизости живёт не так много высоких семей, так что… К тому же, ты в чёрном. Без свиты, значит, не с императорского двора. А значит, младший сын Эйрассы. Эйлер растерянно кивает, растирая в пальцах край плаща. Действительно. В голову толкается запоздавшая мысль: не ходить больше в город в чёрном, выбирать голубой. Так будет меньше шансов привлечь внимание, потому что, духи, ну конечно, все замечают людей в чёрном… — А про то, что у меня ветер? — Неужели просто угадала? Хотя нет, наверное, просто знает, что «младший сын Эйрассы» носит ветер. Или просто помнит, что большая часть Ингларионов ходит в голубом. — На улице так завывает, что тут слышно, а ты стоял с распахнутыми полами, открытой шеей и даже не дрожал. Так только ветер может. А у тебя сейчас суп остынет. Верно, разговоры могут и подождать. Первая же ложка течёт по горлу живительным согревающим нектаром, срывая с губ вздох облегчения. Такого он никогда не ел – на кухнях имения готовят только что-то с заковыристыми названиями, сложными составами и уж точно не из принципа «сложить всё в кастрюлю и вскипятить». Однако это так вкусно, а ещё никто не стоит рядом, наблюдая, как быстро он жуёт и с достаточным ли изяществом поднимает ложку. В столовом зале спокойно. Да, шумно, потому что столы за спиной полные, но при этом… Эйлер не менталист, не может сказать точно, но колебания воздуха несут ему в уши смех, звон приборов, и ещё звуки, от которых у матери наверняка случился бы припадок: люди со хлюпаньем втягивают напитки, чмокают, вздыхают… Хозяйка то и дело уходит из-за стойки в зал, смеётся и шутит с посетителями, возвращается, открывает дверь на кухню, откуда сразу же вырывается густой ароматный воздух. За окном правда свистит ветер, иногда ускоряясь до низкого гудения, от которого тоненько дребезжат стёкла, по полу из какой-то щели бежит сквозняк, однако Эйлеру тепло и приятно. Настолько, что напряжённые плечи к концу тарелки расслабляются, опускаются. — Спасибо, было очень вкусно, — говорит Эйлер, откладывая ложку в сторону, и с сожалением смотрит на тонкий слой бульона, оставшийся на дне, который нельзя трогать. Хозяйка, гремящая бутылками спиной к нему, оборачивается, вскидывает брови. — Уже? Вот это аппетит у вас, молодой человек. Со смущённой улыбкой Эйлер разводит руками, и именно этот момент его желудок выбирает для того, чтобы заурчать. Уже не настолько голодно и яростно, однако всё ещё слышно для окружающих. Светлые глаза напротив щурятся. — Твоя инициация была недавно? — Вчера. Женщина всплёскивает руками, разражаясь недовольным бормотанием вперемешку с указаниями своим подопечным: — Рид, жаркое мне сюда! …как так можно-то, милостивые духи… И ягодный тоже! И кусок побольше выбери, у меня тут недавно инициированный аристократический ребёнок!.. …уже не в древности же, а всё туда же!.. «Недавно инициированный аристократический ребёнок» даже не успевает моргнуть, как на столе перед ним оказываются ещё несколько тарелок, большой бокал с красным, пухнущим вишней содержимым и новый комплект приборов. Почти пустая тарелка из-под супа, напротив, со стола исчезла. Хозяйка, увидев на дне жидкости на полфаланги, снисходительно фыркает. — Что… что вы имеете в виду?.. — Эта ваша нобильская привычка – настоящая глупость, так и знай. Морить детей голодом! Чего ради? — Считается, что так в тело войдёт больше силы, — бормочет Эйлер. — Инициация освобождает твой скрытый резерв, а не дарит новый. Больше сил, чем в тебе уже есть, ты не получишь, так что голодать бессмысленно. И вредно! Столько научных трактатов уже на эту тему написали, а ты смотри, кому-то так и нравится болезненной бледностью пощеголять! Её искреннее негодование вызывает улыбку, которую Эйлер прячет, склонившись над тарелкой. Вежливо и «подобающе» было бы отказаться – мать бы не одобрила, – однако еда пахнет так дразняще, выглядит так аппетитно, что желудок продолжает голодно сжиматься. Да и матери тоже рядом нет… Разделавшись с ягодным пирогом и запив его вишнёвым взваром, Эйлер едва может глубоко дышать, зато никакого тянущего сосущего чувства в животе больше нет. Он расслабленно теряет форму, чуть не положив локоть на стол, долго выдыхает, прикрыв глаза. Тёплый воздух гладит по вискам, разглаживает лоб, отводит все звуки. Теперь, когда ничего больше не отвлекает, Эйлер снова чувствует его токи. Почти видит, как в соседней кухне над кастрюлями клубится обжигающий пар, как воздух плывёт от жара духовки… Это приятный жар. Слишком сильный, но приятный, такой, в какой хочется окунуться. Под закрытыми веками снова возникает стеллаж и эти капсулы, мерцающие в пыли. Почему они ему снятся? Почему матери в его сне так важно, чтобы он их разбил? Почему такое чувство, будто они… принадлежат ему? Нужно спуститься туда снова. Вернее, постараться узнать, какая магия может охранять эти штуки, а потом спуститься. А может быть, он нарушил какие-то незримые охранные чары и мать уже знает о вторжении?.. От этой мысли становится неуютно. В этом случае домой лучше не возвращаться… Взгляд падает на маленькие часы, почти спрятанные среди банок на одном из стеллажей напротив. Эйлер вздрагивает. — Мне нужно идти, — говорит он. — Спасибо большое, вы меня спасли. Вы сказали, что напишете ко мне домой? Скажите мне, как вас зовут и сколько я должен? Я тоже скажу дома, чтобы вам заплатили и… Его прерывают небрежным взмахом руки. Странно: мать тоже так часто делает, однако сейчас это не вызывает ни кома в горле, ни желания разодрать себе руку. — Забудь об этом. Считай это таким поздравлением. С инициацией тебя, молодой Ингларион. — Спасибо. Но… — От чашки супа не обеднею. Всё, больше ничего не хочу слышать. В этом споре Эйлер проигрывает, но покидает заведение с твердокаменной уверенностью в том, что обязательно вернётся. Чтобы отплатить за участие и, конечно, насладиться местной кухней ещё раз. И чтобы на него ещё раз посмотрели… так. «Малыш со стихией ветра». На улице полы плаща снова дёргает, раздувает. В ушах посвистывает, треплет волосы. Эйлер втягивает разыгравшийся воздух полной грудью, медленно выпускает, ощущая каждую его струйку. Всё ещё тепло, будто одну духовку он забрал с собой. Он неспешно бредёт вдоль дороги в обратном направлении, проглянувшее солнце светит в спину, удлиняя тень. Домой возвращаться не хочется. Завтрашнего дня не хочется. Завтра продолжатся занятия, тренировки, все учителя будут проверять его резерв, искать, стал ли он хоть в чём-либо лучше. А он не стал, наверное. А потом наверняка будут светские приёмы и бесконечные разговоры – не зря же родители так ждали его инициации, хотят показать всем и доказать, что дом Ингларионов всё ещё силён. В целом, он правда силён. У них же есть огонь матери. — Эй?.. Ветер доносит тихий женский голос, больше похожий на полный потрясения выдох. Эйлер останавливается, застывает мгновенно, будто прошитый насквозь опытным менталистом. В горле сохнет. Он медленно-медленно поворачивается на голос, почти чувствуя, как скрежещут суставы и сочленения. В нескольких шагах от него стоит девушка. Смотрит распахнутыми карими глазами, затаив дыхание, копна золотистых кудрей рассыпается по спине ниже поясницы. Эйлер не узнаёт её лица. — Что?.. — спрашивает он севшим голосом. Девушка смотрит ему в лицо, зрачки расширяются ещё больше. Отступает на крошечный шаг. — Утёнок?.. — Простите? Мы… знакомы? Она вздрагивает, резко качает головой и, пробормотав что-то невнятное, стремительно уходит прочь. Эйлер смотрит ей вслед, готовый поклясться, что на мгновение видел в её глазах что-то, похожее на узнавание.

***

День странный. За неимением лучшего определения Эйлер думает про себя именно так. День после инициации дан для того, чтобы лучше узнать себя, привыкнуть к новому резерву, осознать новые силы, выдохнуть и подготовиться к взрослой ответственности. Ничего про себя Эйлер не узнал, новых сил не почувствовал, нашёл только новые вопросы, которые, кажется, будут мучить его не одну ночь. Ещё и девушка эта… Эйлер её не узнал. Неудивительно, наверное, если она перепутала его с Эйденом: по возрасту вполне могла знать брата. Наверное, они похожи. Эйлер не знает точно: никакого портрета или изображения Эйдена в доме нет, чтобы проверить, но… Император, кажется, упоминал что-то об этом. «Вы с ним похожи, кстати». Даже жаль, что только внешне. Но всё-таки есть что-то более глубокое в той мимолётной встрече. То, как незнакомка его назвала – утёнком, – что-то колышет внутри, как будто это важно. Но сколько Эйлер над этим не думает, получает только привычный в последнее время тянущий дискомфорт в висках. Он пытается выбросить всё лишнее из головы, когда возвращается домой. В холле встречают только горничные – большими глазами смотрят, как он сбрасывает плащ, выжидающе косятся на двери, будто не могут поверить в то, что он правда ушёл и вернулся один. Эйлер старается игнорировать, будничным тоном спрашивает, где найти домоправителя, поднимается к нему на третий этаж. — Прошу прощения, фенн Эйлер, — учтиво спрашивает домоправитель, выслушав неровное объяснение, — куда я должен отправить деньги? Эйлер повторяет всё, что запомнил о заведении. Красноватая дверь, вывеска с куриной ножкой, потрясающе-потрясающий запах, улыбающаяся хозяйка с живым румяным лицом… Нет, названия он не запомнил. Нет, улицы и номера дома тоже. Нет, имени хозяйки он не знает. Нет, сколько конкретно он должен тоже. Да, это очень важно. Да, он говорит совершенно серьёзно. Д… нет, родители об этом не знают. Сухое строгое лицо напротив не меняется ни на черту, хотя даже Эйлер, не будучи менталистом, может почувствовать скрытое за чопорной маской недоумение. Ну и пусть. Отпущенные часы свободы стремительно утекают, скоро стрелки доползут до ужина. Оставшееся время он решает провести в библиотеке: поискать, вдруг где-то упоминаются эти странные штуки из потайной комнаты. Впрочем, весьма сомнительно. Библиотека, конечно, ничуть не изменилась: те же ровные стеллажи красного дерева, те же тяжёлые портьеры на высоких окнах. Секции огня Эйлер старается избегать. Глупо, но путь выбирает по самой длинной дуге, только чтобы даже ненароком не коснуться взглядом той самой полки. Нужный стеллаж грузно нависает над головой, широко тянется в обе стороны, тесно заставленный книгами по артефакторике. Те штуки же должны быть артефактами, да? Эйлер тяжело вздыхает, понимая, что придётся тыкать пальцем в небо. Он осторожно, с опаской, вытягивает с полки первую приглянувшуюся книгу, однако, к счастью, ничего не происходит. Происходит позже. Не с книгой связано, конечно, но стоит Эйлеру сесть в любимое мягкое кресло, стоящее в дальнем углу библиотеки спинкой к окну, и зашелестеть первыми страницами, как дверь в библиотеку открывается и через мгновение захлопывается с оглушительным грохотом. Эйлер резко выпрямляется, откладывает книгу на стол. Величественное спокойствие и мудрая библиотечная тишина разрушены хлопком двери и звуком негромких размеренных шагов. В первую секунду пальцы правой руки впиваются в предплечье левой, приходится прикладывать усилие, чтобы расслабить ладони и заставить их ровно лежать на коленях. Человека ещё не видно, книжные шкафы отделяют уголок у окна от входа, словно лабиринт, однако Эйлеру не нужны глаза, хватает слуха. Тихое, на грани восприятия, поскрипывание паркета, лежащего ещё со времён деда. Шуршание мантии, ниспадающей с плеч и тянущейся следом по полу. Незаметное позвякивание трущихся друг о друга и о кожу звеньев золотой цепи. Покачивание голубого камня, сочащегося родственной магией. Шаг. Ещё шаг. Снова. Эйлер понимает, что забыл дышать. Он делает поспешный глубокий вдох, затем ещё один. Это сейчас важно. Сквозняк касается ушей, лижет мочки, шепчет. И всё равно, когда отец появляется из-за угла, Эйлер едва не вздрагивает, хотя тот на него даже не смотрит. Останавливается у противоположного конца стеллажа, ведёт взглядом по полкам, выбирая книгу. — Где ты был? Эйлер быстро поднимается на ноги, глубоко кивает в приветствии: — Добрый вечер, отец. Я… — Лгать нельзя. Нельзя, даже если от желания сделать это язык сводит судорогой. — Я был в городе. Гулял. — Гулял. С кем? — спрашивает скучающим тоном и берёт книгу с полки, но не спешит открывать. Вместо этого задумчиво взвешивает на открытой ладони. Эйлер сглатывает. — Один. Он видит только половину лица. Видит, как бровь поднимается, собирая высокий лоб скептическими складками, как борода шевелится изломом губ. Успевает сделать глубокий вдох. Свободный лёгкий воздух вокруг густеет. Тяжелеет, лепит тело, как передержанный на огне сироп. Он ложится на лицо, как плотная маска. Дышать получается только короткими быстрыми вдохами: глубже, чем на половину груди, воздух просто не идёт. Отец наконец открывает книгу, касаясь пальцем страницы, смотрит оглавление. Эйлер сначала старается не шуметь. Собирает одежду в горсти, сжимает, трёт между пальцами, пытаясь отвлечься, думать о чём угодно другом. Это нужно просто перетерпеть. Просто потерпеть. Немного, совсем чуть-чуть… Но паника, как всегда, тянет всё на себя. Сердце колотится, гонит кровь. Вдохи становятся всё более шумными. — Отец… — Не помню, чтобы давал разрешение, — бормочет отец негромко и хмурится, вчитываясь в текст. Это никогда не длится долго. Эйлер цепляется за эту мысль, заставляет себя расслабиться, прекратить так отчаянно проталкивать в лёгкие то, что отказывается туда заходить. Посреди грудины тупая пульсирующая пробка, которую никак не пробить. — Я… я подумал, что… — Он прерывается, прикрывая на полсекунды глаза, с усилием ворочает языком: — …что те-теперь могу. После иниц… инициа… инициации. Маска на лице становится плотнее. В груди бьёт сильнее, испуганное сердце колотится, словно его трепыхания хватит, чтобы разбить барьер. В глазах мерцает: картинка то мутнеет, то возвращает чёткость. Теперь Эйлер дышит громко, надсадно, с борьбой за каждую секунду ясности. Только чуть-чуть. Скоро кончится… Отец неторопливо листает книгу, скользя по буквам, шуршит страницами, а в какой-то момент, видимо, наткнувшись на особенно интересный фрагмент, замирает и вчитывается глубже. Когда картинка перед глазами темнеет, Эйлер не выдерживает: — Отец… пожалуйста… Отец наконец смотрит на него. От тёмных глаз под сведёнными бровями разит презрением и льдом. Давление усиливается. Теперь размера вдоха не хватит даже на слово. Эйлер хрипит от испуга и паники, сердце колотится на уровне ключиц, на ресницах выступают слёзы. — Я даже не стараюсь, — холодно отзывается отец и с хлёстким звуком захлопывает том. — Сбрось. Ну же! Стоять прямо трудно. Наощупь, вслепую шаря руками, Эйлер находит стол, опирается, сворачивая что-то со звоном и грохотом, с трудом удерживает вертикальное положение. Сбросить. Да, он же может, он же должен, он же воздух, он же… Он сжимает кулак, скребёт ногтями по коже сквозь ткань, ищет свой глубокий резерв. Воздух рядом. Вот он, здесь, со всех сторон, кубометры воздуха, от пола на три метра к потолку и от стены до стены… …день едва клонится к вечеру, тени шкафов удлиняются, начинают теснить свет, девушка с тёмными длинными косами несёт латунный подсвечник в руке, рыжий огонёк дрожит от движения, его защищают мозолистой тонкой ладонью, делится пламенем, зажигает другие, фитили хлопковые, вощёные, вкусные, воск мягкий, катится крупными каплями, пахнет немного мёдом, сладкий, вкусный, рядом книги, сухие страницы, далеко, дайте дайте… Воздух не слушает. Скользит по полу, раздувает одежду, качает кисти портьер, но не помогает ни на гран. Огоньки на свечах трепещут, вздрагивают, но ни один не гаснет. По вискам течёт пот, волосы липнут, горло сипит и булькает, сжимается удавкой. Ноги не держат. Эйлер падает, почти ничего не видя, бьётся лбом в короткий ковровый ворс. Когда пространство вокруг рассеивается вновь, из глаз Эйлера брызжут слёзы. Он дышит глубоко и нервно, до боли, до самого дна наполняя лёгкие, раздувая рёбра. Кашляет и вдыхает снова, обнимает себя обеими руками. Отец возвышается совсем рядом, смотрит сверху вниз. — Что и требовалось доказать, — бросает он недовольно. Сквозь шум дыхания слова едва слышны. — Считаешь себя взрослым? Надеюсь, сейчас ты откроешь глаза. Совершенно бесполезен. Эйден никогда не вёл себя настолько безрассудно. Эйлер хочет возразить, так хочет доказать обратное, но еле держится в сознании. Лёгкие словно режет, на языке железистый вкус крови. — И да: Эрест рассказал мне, куда ты сегодня «гулял». Решил опозорить наш дом? Чтобы все в округе решили, что мы не способны накормить наследника? Эйлер протестующе мычит: — …я не… — Эйлер? — Звонкий голос Миры разбивает пространство. Сквозь трещины в помертвевшую было библиотеку снова течёт живая, настоящая жизнь. Слышно несколько неуверенных шагов. — Ты тут? Эйлер чувствует наброшенный на их угол полог тишины, скрывающий от чутких детских ушей то, что им не предназначено. — Считай, что уже поужинал. Не хочу видеть тебя до завтрака, — говорит отец напоследок, поджав губы, и отворачивается. Он выходит за пределы полога, и сквозь расстояние до Эйлера доносится его уже намного более тёплый тон: — Эйлеру немного нездоровится, милая, он у себя в комнате. Идём, расскажешь мне, о чём ты хотела с ним поговорить… Дверь мягко закрывается. Эйлер с трудом садится, соединяя колени и локти, сгорбившись, изо всех сил старается уровнять дыхание, унять головокружение, но не выходит. Он роняет лицо в ладонь, закрывает глаза. Под веками горит, а плечи вздрагивают. Чертовски, чертовски, чертовски бесполезен.