Часть 9

Образы прошлого и будущего мелькают перед глазами, сменяя друг друга, будто цветные фейерверки в небе. Она не может пошевелиться, вынужденная лишь смотреть на разворачивающееся полотно событий, где каждый её шаг имеет последствия. Информации слишком много, она появляется так же быстро, как и исчезает, словно мельтешащие летом мушки. Она видит смерть, кажется, даже свою собственную, и в тот же миг наблюдает за рождением, будто лично присутствует рядом, хотя такое, конечно же, невозможно. Видит друзей, что становятся врагами, и видит врагов, что становятся самыми верными напарниками. Миллиарды вариантов — невозможных в любых условиях, и тех, что сбудутся независимо от чьего-либо мнения и действий. И всё это остаётся в памяти, оседает где-то на задворках, чтобы в будущем напомнить о себе мутным силуэтом, предчувствием и странным знанием. Она помнит всё, что видит, но в то же время, не помнит ничего. Спроси любой о том, что происходит и что будет, она не сможет объяснить. — «Всему своё время», — шепчет до боли знакомый голос, когда переполненное сознание не может больше принимать и обрабатывать такой поток данных, и от того пытается задавать неуместные вопросы. И оборачиваясь, она видит лишь собственное отражение в мутной воде. А затем наконец-то открывает глаза. Правда, совершенно не в реальном мире. Ан лежит на жёлтых колосьях, что даже при лёгком движении неприятно щекочут голые руки, и видит лишь небо, затянутое дымкой тумана, сквозь которую едва-едва пробивается белый шар солнца. Несколько минут она глупо смотрит ввысь, пытаясь прийти в себя, и замечает несколько странных деталей, от которых становится жутковато. Во-первых, в этом странном месте не было ветра. Даже слабых дуновений. Ничего. Трава, ограничивающая обзор сверху, не сгибалась и даже не покачивалась, оставаясь подозрительно ровной. Но, даже несмотря на это, воздух не был каким-то затхлым или застоявшимся, и дышалось вполне спокойно. Во-вторых, за всё время, что девушка лежала неподвижно, никаких других звуков помимо своего дыхания она не услышала. Будто бы здесь отсутствовала хоть какая-то другая жизнь. И, в-третьих, Ан осознавала, что здесь что-то не так, но не думала, что это всего лишь сон. Уж слишком реальным казался этот пейзаж, несмотря на всю его странность. — Вот так чертовщина, — тихо ругается Шираиши, всё-таки поднимаясь на ноги. Удивительным образом трава теперь едва ли достигает коленей, что больше не мешало обзору и не так сильно раздражало кожу. Однако это не особо-то и помогло. Мало того, что туман ограничивал видимость до вытянутой руки, так ещё ничего и не было вокруг. Знала почему-то, что тут лишь поле, развернувшееся на многие верста. Память не откликается, когда хочется понять, что произошло, и как она сюда попала, упрямо молчит, оставляя разум пустым, будто чистый лист. Неужто ей теперь бродить здесь всю оставшуюся вечность? — И вовсе нет, — слышится позади собственный голос, и Ан оборачивается, инстинктивно тянет руку к ножнам, но пальцы хватают лишь воздух. Здесь-то она не рыцарь и никогда им не была. А потому и оружие носить не могла. — Боги всемилостивые, — нервный смешок срывается с губ, когда она видит вставших чуть поодаль людей, а затем рука сама тянется вцепиться ногтями в предплечье, чтобы убедиться в нереальности происходящего. — Я, наверное, сплю, да? Рука опускается и на коже остаётся несколько красных вмятинок, что через пару минут исчезнут сами, не причинив больше никакого беспокойства. Но только почему боль, острыми иглами пронзившая сердце, не исчезнет вместе с ними? Звук шагов раздаётся совсем рядом, но Ан не может поднять голову, пристыжено держит взгляд на собственных ногах и дёргается в сторону, когда по-прежнему тёплые ладони аккуратно касаются её пальцев. — Ан, — тихо зовёт призрак прошлого, пытаясь заглянуть ей в лицо, — пожалуйста, посмотри на меня. — Не могу, — хрипит та, сжимая чужие кисти с такой силой, что обычный человек начал бы плакать от боли. — Не хочу. — Ан, пожалуйста. Это важно, — но человек перед ней не обычный, если её вообще возможно назвать человеком сейчас, а потому спокойно терпит, позволив сейчас тёмноволосой сделать всё что угодно. В конце концов, она ведь виновата в том, что так и не нашла в себе силы объяснить всё с самого начала. Терпеливо ждут и сопровождающие, никак не вникая в отношения этих двоих. Они здесь не за этим. — Ты предала меня, — прерывает тишину девушка, облизывая сухие губы. — Ты предательница, Кохане. — Я знаю, — шепчет та, прикрывая глаза. Она знает, что заявление телохранительницы справедливо, но тело всё равно обдаёт волной жгучего стыда и отчаяния, являя, что муки совести можно испытывать и после смерти. Это настолько горько и по-своему несправедливо, что слёзы сами наворачиваются, заставляя запрокинуть голову и часто-часто заморгать, чтобы никто не увидел. В отличие от Ан, она не имела права плакать. — Я знаю, — бессмысленно повторяет она, медленно высвобождая свои руки из хватки, после чего аккуратно берёт чужое лицо, вынуждая смотреть лишь на себя. Шираиши хватает её за запястья, мотает головой и всячески пытается вырваться, не смотреть бы только на лицо, что успело стать самым ненавистным. — Отпусти меня! — яростно кричит она, сверкая медовыми глазами, в которых отражается такое море боли, что Кохане закусывает губу, сжимая только сильнее щёки девушки. — Отпусти меня, пока я не прибила тебя к чёртовой матери, Азусава Кохане! — Нет, — отвечает та, перемещая руки на плечи и давит на них с нехарактерной для себя силой, чтобы Ан села в траву. — Только не снова. Возьми себя в руки, прошу тебя. Давай поговорим спокойно, пожалуйста. Та сыплет руганью, бьётся в бессмысленной истерике, пытаясь побольнее задеть, лишь бы только её оставили в покое. Но только Кохане и обвинения терпит, стиснув зубы, и удары чужие принимает как должное, не позволяя никому больше приблизиться. К себе кое-как рыцаря прижав, гладит по голове и качает головой, когда ей знаками предлагают помощь. В конце концов, она же эту кашу заварила, и потому нужно самостоятельно справиться с последствиями, чтобы собственный дух упокоился с миром. И, кажется, что в этом месте без времени могла бы пройти вся вечность, прежде чем Шираиши с особой злостью утирает опухшие глаза и поднимает голову, чтобы одарить вниманием не только погибшую знакомую. — О, успокоилась наконец! — удивительно на Ан похожая, только лет на 10 помладше, девушка снимает невидимую шляпу, да весело подмигивает, почти мгновенно рядом оказываясь. — Заливать-то, подруга, ты можешь, у меня аж уши покраснели! Ещё одна копия, только уже совсем на ребёнка смахивающая, тяжело вздыхает, осуждающе взглянув то на напарницу, то на оригинальную версию. — Постыдились бы, — театрально фыркает она, но игривая улыбка проступает на лице, прежде чем кулак закроет нижнюю половину лица. Откашлявшись, приседает в идеально выверенном реверансе, о котором в своё время маленькая Ан могла бы лишь мечтать. — Приветствую Непосвящённую, — произносит она таким тоном, что у рыцаря внутри всё сжимается. — Я рада наконец-то встретиться с тобой. — Как и я! — не отстаёт вторая, только взмахивая рукой. — Заставила же ты нас помучаться! Всё никак не отзывалась и бегала от нас, будто мы тебя убить собираемся! — А разве это не так? — устало спрашивает Шираиши, переводя взгляд с одной на другую. Кохане пытается что-то нервно прошептать, но та лишь морщится и откланяется от чужой головы. События последних дней отбили любое желание общаться формально и вежливо. — Всем вокруг известно, что Святые мрут как мухи, как только закончат с собственными задачами. — Ан, — предпринимает ещё одну попытку Азусава, но в этот раз младшая копия сама её останавливает, подняв ладонь. — Всё верно, — вздыхает она, не скрывая правды. Это всё равно было бессмысленно. — Но только всё не настолько плохо, как ты думаешь. — Ведь после смерти у нас есть выбор! — весело сообщает вторая. — Или, как любят говорить смертные, «упокоиться с миром», или прожить ещё одну жизнь в качестве компенсации за преждевременную смерть! — Боги позаботились даже о таком? Как мило. Только почему об этом никому неизвестно? — А как ты себе это представляешь? «Здравствуйте, я бывшая Святая, что недавно вас спасла, а потому мне подарили возможность переродиться и прожить спокойную и счастливую долгую жизнь?» Так что ли? — Это невозможно, — уперев руки в бока, сказала девочка, которую Ан про себя нарекла «мелкой всезнайкой». В детстве она не была такой, а потому и испытывала что-то странно походящее на зависть. — Никто из тех, кто согласился на это, не имел никаких воспоминаний о своём прошлом. Даже если на глаза попались бы записи о деяниях, никто бы всё равно ничего не вспомнил. Это подстроено как раз таким образом, чтобы ничего не мешало девушкам отдыхать, а их душам набираться сил. — То есть после этого тебя всё равно не оставят в покое? — скептически поднимает брови девушка. — Звучит как-то так себе, если честно. Всезнайка только разводит руками. — А это нам уже неизвестно, — оглядевшись через плечо, сообщает «выскочка-постарше». Она больше походила на копию тёмноволосой. Только вот в её тоне больше не звучит веселье. — Ни одна из тех душ, что мы встречали здесь, не была похожа на предыдущие. Можно только предположить, что происходит после их второй смерти, но мы верим, что они просто возвращаются к началу, что сейчас люди зовут «раем». Никто из нас не был там с тех пор как… Всезнайка внезапно шикает, и гнев застывает на её лице очаровательной маской. Ан взглянув на это, наконец-то понимает, почему взрослые умилялись её приступам злости. Стоило признать, она действительно была милашкой в то время. Однако почему она столь резко прерывала рассказ? Шираиши с подозрением щурится, но ничего не произносит, решив, что может лишь спугнуть рассказчиц, если начнёт задавать неудобные вопросы. — Ох, прошу прощения, — ладонью прикрыв рот, девушка с расширившимися от удивления глазами оглядывается по сторонам, будто проверяет, что никто больше не заметил её оплошности, а затем продолжает, — заговорилась немного. О чём я? Ах да, не стоит переживать из-за того, что тебе вновь предстоит противостоять силам зла. — Тогда почему вы здесь? Это место сложно назвать раем, знаете ли. Трое Святых переглядываются, и Кохане неловко смеётся, поднимая ладони в сдающемся жесте: — Я попыталась поступить по-своему и благодаря не до конца сбывшемуся предсказанию оказалась запертой здесь. Мне с самого начала нужно было всё тебе объяснить, но почему-то я решила, что будет лучше, если ты останешься в неведении, — она вздыхает, виновато опустив голову. — Я не хотела, чтобы всё так вышло и поэтому искренне прошу прощения за всё то, что тебе пришлось пережить из-за моей неуместной самостоятельности. Ан никак на это не отвечает и даже не смотрит в её сторону. Не готова простить подобное вот так запросто. — А кто-то должен наставлять на путь истинный, ведь в мире живых никто не обладает знаниями, что могли бы подготовить Святую к её прямым обязанностям. Поэтому мы взяли на себя эту роль. — Просто кто-то очень долго сопротивлялся и не давал ничего объяснить, из-за чего необузданная сила просто попортила все планы, да? Рыцарь напрягается, видя, что этим троим вполне себе известно всё то, чем она занималась последний месяц, а потому отводит взгляд. Отглоски стыда отразились на лице красными пятнами, и пришлось постучать себе по щекам, чтобы попытаться привести в порядок разбредающиеся в панике мысли. Как много те успели увидеть? Как много знают о ней самой, и не самой праведной жизни? И разве можно вообще звать «святыми» подобных ей? Ан поднимает руки, разглядывает их, но не видит ни единого пятнышка, что могло бы указать на то, что она проливала кровь невинных людей. — Я всё ещё не могу поверить, что способна на что-то подобное, — тихо сообщает она, направляя взгляд к по-прежнему серому небу. Ёжится от резко прокатившегося по телу холода и обнимает руками колени, кладя на них голову. — Все ведь говорят, что Святые безвинны, чисты, и их деяния не могут быть порочными, ведь они никого не убивают, помогают страждущим и делают всё, чтобы поддерживать баланс в мире, — она горько усмехается. — Я уже не тяну на это звание. Вы выбрали не того человека. Вот до чего доводит история, вечно переписываемая адептами церкви. Ничего не отражается в лицах копий, когда они смотрят друг на друга. — Как же всё, оказывается, тяжело, — вздыхает та, что постарше, присаживаясь рядом с оригиналом тела и вытягивая ноги. — Мракобесие, — отзывается вторая, складывая руки на груди. — Стирать имена героинь, переписывать историю, запрещать всё, что связанно с прошлым и подвергать гонениям тех, кому просто не повезло родиться такими, какие они есть, — она тяжело качает головой и кажется, будто в её голосе проскальзывает печаль. — Отвратительно. Кохане молчит, лишь краем уха прислушиваясь к тому, что говорили её предшественницы. Ей, прожившей всю жизнь в той лживой среде, что церковь упорно навязывала всему миру, пытаясь скрыть все неловкие моменты в истории, было крайне неприятно находиться рядом во время обсуждения. Для неё эта ложь была правдой, ровно как и для Шираиши, что сейчас вообще потеряла смысл разговора между этими двумя. И то, что они жалели обделённых демонов, прекрасно при этом зная, что должна сделать Ан, было по-настоящему лицемерно. — Госпожа Лемулен, госпожа Римурин, — тон звучит жёстче, чем хотелось бы. Кохане готова стерпеть всё, что угодно, но не может оставаться в стороне, когда оскорбительные заявления касаются нынешней Верховной Жрицы. Та стала для неё второй матерью, самой главной опорой, позволившей провести детство в спокойной и счастливой обстановке. И постаравшись вернуть голосу привычную мягкость, осаждает старших, что немного увлеклись. — Достаточно. Лучше вернёмся к теме, ради которой мы сюда пришли. — Ой-ой, верно! — сидящая Выскочка хлопает в ладоши и разворачивается к рыцарю. — Милая леди Шираиши, это очень важно, поэтому послушайте внимательно…       * Она забыла. Забыла что-то чертовски важное и теперь сердце раздирало болью, руки тряслись в приступе животного ужаса, а слёзы застилали глаза, что, сколько не смаргивай — всё равно не разглядеть человека, что аккуратно сжимал её запястье. Перед внутренним взором всё ещё поле, три девушки, чьи лица уже поблекли, а в ушах — собственный отчаянный вой. Что-то страшное произошло в этом сне, горькие известия принесли ей эти девы, что, кажется, звались Святыми, а на деле — такие же, как и она сама. Но почему она ничегошеньки не помнит? Почему внутри отзывается лишь боль, что сейчас ощущается почти физически? И что она должна сделать, чтобы не допустить предрекаемого исхода событий? Потому что разум не хочет, не желает мириться, откуда-то зная, что это касается чего-то очень-очень дорогого для Ан. — Я не могу вспомнить, — невпопад стонет она, разворачиваясь лицом к женщине, что всё никак не может выйти с ней на контакт, — у меня не получается! — Боги всемилостивые, — только и может выдать Шизуку, хмуря тонкие брови. Чтобы она не говорила — её будто не слышат, словно Шираиши пребывает в лапах кошмара до сих пор. И видя, как мука исказила прелестные черты девушки-рыцаря, она берёт её за плечо и начинает аккуратно потряхивать, приговаривая: — Всё, что было во сне, пусть останется во сне. Нет ничего, что могло бы пугать вас здесь. Вы в безопасности. Всё хорошо. И Ан требуется ещё какое-то время, чтобы наконец прийти в себя и уже по-другому взглянуть на сидящую рядом жрицу. Она утирает тыльной стороной ладони глаза и запоздало склоняет голову, приветствуя Хиномори по-прежнему слабым голосом. — Ты знаешь меня? — спрашивает жрица, мягко улыбаясь, когда видит осмысленность в чужих глазах. — Мы с вами не встречались лично, но почему-то знаю, что это вы, — отвечает та, выпрямляя спину, да чуть сильнее натягивая одеяло к своим ногам. — Но это всё, что я понимаю. Не могли бы вы объяснить, что произошло, пожалуйста? Не думаю, что я самостоятельно смогла бы оказаться, судя по всему, — девушка оглядывает часть комнаты через чужое плечо, — в гостевых покоях дворца, когда помню, что изначально была на землях своего поместья. — На самом деле я должна спрашивать у вас о том, что произошло, прежде чем вы попали сюда, и так быстро, однако давайте поступим так. Помните события до того, как вы потеряли сознание, леди Шираиши? Ан моргает, уставившись в одну точку, и судорожно пытается вспомнить, что было с ней в злополучный светский вечер. — Я общалась со своими знакомыми, — пространственно начинает она, всё ещё не сводя взгляда с выбранного места. — У меня был план, который должен был разоблачить дворян, поскольку, после разговора с одной старой подругой, закрались некоторые подозрения. Они, пряча всё под шуточки, нелестно отзывались о Её Величестве и её приближённых. То, что их не страшит гнев Её Величества, лишь показывает, что у них есть надежда, что она не сможет до них добраться. Девушка вздыхает, переводя дух, и продолжает: — Я получила приглашение на вечер и подруга захотела познакомить меня с местной знатью, которая почти сразу начала задавать чересчур неэтичные вопросы, — затаённый гнев вырывается вместе с заигравшими на скулах желваками и тихой яростью в тоне, с которым Ан буквально выплёвывает слова, пытаясь закончить мысли достойно, а не вновь сорваться. Шизуку прекрасно ощущает, как закипает сила внутри чужого тела, но совершенно не боится, что та может выйти из-под контроля. Лишь лёгким движением ладони проводит от плеча до локтя, и молчаливым кивком просит продолжать. Это должно немного её успокоить, по крайней мере, Айри говорила, что должно сработать. — В итоге всё закончилось тем, что я разозлилась настолько сильно, что, видимо, сама не ощутила, как сила повлияла на окружение. Началось возгорание, и… простите, ничего не приходит в голову. Только то, что я оказалась уже здесь. — Этого достаточно, — отвечает жрица, задумчиво проводя пальцем под губой. — Вот значит как. Понятно. Ан оборачивается и выражение растерянности на её лице заставляют Шизуку улыбнуться настолько тепло, насколько вообще возможно. Хоть на своём веку она застала только одну Святую, и сидящая перед ней дезориентированная рыцарь являлась всего лишь заменой, той, что должна была закончить начинания Азусавы, женщина всё равно не могла не проникнуться к ней теми же светлыми сестринскими чувствами, которые испытывала и к кроткой Кохане, и к своей родной Шихо. Хоть и не затмить визжащие о лицемерии голоса в голове, она должна оказать любую поддержку для ещё пока Непосвящённой, чтобы хотя бы её путь был проще, чем у остальных. — Богам было угодно, чтобы мы с вами всё-таки встретились, — мягко произносит она, не обращая внимания на слабое отвращение в чужом лице. — Произошло это, признаться, не так как я думала, но я всё равно рада приветствовать новую Святую. И с приложенной к сердцу рукой, Шизуку выцветшим голосом добавляет: — Церковь и вся Леонидия готова предоставить Святой всё необходимое. Мы верим Божьей милости и вверяем свои судьбы в Ваши руки. И Ан скручивается от этих слов, чувствует укол боли где-то в кишках. Нехорошие это слова — звучат смертью, пахнут кровью и перед глазами тоже — крики, страдания, ревущий огонь. Будущее приоткрывается перед ней совсем чуть-чуть, мажет сознание несвязанными картинами, но этого достаточно, чтобы ощутить, как отчаяние вновь сжимает внутренности ледяной рукой, напоминая, что она не сможет этого избежать. Ей всё равно придётся вырвать сердце того, кого… От этого становится по-настоящему гадко, невыносимо, кажется, на всех уровнях восприятия и девушка с усилием сжимает лицо ладонями, не позволяя себе соскользнуть в чёрную пучину ещё не подающейся ей способности видеть будущее. Именно видеть, а не предсказывать или предполагать. Сколько же ещё муки оно принесёт ей в дальнейшем, раскрывая карты чужих судеб сильно заранее. — Благодарю за оказанное доверие, — отвечает она спустя время, хоть Хиномори и не ждёт того. Это должно было произойти, и это произошло. — Надеюсь, что смогу оправдать возложенные надежды. — По-другому и быть не может, — нежно улыбается жрица. — Пусть Боги осветят ваш путь.