Часть 1

У Антохи Михрютова случилась депрессия. Нет, он конечно не знал таких слов, и даже не подозревал, что у его состояния есть научное название. На душе просто было муторно и тоскливо. А виной этому была, конечно же, женщина… В таких случаях на Руси испокон веков существовало одно безотказное средство: бутылка самогона и хороший собеседник. Именно к этому рецепту и прибегнул Антоха. Дело было как раз на майские праздники. Под этим предлогом Антоха и собрал друзей в сарае, расположенном неподалёку от автомастерской, дабы выговориться и восстановить утраченное душевное равновесие. Сидя перед импровизированным столом, сооружённым из ведра и куска фанеры, Антоха размахивал в воздухе перочинным ножом и делился с механиком Михалычем своей бедой. – Я как дурак метнулся до района, купил конфет «Ротфронт» и бутылочку «Улыбки». Бабы ж любят сладкое, прально? Цветов ей нарвал, а она мне, – Антоха сморщил брезгливое лицо: – «Вы мне неприятны! Падите прочь!» Прикинь! И дверью прямо перед моей мордой – хлобысь! – Ты пьяный к ней пошёл? – спросил Михалыч, очищая от шелухи большую головку лука. – Ну, выпил чуток для храбрости, – пожал плечами Антоха, пытаясь тупым ножом разрезать ржавую худую селёдку. – А вот это зря! – покачал головой Михалыч. – На баб этот факт действует, как красная тряпка на быка. – Не скажи… – покачал головой Антоха. – Вон Танюха моя говорит, что трезвый я нудный и скучный. А пьяный – весёлый и песни хорошо пою. – Вот чего ты в этой Настасье нашёл? – Михалыч забрал у Антохи перочинный нож, вытер селёдочный сок об рукав ватника и принялся рубить им лук. – Она ж худющая, как шкелет, что у фельдшера нашего в кабинете стоит. Ни сисек, ни жопы. – Вот дурак ты, Михалыч! – Антоха вытер слёзы, вызванные едким луковым запахом. – Вроде пожилой мужик, а дурак. Ты глаза её видел? – А что мне бабам в глаза-то смотреть? – шмыгнул носом Михалыч. – Главное, чтоб у бабы сиськи большие были и жопа как орех. – Во-о-от, – вздохнул Антоха, – об чем и разговор. Ты в бабах только сиськи да жопу видишь. Не, я раньше тоже на это заглядывался, – признался Антоха, ломая руками ароматную буханку чёрного хлеба, – поэтому с Танюхой и снюхался. По пьяни получилось, когда я с армии пришёл. А как увидел Настеньку, да в глаза ей посмотрел, у меня аж сердце зашкворчало! – И чего ты в ёе глазах увидел? – спросил Михалыч, пытаясь красиво разложить кривые куски лука на растерзанное тело несчастной селёдки. – Душу, Михалыч… – вздохнул Антоха, – душу… – и, взглянув на сервированную газету, нахмурился: – Где Серёгу-то носит? В этот момент дверь сарая распахнулась, и на пороге появилась высокая худая фигура, одетая, как и все присутствующие, в старый засаленный ватник. – Наконец-то! – обрадовался Михалыч, и протянул к парню руки как ребенок к конфетке. – Принёс? – А то! – радостно ответил Серёга, вынимая из карманов ватника две бутылки с мутной беловатой жидкостью. – Еле выпросил. Окулиха сказала, что больше в долг не даст. За эти мы ей должны весь огород под картоху вспахать. – Вспахаем, – махнул рукой Антоха, вытаскивая из горлышка бутылки скрученный кусок газеты. – Ну, погнали! И они погнали, да так, что через час было оприходовано почти все Окулихино пойло, которое она с гордостью называла «козлиное молоко». Вообще, в селе Козелки другой выпивки купить было негде. Всё то, что завозили в местное сельпо, вплоть до одеколона «Саша», раскупалось моментально. Этим и пользовалась хитрая бабка, выставляя свой товар по двойной цене. – А чо ждать-то? – внезапно встрепенулся Антоха. – Давайте прям счас и вспашем ей поле, а потом сходим ещё за бутылкой, – и он так сильно хлопнул по фанере кулаком, что селёдочная голова испуганно подпрыгнула и накрылась куском чёрного хлеба. – Так ночь на дворе, – махнул рукой Михалыч, – ни хрена ж не видно. – Так я тракторист от бога, – гордо ударил себя в грудь Антоха, – так наш председатель Сан Саныч говорит. О! Кстати… Смотри чего он мне с города привёз, – Антоха пошарил за пазухой и вынул на свет красивую плоскую коробочку. – «Герцеговина флор»! Любимые папиросы самого Сталина! Антоха аккуратно выдвинул внутреннюю коробку и, вытерев об ватник жирные пальцы, достал оттуда папироску. – Огниво есть? – спросил он Михалыча, протягивая ему пачку. Тот молча достал из кармана помятый спичечный коробок и, взяв папироску, с удовольствием втянул носом запах табака. – Серёга, будешь? – толкнул Антоха худосочного друга. Тот промычал что-то невнятное и, завалившись спиной на стенку сарая, громко захрапел. – Не будет, наверное, – сделал вывод Антоха и начал разминать табак пальцами с грязными от мазута ногтями. – Вот счас покурю, заведу трактор и поеду поле пахать. – И я с тобой! – сказал Михалыч, с наслаждением затянувшись папиросой. – Ух, хороши, – натужно закашлял Антоха, – крепкие. Аж в голове зашумело. Ночь была прохладной и звёздной. Лес шумел молодой листвой, а в его ветвях громко пел свои песни соловушка. Всё дышало весной и жизнью, а с неба смотрела огромная улыбающаяся луна. Лязг и грохот трактора нарушил тишину и спокойствие природы. Среди всей этой красоты он казался монстром, вырвавшимся с картин Босха. Каждая его ржавая деталь жила своей собственной жизнью и добавляла свой звук в общую какофонию. – Я счас… – сказал Антоха, глуша трактор на обочине, – отлить схожу. – Я тоже за компанию, – ответил Михалыч, тяжело пыхтя. – Потом напомни мне сидушку поменять, а то всю задницу об неё отбил. Удобряя кусты на обочине, Антоха с благоговением смотрел на чёрное небо, усыпанное яркими звёздами, и вспоминал лицо Настеньки, вот так же усыпанное мелкими веснушками. Он улыбнулся, вспомнив, как она смешно наморщила курносый носик, когда учуяла запах спиртного, который шёл от Антохи, и обернулся к Михалычу, чтобы поделиться с ним воспоминаниями. Но того рядом не оказалось. – Михалыч! – крикнул Антоха в темноту, и тут же услышал голос механика. – Антоха! Беги скорее! Тут трактор в кювет поехал! Прямо к пруду! Антоха рванул к дороге, поблескивая в свете луны голой задницей. Его бег больше напоминал прыжки, но даже такое неудобство, как спущенные до колен штаны, не могло его остановить. Перебежав дорогу, Антоха остановился возле Михалыча и тяжело вздохнул. – Утоп? – спросил он друга, глядя, как крыша трактора исчезает в тёмной воде пруда. – Утоп… – ответил ему Михалыч и стянул с лысой головы кепку.