Эпизод IV. Другая

«Вуг’ииишка… Но как? Как он нас нашёл?!» — перехватило дыхание у Джона от кошмарной догадки. Коридоры, лестничные пролёты — всё превращается в мышиные норы, искривлённые коридоры, не предвещающие ничего утешительного. Небольшое усилие напитавшейся после векового голода воли остановило макабрические видения, судорожные игры раздираемого ужасом воображения. Да, всё те же неимоверные прямые смольные с едва заметным тёмно-синим отблеском волосы до пояса, капризный нос картошкой, практически квадратные белесые брови и раскосые охристые глаза, пусть и без навсегда запавшего в предназначенную для самых тёмных, болезненных и невыносимых записей ячейку памяти холодного, надменного, осторожно и пристально жалящего взгляда. Диссонанса не должно возникнуть из-за того, что на нём коричневая кожаная жилетка, а не чёрная рубашка, столь прочно слившая с образом ненавистного имени. — Добрый день… то есть вечер… да, теперь уже вечер. В общем, добрый вечер, можете простить мою дерзость? Вы случаем не Лололошка аль Махир? Зачем эта жестокая игра? Зачем притворство? Мироходец не позволил себе отвлечься, распасться. Ведь только ослабишь силу — дашь врагу взять себя врасплох. Нет, хоть сопротивление Вуг’ииишке априори бесполезно, крохи знания того, как работает власть в Мультивселенной, уже позволяли с уверенностью прогнозировать варианты будущего. Джон, взяв на вооружение идею, что безнаказанно убить кого-нибудь из них сановнику не удастся, искал в его песочных глазах самоубийственное безумие, но не находил. — Мо, что ты здесь делаешь? И когда ты успела переодеться? Сколько хватало дыхания пронзая взглядом соперника, Лололошка, наконец, вдохнул полной грудью и оскорблённый усталостью и равнодушием Вуг’ииишки даже больше, чем его обращением к любимой, решил выказать свои чувства. В путанной, экспрессивной речи то и дело проскакивали одни и те же моменты. Возвращаясь круг за кругом к какой-либо из ключевых мыслей, нагромождая проклятия, сравнения, Лололошка сплетал из лейтмотивов: высокомерия, успеха, зависти, власти, цинизма, коварства — прочную сеть, призванную любого лишить всяких сомнений, что сановник — само исчадие зла. Харрис воссоздавал картины прошлого, перебирал все свои приключения, все миссии, скрупулёзно перечислял все случаи, когда из-за позиции Ву и его прихвостней в Совете страдал не только Ло, но и подвергались опасности целые поселения и города. Безнадёжная, беспросветная антиутопия обрастала новыми деталями, устраняла стилистические недочёты сама в себе, работала над формой, занималась зарядкой, спортом, фитнесом, участвовала в местных, районных, областных и республиканских соревнованиях, отправилась в качестве представителя своей страны на международные, одержав несколько побед, схватила мудрость бытия и в качестве обобщения вынесла человечеству пессимистический приговор как обречённому приносить муки самому себе и окружающему его миру, на старости составила мемуары и послание потомкам, подготовилась к изданию, выпуску аудиокниг, но нелепая реплика знакомого незнакомца в миг аннигилировала воображаемые микрофоны, трофеи и звёзды, лишив ненаписанную антиутопию пропуска в вечность: — Эх, а я то уж подумал, что тебе память вернули. Хотя… Санфиш обещал только прекращение стираний… — С паузами немногим меньшими промежутка времени, за который собеседник устанет ждать ответа и перебьёт, тихо проговорил Вуг’ииишка. «Насколько же должна поломать его судьба, чтобы из громогласного оратора этот подлец превратился в такое! Но разве это повод его жалеть? Должно быть, закон бумеранга…» — Совершенно сбитый с толку Ло поначалу пропустил его слова мимо ушей. — Знаете, я хотел бы попросить прощения… Ваша дама сильно смахивает на мою супругу Монинини, словно они сёстры-близняшки. Сейчас мне, право, неудобно от того, что я так обознался. Наверное, оскорбил Вас. Как же всё-таки трудно не перейти на «ты», пусть время нашей дружбы утонуло где-то в позапрошлом тысячелетии и помню о нём лишь я! — Сухая печаль угадывалась в почти неуловимых изменениях в лице Вуг’ииишки. «Не нравится мне это», — тревожно и безжизненно прошептала на ухо Джону, положив на плечо ему напряжённую, зажатую руку, пересилившая себя Мо-Мо. Вероятность оказаться лицом к лицу с двойником несколько смущала, но перспектива встречи с тёзкой, точь в точь похожей на тебя, приводила в настоящее смятение. От неё отдавало какой-то потусторонностью, мистической опасностью. — Мы с Мо собирались прогуляться до одного места. Если вы не против, можете присоединиться к нам. Мы будем только рады. — Скупая, болезненная улыбка искренним, сдержанным выражением надрывного чувства, шквалом льющегося из вспоротой атомической червоточины, говорила о ещё не погибшей, не готовой смириться с утратой, надежде. Застигнутый врасплох почти невозможным совпадением, Лололошка, сам того не желая, больше не сомневался в странной догадке, ещё более невероятной, чем рождение восьми мироходцев в одном и том же измерении в один и тот же исторический период. — Хорошо, подумаем над Вашим предложением. — Тогда давайте к нам на чай. Скоро зайдёт Итхон, а у нас прекрасный вид из окна… И ещё, мой давний приятель — владелец одной из крупнейших сетей в Мультивселенной, не без успеха соперничающей с компаниями таких известных дельцов как: Маньяско, Караваджо, Поллайоло, Малатеста, Дюмустье, Спилимберго и Хемскерк… Так, значит, некоторое время назад к юбилейной годовщине нашей свадьбы он нам прислал в качестве подарка коробку своего лучшего сорта… — Чай! Чай! — Вдруг полярно переменилось настроение Монинини. Без охоты согласился тогда Махир. Он не хотел испортить праздник. Даже если этот Вуг’ииишка не тот самый, что прислал киллера, чтобы убить их, Лололошки с Мо, сына, так сказать, разорвать то, что их соединяло, впечатление от знакомства с ним выдалось подозрительно неприятным. Беспокойство постепенно улеглось. Джон принял установку на то, что интроверты могут себя странно вести с не входящими в их круг людьми. Стол, за которым собралась наша маленькая компания, если быть точным, имел овальную форму. Заря на этой планете излучает больше жёлтых, лимонных оттенков — было видно из пространного, на пол стены, окна. Действительно, комната обставлена очень уютно, не в пример каморке для нахлебников, вроде Джона Дейви Харриса. Тёплых тонов рябые агломератовые стены слегка отсвечивали огоньки восковых столбиков, расставленных на манерно орнаментированных комодах и шкафчиках. Будто назло себе без конца принуждала Монинини себя раз за разом обращаться к другой Мо. На самом деле, в наивной болтовне она освобождалась от пугающего чувства наблюдения за человеком, который и есть ты, чувства, что мистическим образом отражение в зеркале покинуло свои чертоги и молча убивает тебя взглядом. В разговоре открывалось, что не только чёрный жакет и фиолетовые брюки, когда-то униформа для клерков, орудующих наиболее доступными в том мире чернилами — тоже фиолетовыми — заполняя бланки на крайне сложном идеографическом языке ещё до появления программ, осиливающих ввод столь вариативных символов, из-за малопонятного причудливого стечения обстоятельств ставшие модными, мешали отождествлению с ней. Натура, как и Вуг’ииишка, была уравновешенная, но иначе: в ней крылись сила и воля ни о чём не жалеть, привычка не предпринимать спонтанных шагов, до конца изучить ситуацию перед тем, как реагировать. — По правде говоря, я не совсем Лололошка, не совсем тот Лололошка, которого Вы знали. Я иная его судьба. Пота аки каркаде по амбре и зраку согласного тоном для приёма нюанса яшмового фарфора еже формой пиала обитель покинуло питие, не рече Вуг’ииишка вовзят. Унылые бра не зельны оделить инсоляцией баскость пангово-фиалкового шевронного узора, инда забота покамест не померкшему дисплею. Не дубом, осиной Мо иная дюжа сторониться ярма мультифонного. Яко медь ползучая воздвиг лабиринт свой молдинг масти экрю. Потолику сонмы циннвальдитовых комодов с собратьями камуфлировали буазери, токмо заподлицо ореол эфирных язычков проецировался на губки агломерата. Не гимзит, ниже парусит сталактитистый шамуа-ламбрекен, ниже атласная ширма, паче телемагента-балдахин обапол двуложа в саженном алькове аки за ширмой миртового цвета, бо одна ехидна ан стуготу свирепую чрез фрамугу пустит. — А мы вот прибыли сюда пару дней назад. — Масса вялости прожигалась почти ностальгической искоркой воодушевления. — Давно хотели выбраться на отдых, но Ву так закопался в работе, что мне пришлось его активизировать, иначе никак от хвостов бы не избавился, сидел бы в завале. «Нужно делать всё наперёд», — всегда ему говорю. — Верно, если бы не внимательность Монинини, наше маленькое приключение бы провалилось. Да, казалось, из-за такой мелочи… Око соскальзывало с охристых рыхлых ельцев и котлом, преж десницей от плошки оных обособят, на терракотовую с нефритовыми вставками столешницу геридона и исподне, по его, косолапого, кабриолям. Молвил Вуг’ииишка: даве бельмес оне, егда яси еже околоток, понеже не сосмыслить стезю дюже, обаче добраться можно сполагоря. Инако шататься по плюсеным бочагам, дотоле видом бобыль в гуне с кенкетом втолковал: сиречь буява, он ж, божедом, не рубит, чего забыли елозы тута, чи оне тати, базсланить вскую. Рассказывали и дальше о разных случаях по дороге, мельком затрагивая незнакомые устройства знакомых миров. Речь, свободная и непринуждённая, не целилась раскрыть полную картину, хорошо известную мироходцам этой реальности, чего не скажешь о Джоне и его дроле Мо-Мо. Никто не растолковывал очевидные ему вещи. Каждый втягивался в разговор ради удовольствия. Причины, детали оставались неясны. Но разве это было важно? По старой привычке Лололошка включал бахаря, вдругорь оказывался в старой доброй шутовской маске. Но всё-таки беседа не более вотще баять, чем то же печенье, чай, сама атмосфера посиделок. Можно даже сказать, что именно эти посиделки и главное, ведь ради таких драгоценных минут человек и готов терпеть жизненные тяготы. Возникали образы мест, из обрывков собирались образы: бражник с войлочной кисой, в момент уснувшая проводница, рассеянный красноглазый бухгалтер. Заливистый смех сквозной линией провёл их до самого выхода, не оставляя и минуты неловкого молчания. Лёгкость, неторопливость сливались в тихие слова, украшающие без лишитья время. Там, где глаза только что видели бистр и сиену лакированной мебели, взору представилась снежная долина — свод пещеры, в которой помещено населённое флуоресцирующими обитателями глубокое тёмное море. Ребяческая идея, что мир на самом деле перевёрнут верх тормашками вскоре сменилась другой, не менее захватывающей. Череда мыслей, мимолётных, словно мотыльки, кружила в танце, подобном тому, что порождения снежной стихии являли чуть ли не окружённым морозной куржевиной пытливым глазам. Дом Орсольи-Борбалы скрылся из виду, оставив взору лишь уходящий вдаль зимник, лес, звёздное небо. Беззаботно смеясь, Монинини затаптывала косяки не успевшей оформиться за предыдущие походы тропинки. В беседе герои предавались воспоминаниям, почти всегда новым друг для друга. Изредка кто-то из недавно познакомившихся мог ответить: «Да-да, как вчера помню, всё именно так, а кроме того…». Скорее рассказы находились между собой в перпендикулярном отношении, казались собеседнику сном, небылицей, фантасмагорией, а то и кошмаром. Но когда речь зашла о Ривававашке, даже Ву вытащил руки из карманов и перестал сутулиться. С интересом он слушал, задумчиво подхватывал повествование о внешности, доме и темпераменте неординарного учителя. Пока сплетённая невидимой рукой внушительных размеров снежинка норовила приземлиться на упрямо уворачивающийся от неё картофельный нос, под одобрительные междометия Харриса, с несвойственным ему оживлением говорил о доме наставника, дюжине приёмных детей («Берзбегдивный бадандзевал!» — замечал Ри с северо-западным акцентом). Вставали ностальгические картины посещений, приоткрывающих портьеры к знаниям других миров: строгий порядок и даже пустота во всех кабинетах, кроме кухни, где свободно валялось всё то, что используется чаще, чем раз в месяц, зачем-то крашеные в зелёный цвет усы, монокль, из-за которого левый глаз казался утрированно большим, смешная прядь льняных волос на лбу, перекошенный берет, пёстрая водолазка и кусачая лисица. — Что это? — Дрожащим от волнения шёпотом спросила Монинини, указывая на разлетающиеся в разные стороны пурпурные огоньки фейерверка. — Это… — Задумчиво сделал паузу автор «Странных странностей Мисра». — Новый Год. Внутреннее существо хотело поспорить: «Да не год, целая новая эпоха в нашей жизни открылась!» — но язык не поворачивался навредить трепетному, излучающему тепло крохе-птенцу радости момента. Зачарованная не бесхитростным фокусом пиротехники, который, немного потренировавшись, и без пороха могла бы повторять хоть каждую ночь сама, а тем же неведомым ощущением чуда, что и во время вручения подарков. Никакой сложности купить себе недорогую вещь. Но тогда исчезает волнительная искра неизъяснимого волшебства, побеждающего не автономию физических законов от человека, а подчинённость самого человека бездушному кодексу джунглей. Тихое созерцание дивной картины, нарисованной на небосводе без злого умысла, без вороватого оглядывания в чаянии обнаружить новый источник наживы, без звериных игр с выбросом адреналина ради психологически комфортного пребывания на месте работы, способствующего посильности следования социальным нормам, без кичливого важничанья с целью получить садистического удовольствия от унижения других, не способных повторить трюк, воскрешало как сама жизнь близкую детскую радость, погибающую всюду, где горящей чистотой добрых стремлений душе навязывают абсурдные правила, противоречащие голосу совести и наносящие на её нежную кожу раны инициации, со временем приобретающие вид шрамов-меток на загрубевшей и ставшей прочнее шкуре взрослой машины, детали в огромном механизме выживания и несправедливости, правила, заставляющие забыть о тайнах и чудесах, о чём-либо более сложном, чем незамысловатые потребности неразумных собратьев, забыть о существовании иных мест, о том, выход всегда есть и неизбежность есть ложь, просто навязанный способ видеть создаёт в памяти слепую зону и посредством неосознаваемого страха заставляет добровольно забыть о побеге, о возможности покинуть игру. Темнота потеснилась. Сначала макушки, потом хвойные лапы и наконец серебристый покров, обступающий стоптанный в тень путь, ожили под прикосновением призрачного света Фэлшю. Недаром её называют верхней луной: Олшо оказалась в такой позиции, что отражённые её спинкой лучи Итхон соединились с блеском Фэлшю, придав тем самым ей необычную для простого спутника яркость. Пролесок кончается. Раздвигаются белые долины, скрытые в неясной дымке дальние пейзажи, густая чернота ушедшего на покой вслед за последним взрывом фейерверка неба. Не бросившиеся сразу в глаза потоки снежинок по выходе из укрытия стали всё отчётливей указывать на причину размытости здесь тропы. Отчего-то путникам казалось очевидным, что пусть и не задувающий в лицо, морозный ветер невозможен там, у сияющего обрыва. Интуитивное понимание некоей основополагающей роли этого разлома безмятежно проходило сквозь все преграды рассудка, вопрошающего относительно каждого непонятного практическому уму момента, недоверчиво косящегося на невозможное равновесие непостижимой архитектоники, срывающегося на немой крик от явности не поддающегося изучению старыми мерками, ладно бы старыми, но столь фундаментальными, что жаждущий порядка и соответствия истине на несколько веков остался бы бездомным, проходило, не желая вступать в пустые споры там, где лишь молчание и мирное, глубокое и сосредоточенное погружение в захватывающую и насыщенную атмосферу вселенной, скрытой в маленьком энигматическом уголке мира, — ключ к редкой, изгнанной из обыденной жизни отраде. Метель стихала по мере приближения путников к круглой пропасти. Движение белых комочков и вовсе прекратилось, когда две Мо, Ло и Ву подошли к краю, бесконечно уходящему в обе стороны без единого намёка на отклонение от прямой на границе с горизонтом. С каждым шагом противоположный берег оказывался всё дальше и дальше, пока беспредельное пустое пространство не предстало в своей единственности, сияя лиловыми и сиреневыми лоскутами. Искрящий порошок растворился в глубине бездонной расщелины, распавшись на невидимые крупинки, а не исчезнув в темноте: ясное, свободное от простого космического мрака, пространство возможного, ещё не обретшей материальной формы пустоты, так же отличной и от бесперспективного вакуума, не скрывало, наоборот, непосредственно открывало отсутствие чего-либо за рубежом, за краем таинственной, потрясающей воображение и чувства, пропасти. Холодок оцепенения кристаллизовал чёткую различимость, без малейшей тени замутнённости и размытости. Немыслимо титанические просторы ничего не таили, полные загадок, являли их всех совершенно доступными обозрению. Крохотная и слабая дрожь от волнения, скорее внутренний трепет, быстрый и неподвижный, как незримое колебание материи, сладостный посвистывающий звук, ностальгически собирающий во единое обрывки памяти, смыслы и стремления, картину судеб, реальных и возможных, мягкий, как жалоба, умиротворённый, как просветление, пронизывающий, заполняющий собой вакуум, что пародоксально, при этом усиливая его пустотность, истончая и проясняя контуры мира. Взглядом абсолютной сосредоточенности они считывали близкие моменты, позволяли им себя окутать спокойствием, переживанием ограждённости, недоступности тревогам и опасностям, обитавшим позади, за спиной. Неотделимым и непреходящим представлялось таинственное прозрачное ощущение, связанное с цепенящим холодком, как бы ранее спрятанное в глубине мясистого, тучного тела эмоций, а теперь извлечённое в образе сверкающего скелета, тончайшего хрустального каркаса, в котором заключено самое главное, нечто, большее самодовольной бесчувственной циничности прагматического рассудка, большее и агрессивной животной страсти, своего рода первозданное, наивное и волшебное удивление ребёнка. Случайные мысли возникали у путников. Все они преломлялись через бесконечную призму невероятного пейзажа пустоты. Мо держались за руки. Являются ли они чем-то иным, нежели близнецами? Веки опустились, иней на ресницах поплыл ручейками по красным щёкам, словно слеза. Ведь можно от счастья плакать? Никто не думал, да и не важно было, что делать дальше. Вечность сама зашла на порог. Три невозможных чуда. Что в свете волшебства значат все логические построения? Логика не может принимать в расчёт неизвестное нам. Взгляд слепого. Пустота и то плотнее.