Пролог

«Из чего бы ни были сделаны наши души, его и моя одинаковы» Эмили Бронте

Морозный воздух неприятно щиплет лицо. Лёля утирает выступившие от холодного ветра слезы рукавом меховой шубки, поудобнее перехватывает сумку и ускоряет шаг. Времени было уже прилично много, темень сплошная, даже случайных прохожих вокруг не наблюдалось. Она не планировала возвращаться домой так поздно, но Зинка, молоденькая медсестра в больнице, где Лёля сама подрабатывала на полставки в свободное от школы время, сильно опаздывала и не оставила ей никакого выбора, кроме как задержаться и дождаться своей сменщицы. Поэтому сейчас, преодолевая усталость и суровые погодные условия, Лёля топала домой, в голове прикидывая количество невыполненного домашнего задания, которое кровь из носу нужно сделать на завтра. Ночная Казань Лёле очень нравится, особенно летом, когда вокруг все окрашено яркими красками и цветами, когда небо усыпано миллиардами звезд, а легкий ветерок лишь слегка колышет кроны деревьев, создавая тихий шорох листвы. Когда солнце садится за горизонтом, свет фонарей и огней создает уникальную атмосферу таинственности. Приятная тишина обволакивает сознание, позволяя отвлечься от привычной городской суеты и сосредоточиться на себе, на своих мыслях. Зимой Казань не менее прекрасна, но морозы здесь суровые, пробирают до мурашек, а Лёля быстро мерзнет и еще быстрее заболевает, поэтому долго разгуливать себе позволить не может. Ночной город полон загадочности: он позволяет уйти от повседневных забот и окунуться в другой мир, где время замедляется и все проблемы кажутся незначительными. Ночной город уникален: можно заметить так много деталей, которые ускользают от взгляда при свете дня, теряются в ускоряющемся из года в год ритме жизни. А еще ночной город крайне опасен, особенно сейчас, в период расцвета бандитизма на улицах Казани, где чуть ли не каждый день образуется новая группировка, участники которой по какой-то только им известной причине возомнили себя выше остальных, выше закона и власти. У них свои порядки, свое виденье мира. Несогласных они быстро ставят на место. Даже друг с другом воюют, делят асфальт или ещё из-за какой другой ерунды лица в кровь месят. Лёле, по правде говоря, причины неинтересны, в чужие разборки она вникать не собирается. Она больше с последствиями борется, когда очередного такого на скорой к ним в больницу привозят, всего избитого, с головой пробитой да с парой выбитых зубов. А рядом дружки его трутся, мельтешат, работать нормально не дают. Успеваешь только рану обработать и перевязать, а те его уже под руки взяли и на выход. До следующего раза. Про постельный режим и отдых Лёля говорить им вслед перестала, только воздух зря сотрясать, кто бы её слушал. Зато хоть опыта набирается, руку набивает, так сказать. Не зря же тетушка за нее хлопотала перед начальством, чтоб Лёльку на полставки медсестрой взяли. Серьезную работу ей одной не доверяют делать, только под наблюдением старших коллег. Она больше принеси-подай там, марлю нарежь, карточки перебери, на полках порядок наведи. Но Лёлю устраивает, она дела быстро заканчивает, а потом за старшими хвостиком ходит, смотрит кто, что и как делает, запоминает. Уколы, капельницы ставит уже уверенно, раны обрабатывает и бинтует профессионально, кровь из вены взять может. Даже Зинка вот, хоть сама из училища недавно выпустилась, гоняет её активно по теории всякой, самой чтоб не забыть и «поколение новое подготовить». Разница в возрасте у них с Лёлей смешная, семь лет всего, но для Зинки значение не имеет, она старше, то бишь «опытнее и мудрее». Температура сегодня упала еще ниже; Лёля, кутаясь в шарф, в который раз клянет себя, что решила добираться домой на своих двоих, а не поехала на такси. Сейчас бы уже на кухне уплетала тётушкину мясную запеканку, а не перебирала бы ногами, натягивая шапку чуть ли не на нос, чтобы было потеплее. При мыслях о еде в животе неприятно урчит. Ещё бы, в последний раз нормально она ела только в школьной столовой, а в больнице перехватила только пару пряников с чаем в сестринской. Да, на такси было бы куда быстрее и комфортнее, но и затратнее гораздо, а она цену деньгам знает, вот так транжирить их направо и налево — точно не про неё. К тому же, идти осталось недолго — два квартала каких-то, и покажется её многоэтажка. Лёля в мыслях своих бредет, носом шмыгает и за поворот во дворы знакомые заходит, как вдруг слышит сбоку от себя голоса какие-то и кашель хриплый. Останавливается, пытается в темноте разглядеть откуда звук исходит. Головой вертит и видит в стороне у дерева, а вернее под ним, человека сидящего. Тот о ствол облокотился, да за голову держится. Лёля отсюда слышит, как тот дышит тяжело. Парень рядом говорит ему что-то голосом обеспокоенным, на корточки присев, за плечо трогает. Она слов не разбирает, но сразу смекает, что случилось что-то, тут и медицинского образования не надо, чтобы понять, что человеку у дерева плохо. Лёля хмурится, стоит и не знает, как поступить. С одной стороны, помогать не обязана, она не врач, клятву Гиппократа не давала. Да она даже в меде не учится ещё! К тому же, подходить самой, ночью, к незнакомым парням, когда вокруг больше ни души, все равно что зимой в одной майке гулять — безумие абсолютное. И страшно, чего уж греха таить. Но с другой стороны, Лёля знает, что пройди она сейчас мимо, совесть её мучить будет еще очень долго, что человеку нуждающемуся не помогла. Не по-людски это, не по-человечески. Она, может, и не доктор, не медсестра даже полноценная, но первую помощь оказать способна. Поэтому решительно выдыхает и медленно в сторону парней направляется, надеясь потом домой дойти все-таки целой и невредимой. Незнакомцы её не замечают сначала, слишком своей проблемой заняты, но когда Лёля подходит ближе, кучерявый парнишка, что товарища придерживает, резко вскакивает и голову в ее сторону поворачивает. Поза у него напряженная, спиной друга прикрывает, готов в любой момент на чужака подкрадывающегося кинуться. Девчонка от неожиданности в ступор впадает, даже дышать на мгновенье перестает. Сама напряженно в ответ смотрит, губы пересохшие облизывает и не знает, что дальше делать. Незнакомец её с ног до головы взглядом окидывает и расслабляется немного, понимая, что угрозы от нее никакой. Что она, хрупкая, слабая, на полторы головы ниже, сделать им может? Даже учитывая, что один из них не в лучшей форме. Лёля в ответ тоже глядит. Замечает бровь рассеченную и наливающийся фингал на скуле, на губе тоже засечка. Костяшки на руках тоже сбиты. На драку нарвались, что ли? А может, сами её и устроили? Лёля со страхом борется понемногу, взор переводит на мужчину, что у дерева сидит. Тот за голову рукой держится, глаза прикрыв. По руке что-то темное стекает, снег белоснежный вокруг пачкает, лицо заливает, одежду. Кровь, сразу понимает она. Скорее всего, либо приложили чем-то тяжелым, либо обо что-то твердое, да неслабо так, судя по всему. Лёля уже рот открывает, сказать хочет, что обработать рану надо, как её грубый голос кучерявого прерывает: — Ты еще кто такая? Давай, топай куда шла, не до тебя сейчас. Лёля от возмущения аж воздухом чуть не поперхнулась. Значится, она здесь стоит, мёрзнет, от страха колени в разные стороны разъезжающиеся старается вместе собрать, помощь свою предложить хочет, чтобы болезный этот того гляди под деревом злосчастным от потери крови не помер, а эта морда бандитская ей еще хамить умудряется?! Говорила тетя Алия, что инстинкт самосохранения у Лёли через раз срабатывает, да та только отмахивалась от тетушки каждый раз. Все-таки правду говорила, раз вместо того, чтобы развернуться и домой нестись без оглядки, она упрямо подбородок вздергивает и с вызовом в глаза зеленые напротив смотрит. — Я помочь вам хочу. У меня тут в сумке хлоргексидин есть, бинты… — У тебя что, со слухом проблемы? — вновь бесцеремонно обрывает её кучерявый. Голос у него крайне недовольный, а в глазах усталость наравне с раздражением плещется. В красивых таких, зеленых глазах. И сам он тоже очень даже симпатичный, на Лёлькин вкус. Даже несмотря на синяки и ссадины, красивый. Пока рот не открывает. — Я говорю, чеши отсюда, мелочь, сами разберемся. Лёля — девочка вежливая и воспитанная. Ровно до тех пор, пока какой-то гопник из подворотни ей хамить не начинает. — Молодой человек, а вы всегда так разговариваете с теми, кто помочь пытается? — Лёля дерзкими словами бросается, страх перед незнакомцами на второй план отодвигая, — Ваш друг, — кивком головы на сидящего мужчину указывает, — без элементарной перевязки может и не протянуть долго. Я молчу уже про заражение крови и сепсис, которые тоже с легкостью могут начаться, если рану не обработать. Зла я вам не желаю, милицию, как видите, тоже вызывать не побежала, поэтому будьте так любезны, пропустите меня к больному и дайте уже оказать ему чёртову медицинскую помощь! Видел бы её сейчас кто-то из школы или просто знакомый, не узнали бы. Всегда спокойная, уравновешенная Лёля, которая вечно компромиссы в дискуссиях ищет, стоит вот, грозная, на морозе, от возмущения пыхтит, что того гляди пар пойдет, какого-то бандюгана взглядом испепелить пытается, а ради чего все? Чтобы второму такому бандюгану башку его дырявую перевязать и совесть свою неугомонную успокоить. Почему бандюгану? Нормальный человек если и попадет в такую ситуацию, уж точно по дворам-закоулочкам прятаться не будет, за помощью обратится, скорую вызвать там или ту же самую помощь от Лёли принять. А эти двое явно в больничку не торопятся, не хотят, видимо, внимания привлекать, чтобы потом в милицейский участок угодить. Поэтому сомнений у нее нет практически, кто перед ней. И не думает же совсем, что за словами своими действительно следить надо, что кучерявому этому вообще ничего не стоит прибить её на месте, он же не вспотеет даже. Вот что у него в голове? Может ли он девушку обидеть? Или еще остались какие-то моральные принципы? А были ли они когда-то у него? Столько вопросов, а ответов вот ни на один нет. Уж лучше бы реально домой пошла, она, в конце концов, помочь пыталась, но стараний не оценил никто. — А ты что у нас, сердобольная слишком? Всем несчастным помочь охота или просто больше всех надо? — Не всем. Вам вот желания помогать нет никакого. Только другу вашему, он мне больше нравится. — Это почему? — хмыкает в ответ. — Молчит потому что, — брякает Лёля первое, что на ум приходит, а затем язык чуть прикусывает. Вот это, возможно, действительно лишнее было. Второй парень, что до этого едва признаки жизни подавал, хрипло смеяться начинает. На девчонку чуть голову приподнимает, морщится от боли, но взгляд фокусирует, пытаясь сквозь пелену языкатую эту разглядеть. Базар она свой совсем не фильтрует, конечно. Пацану за такое давно бы уже в фанеру прописали, а тут дама же, еще и забавная такая, неугомонная. Коленки от страха поди дрожат, а с пацаном силами меряется, своего упрямо добиться хочет. Сдался вот он ей, побитый дядька, чеши, как сказали уже, домой, а она все моралиста из себя строит. — Турбо, — хрипло выдыхает он, к кучерявому обращаясь, — тебя кто так с дамами разговаривать учил? — вышеупомянутый Турбо хмурится и рот уже опять свой открывает, чтобы очередную колкость выпалить, но, на удивление Лёли, только губы недовольно поджимает. — Не видишь, девушка в медсестру поиграть хочет, вот чё ты ей мешаешь? Пусть полечит дядю, мне помирать некогда, на завтра планы были ещё. Лёля торжествующе кучерявому едва язык не показывает, присаживаясь около раненного. В глаза ему смотрит, немой вопрос задавая, а тот понимает все без слов, чуть кивает и руку от раны медленно убирает. Она хмурится, пытается масштаб бедствия оценить, но темно здесь слишком, не видно толком ничего, как не приглядывайся. — Его бы к фонарю отвести, на свет, — девчонка к Турбо поворачивается, который из кармана уже пачку сигарет достал и сейчас затягивается с явным удовольствием на лице. Тот свой хмурый взгляд на неё обращает, медленно дым изо рта выпуская, — Я рану плохо вижу. Вон там, у подъезда, лавочка есть, и свет хорошо падает. Мы можем его с двух сторон придерживать, чтобы вести легче было… — Хочешь помочь — здесь обрабатывай, — и снова этот грубый тон. — Там, у фонаря твоего, палевно больно. Соседи с окон увидят — ментов вызовут, либо патрулька какая проезжать будет. Эти гниды разбираться не станут, в кутузку засунут и все. Нам это нахрен не уперлось. — Он прав, красавица, — негромко бормочет незнакомец. — Редкий случай, когда признаю это. — Хорошо, — вздыхает Лёля, едва смущаясь от внезапного комплимента. Сумку к себе подтягивает, достает оттуда небольшой пузырек хлоргексидина и вату. А затем опять к Турбо обращается. — У вас же спички есть? Можете зажечь одну и посветить? Мне хотя бы просто рану рассмотреть, чтобы понимать, что делать. Кучерявый в одну затяжку сигарету приканчивает, щелчком пальцев бычок в сугроб отбрасывает. Осторожно около Лёли приседает и спичкой чиркает возле головы друга. Девчонка рану критически осматривает — на первый взгляд неглубокая, но грязная. Лёля вату щедро хлоргексидином поливает и для начала аккуратными движениями вокруг раны протирает все. Делает старательно, как старшие на работе учили, рука на такое у неё набита уже. Незнакомец стоически терпит и не дергается даже, лишь изредка лицо морщит, когда Лёля ссадины мелкие обрабатывает попутно. Турбо рядом спичку за спичкой сжигает, чтобы Лёле светло было. Кучерявый сидит к ней слишком близко, настолько, что она даже дыхание его горячее у щеки своей ощущает. Она бы смутилась такому контакту, но ситуация не предрасполагает. Девушка как профессионал себя ведет, всё лишнее из внимания удаляет, на цели своей сосредоточившись. Новую вату берет, опять раствором смачивает. — Сейчас саму рану начну протирать, потерпите, будет больно, — ответственно предупреждает. — И не такое терпели, красавица, — хрипло усмехается мужчина, — давай там поскорее уже, весь зад себе тут отморозил. Лёля сама чуть улыбается, но затем вновь сосредоточенность на лицо возвращает и начинает активно, но бережно работать. Через пару минут на уже чистую рану аккуратно пластыри лепит, а затем за бинтом в сумку лезет. Турбо, поняв, что его помощь тут уже не нужна, разгибается и вновь сигарету закуривает. — Всегда с собой носишь целый медицинский набор в сумке? — насмешливо тянет он, наблюдая, как девчонка бинтом орудует ловко. Лёля на колкость очередную внимания уже не обращает, только глаза заказывает, занятие свое продолжая. — Он у вас всегда грубый такой? — интересуется она уже у не такого бледного раненного. Тот сидит более уверенно, взгляд перестал мутным быть. — Только по вторникам, они у нас тяжелые обычно. — Среда сегодня. — А ощущается как вторник. В этот раз Лёля даже посмеивается тихо, результаты трудов своих оглядывает. Гордится собой. — Самочувствие как? Не тошнит, голова не кружится? — задает дежурные вопросы. Мужчина отрицательно головой качает и встать норовит, но без поддержки пока тяжеловато. Турбо тут же с одной стороны подхватывает его, подняться помогает. Лёля внимание на кучерявого переключает, вновь его ссадины замечая. — Вам может тоже обработать? Турбо лишь отмахивается от нее. — На мне всё само заживает, не трать лекарства свои. И, это, — мнется как-то неловко, слова подбирая. Девчонка лишь бровь вопросительно поднимает, в сумку добро свое складывая, — Харе мне выкать уже, звучит как-то… тупо. — Меня учили с незнакомыми людьми в вежливом тоне общаться, — чуть надменно тянет, забавляясь над чужой реакцией. Сумку на плечо закидывает, коленки от снега отряхивает. — Так знакомы ж вроде. Турбо я, — хмыкает кучерявый, руку протягивает, но на Лёлькин взгляд насмешливый натыкается и глаза закатывает. — Валера, в смысле. Лёля руку протянутую специально игнорирует, будто отыграться хочет за перепалку их недавнюю. — Что ж, чем смогла помогла, — к раненному своему обращается, — Знаю, что глупость скажу, но пару дней лучше в постельном режиме провести, и еще две недели от любых физических нагрузок воздержаться, голову поберечь, — наставления дает, хотя и знает прекрасно, что слушать их никто не будет, — Повязку стоит менять хотя бы раза два в день, обрабатывать уже вместе с мазью заживляющей. И, желательно, в ситуации такие не попадать больше, конечно, но это уже совсем из ряда фантастики, понимаю. Она напоследок мило улыбается, огибая мужчин, и, с чувством выполненного долга и абсолютно отмёрзших конечностей, в сторону соседнего двора спешит, где родной подъезд её ждет. Заболеет она, хоть на рубль спорь. — Спасибо, красавица! Должен буду, — слышит Лёля в след. Оборачивается, рукой незнакомцам машет и уже было хочет продолжить путь, как доносится второй голос: — Зовут-то тебя как? — Турбо, то бишь Валера, выжидающе смотрит на неё, ответ хочет услышать. А Лёля лишь вновь мило улыбается, делая вид, что вопроса не расслышала. — Доброй ночи, Валера-Турбо! И за поворотом быстро скрывается. Турбо еле слышно чертыхается, а вот стоящий рядом еле живой Кащей смеха не сдерживает. — Учиться тебе и учиться еще даму завоевывать, Валера. Турбо съязвить хочет, но молчит. Старший же, все-таки. Но это не помешает ему Кащея в качалке одного кинуть, без бухла и таблеток, чтобы он ночь помучился немного. Ему полезно будет. А себе в голове пометку делает завтра в соседний двор наведаться, подъезд нужный поискать, да с девчонкой одной вопросик решить. Уж больно красивая, зараза. Ночной город действительно полон таинственности и загадочности. Ночная Казань полна еще и неожиданных знакомств.