Глава 1. Трудовые будни

В детстве болезнь ощущается совсем не так, как во взрослом возрасте. Взрослый человек может оценить степень серьёзности своего состояния, может обратиться за помощью к врачу или, на крайний случай, позаботиться о себе самостоятельно. Всё, что может маленький ребёнок — искать защиту и ласку у тех, кому доверяет. Милена не могла понять, что происходит с её маленьким телом: ей было то жарко, то холодно, глазки слезились, горлышко что-то неприятно царапало изнутри, в носу щекотало. Очень хотелось пить, но ноги были такими слабенькими и дрожали так сильно, что она просто не смогла дойти до кухни. Ей хватило сил лишь закутаться в одеяло и скрутиться на кровати. Мама, как обычно, была на работе, а больше в их маленькой семье никто и не жил. Милене казалось, что она лежит в холодной постели уже слишком долго. Она привыкла оставаться одна, умела себя развлекать, чтобы не было скучно. За придуманными играми время обычно проходило быстрее, но сегодня тянулось так медленно и нудно, наверное, потому, что сил сделать хоть что-то не было совсем. То, что происходило с ней, очень пугало: Милена чувствовала себя слишком уязвимой, потерянной, слабой. Хотелось к маме очень, чтобы обняла крепко, поцеловала, сказала, что всё хорошо будет, что пройдёт всё. Милена плакала, размазывая сопли и слёзы о подушку. Плакала, потому что было страшно, а мама всё никак не приходила, плакала, потому что хотелось кушать, но встать с кровати почему-то не получалось. Плакала, потому что мама наверняка расстроится из-за неё, будет переживать. Когда она слышит хлопок входной двери, то радости больше, чем у неё, не может быть даже у ребёнка, объевшегося шоколадом под любимый мультик. Малышка тяжело дышит, пытаясь побороть приступы одолевающего кашля, руками вытирает мокрые щёки. Слушает, как шуршит мамино старое пальто, которое она вещает на крючок в прихожей, как вжикает молния на её потертых сапожках. Как гремят бутылки у неё в пакете. — Я не поняла, — недовольный голос женщины резко раздаётся в тишине квартиры, — Мила, почему картошку не почистила?! У Милены голова болит сильно-сильно, особенно после нескольких часов непрерывного плача. Она с трудом вспомнить пытается о материнском наказе, но мысли плывут и ускользают от неё, как бы не пыталась ухватиться хоть за одну. Мама заходит в гостиную с выражением крайнего раздражения на лице, видит скрутившуюся на кровати дочь, дрожащую, как лист осиновый, с глазами красными и носом шмыгающим, и хмурится ещё больше. У Милены слёзы опять наворачиваются от переизбытка эмоций; она хочет руки из-под одеяла вытащить и к мамочке своей протянуть, рассказать, как плохо и страшно ей без неё тут совсем, как соскучилась, как ждала, но женщина её опережает: — Не смей реветь, — холодно выплёвывает она, руки на груди скрещивая. Милена на маму смотрит глазами оленьими, но в ответ лишь строгий взгляд получает. В горле комок неприятный сидит, большой очень, наружу просится, громким рёвом обернуться хочет, но она не пускает: губы крепко-накрепко сжимает, терпит, сглатывать начинает часто и мелко, чтобы побыстрее пропал. Мама по комнате проходит, тумбочку открывает и ковыряет там что-то, причитая, — Не ребёнок, а наказание сущее! Проблемы одни постоянно от тебя! Громкие слова хуже ремня бьют, душу наизнанку выворачивают. Милене горько и стыдно, что в очередной раз родного человека подвела, пусть и не специально. На маму не смотрит больше, не может просто, слишком сильно вина на плечи детские давит, потому что непутёвая она девчонка, бедовая. Глаза вниз опустила, пальчиками одеяло теребит и сопли-слёзы сдержать пытается, чтобы ещё больше не расстраивать. — На, пей, — на рядом стоящий стул кружка с водой опускается и кругляшок белый. Мама выжидающе смотрит, пока она лекарство горькое глотает и воду жадно до дна выпивает. Малышка на женщину глядит благодарно, хочет за руку взять, чтобы родное тепло почувствовать, но та шаг назад от кровати делает, кривится, — Не прилипай, не хватало ещё мне от тебя заразиться. На жратву кто деньги тогда будет зарабатывать? Кстати о жратве, — хмыкает, — пойду приготовлю что-нибудь. Я же совсем не устала, после работы ещё картошку чистить. Милена вновь укол совести чувствует, болючий очень и неприятный. Мама кружку забирает и на выход из комнаты идёт, в конце оборачиваясь на неё со вздохом тяжёлым. — Бесполезная ты, Мила, — и смотрит так… странно. Мама на неё всегда так смотрит. Милена вновь остаётся одна. В голове новое слово крутится и покоя не даёт. Бе-спо-лез-на-я.

***

То, что Милена, а для друзей и родных — Лёля, — в конечном итоге заболела, было вполне ожидаемым событием. Провалялась в кровати с неделю, с температурой, болью в горле, гудящей головой и полным носом соплей. Пропустила кучу материала по учёбе, который теперь нагонять придется, и смены свои рабочие, но тут хоть совестливая Зинка подстраховала, уже полегче. Тётя Алия при виде её страданий всегда беспокоиться усиленно начинала, даром что врач и по идее наоборот, с трезвой головой подходить должна. Напоила Милену лекарствами, сварила питательный куриный суп и пооткрывала несколько банок вкусного варенья, чтобы «болеть было чуточку приятнее». Яся Закирова, подружка детства и одноклассница по совместительству, звонила Лёле с отчётом о школьных буднях и событиях ежедневно, всё до мельчайших событий рассказывала и просто без умолку болтала, стараясь подруге настроение поднять. Знает, что для Лёли болеть — хуже смерти. Приходить в гости Милена Ясе не разрешила, чтобы сама не заразилась, поэтому осталось ей довольствоваться только звонками да от мамкиного полотенца уворачиваться, которым та её всё огреть пыталась за слишком уж длительные беседы. Мишка тоже звонил, реже правда, и разговаривал недолго, всё ему бежать куда-то надо было постоянно. Интересовался Лёлькиным самочувствием, спрашивал, как скоро к ним на пирожки можно будет зайти, ведь на прошлой неделе из-за болезни подруги они с бабушкой на традиционные посиделки так не пришли, и ещё успел нажаловаться, что схлопотал очередной двояк за контрольную по математике, которую учительница заставляет переписывать. Милена в жалостливом голосе тонкий намёк на очередные репетиторские занятия быстро раскусила, рассмеялась и пообещала, что обязательно поможет Тилькину оценку исправить. Миша же, преисполненный радости, в свою очередь пообещал подруге в качестве «оплаты» притащить её пирожные любимые. На том и порешили. Так Лёля неделю свою и провела: активно лечилась, варенье малиновое ложками глотала, чаем вкусным запивая, болтала с друзьями, на кровати валялась да книжки тётины читала, медицинские, которые со времен её студенческих годов остались. Школьный курс биологии и химии она уже чуть ли не до дыр изучила, разобрала и по полочкам в своей голове разложила. Предметы эти ей легче всего давались, быть может потому, что времени им уделяла всегда больше, чем остальным. Оно и понятно: Лёля с детства врачом всегда быть хотела, людям помогать, а когда узнала, что тётя Алия у неё в самой большой больнице Казани заведующей хирургическим отделением трудится, еще больше мечту свою осуществить захотела. Видя горящие глаза племянницы, тётя Лёльку в стремлениях в медицину податься поддерживала полностью, поэтому и с уроками помогала лучше любого репетитора, и на работу к себе пристроила, чтобы та сразу знания свои на практике отрабатывала. Спуску ей, правда, не давала ни разу, за косяки спрашивала больше, чем с остальных, чтобы даже не думала она на кумовство и связи рассчитывать. Всё сама должна, своим трудом. Потому что врач за чужую жизнь в ответе, у него права на ошибку нет. Милена это всё прекрасно понимала, поэтому её комната вся плакатами медицинскими увешана была, а полки от книг ломились. Помимо чтения Лёля иногда мыслями к соседнему двору возвращалась, под дерево, к двум незнакомцам. Раз за разом встречу эту неожиданную в голове прокручивала, разговоры с Валерой-Турбо вспоминала, мужчину раненного. Интересно, всё ли с ними в порядке? Лёля переживала сначала, что рану плохо обработала, потом стала думать смог ли кучерявый парнишка один друга своего до дома довести. Вдруг по дороге мужчине хуже стало? Или чего лучше, опять на неприятности нарвались? Воображение услужливо подкидывало ей картинки, где молодые люди лежат в каком-то переулке, избытые, в крови. В такие моменты она только на бок поворачивалась и головой в подушку утыкалась, громко вздыхая. Алия её самобичевания хоть и видела, но причины не знала — Лёля о своих ночных приключениях мудро решила никому не рассказывать. Тётя и Миша ей бы по шапке настучали за безрассудство глупое, а Яся бы миллион и один вопрос задала, желая выпытать побольше подробностей. Поэтому её «ночное рандеву» останется только между ней и двумя незнакомцами, вернее, одним незнакомцем и Валерой-Турбо. Про Валеру она тоже много думала, хотя понимала, что не должна. Валера красивый, справедливо подмечала девчонка, этого у него не отнять. Высокий, с глазами выразительными, с кучеряшками этими, которые удивительным образом ему подходят. Валера, судя по всему, хороший друг, раз своего в беде не бросил, беспокоился, помочь пытался. А еще Валера, похоже, группировщик, про которых им чуть ли не ежедневно в школах рассказывают и настоятельно просят подальше держаться. Лёля — девочка неглупая, два плюс два сложить может. В таких парней влюбляться — себе дороже. В конце останутся лишь слезы да сердце разбитое. А она за свои семнадцать лет уже наплакалась достаточно, на две жизни вперёд хватит. Поэтому единственным вариантом для Милены остается лишь забыть, стереть из мыслей и вернуться к своей привычной действительности, где никогда не было никакого Валеры-Турбо. Как жаль, что сказать бывает легче, чем сделать.

***

В пятницу утром Лёля бодро поднимается с кровати, решая, что вдоволь наболелась за эти дни. Температуры у неё уже два дня как нет, горло тоже в порядке, а значит, можно спокойно в школу топать. Неделя социальной изоляции начинала уже давить на мозги, к тому же, от дурацких мыслей гораздо проще было отвлечься, погрузившись в будничную рутину и слушая непрекращающуюся болтовню Яси, которая всегда находит темы для разговора. Лёля умывается, старательно начищает зубы и чуть кривит пухлые губы, замечая, как сильно после сна перепутались волосы. Надо бы их все-таки на ночь заплетать, они у неё густые слишком и длинные, ещё и вьются немного в придачу. Она достаёт из шкафа школьную форму и уже хочет стянуть пижамную майку, когда слышит стук в дверь и голос тёти. — Миленочка, солнце, проснулась? Могу войти? — Лёля утвердительно отвечает, после чего на пороге её комнаты появляется тётя Аля. — Ты что, в школу собираешься? — удивлённо спрашивает она, наблюдая, как племянница переодевается. — Да, хочу уже, наконец, на улицу выйти, не могу больше дома сидеть, — улыбается девчонка, аккуратно завязывая белый фартук поверх школьного платья. — Я же себя нормально чувствую, даже вон, домашку вчера сделала всю. По Яське соскучилась, пирожных с ней поесть надо, Мишке подзатыльник за двойку дать и потом помочь её исправить, в библиотеку сходить, книг новых взять… Сколько дел-то накопилось! Тётя Аля лишь смеётся с неё. — Планы, прямо сказать, наполеоновские у тебя, — с улыбкой говорит она. — Сможешь в плотном графике времечко и на мое дело найти? Надо бы к Полине Филипповне по дороге зайти, занести кое-что. Я сама собиралась, но раз уж ты в школу идешь, по пути же всё равно. Мишка, паразит такой, забирать отказался, можешь ему, кстати, второй подзатыльник уже от меня дать. — Могу, конечно, — Милена пожимает плечами, проходя за тётей на кухню. Там на столе уже по тарелкам разложен вкусно пахнущий омлет, а на плите свистит чайник. — И к бабушке Поле зайти, и подзатыльник прописать. А что отнести надо? — любопытствует она, накалывая на вилку кусочек, пока Алия разливает по кружкам горячий чай. — Я вчера на рынок ходила, за продуктами, — присаживаясь за стол, говорит тётя, — Мясо взяла там, картошки, круп разных. На нас и на Тилькиных. Сама же знаешь, что у них туговато с финансами в этом месяце, денег от нас не возьмут точно, думала хоть так поможем. Мишку засмущала я, наверное, предложением своим, отнекивался всё, мол сами справимся, не надо. Так и не пришёл. Лёля только вздыхает и чай из кружки отпивает. Оно и понятно, почему не пришёл. Миша внук замечательный, бабушку свою очень любит, помогает ей во всем, заботится. Но, видимо, как и любой другой мальчишка, гордый невероятно. И гордость эта иногда мешает ему рассуждать здраво. Нет ничего постыдного принять помощь, когда нуждаешься в ней. Тем более, не от чужих же людей. Полина Филипповна с Лёлиной бабушкой родной подругами хорошими были, она, можно сказать, тётю Алю вырастила как дочку свою, а за Миленой как за внучкой смотрит. И Мишка ей как братик младший. Шебутной, веселый, вечно в проблемы влипающий, но заботливый и преданный, за них с Ясей горой всегда стоит. — Да бабушка Поля сама хороша. Тоже без боя не сдаётся, — улыбается Милена, вспоминая, как Полина Филипповна не хуже Миши отнекивается каждый раз, когда Алия ей передаёт то судочек с котлетами, потому что увлеклась и налепила много, а они с Лёлей не съедят столько, то курицу свежую, мясо, потому что цена хорошая, грех было не взять, а им двоим опять же куда столько, надо поделиться, испортится же. Или вот, картошки пару килограммов заберите, пожалуйста, Алие родственники из деревни передали (которых отродясь не было), а то прорастёт раньше, чем съедим. В общем, какими только правдами и неправдами тётя Аля Тилькиных продуктами не снабжала. — Так ты ей пакет вручи и скажи, что в школу опаздываешь. Не понесёшь же ты мясо в школу, логично ведь? — Логично, — смеётся Милена в ответ. — Только там пакет нелёгкий, Лёль, донести сможешь сама? — Не тяжелее моих пакетов с книгами, — отмахивается девчонка, а затем встаёт, тарелки с кружками со стола собирает и в раковину кладёт. — Я сейчас с посудой закончу, поможешь мне волосы собрать? Или ты торопишься уже? Алия из-за стола поднимается, подходит к племяннице и чмокает в макушку, проводя рукой по её длинным черным волосам. — Помогу, конечно. Как хочешь уложить?

***

Морозный воздух Казани сегодня ощущался как-то по-особенному ярко и насыщенно. Лёля улыбку глупую давит, вдыхает глубоко и радостная в сторону школы топает. Снег забавно хрустит под ногами, а тяжёлый пакет в руках даже и не чувствуется. Идёт маршрутом привычным, вся в мыслях своих, как обычно, планы на день в голове выстраивает и никак нарадоваться не может, что, наконец, от простуды этой дурацкой избавилась и на улицу выбралась. Ещё и день сегодня такой прекрасный, холода чуть спали, снег не валит, солнышко выглянуло. Прям «Зимнее утро» Пушкина, не иначе! Милена через двор соседний дорогу срезает, а взгляд невольно к дереву обращается, тому самому. Мнётся немного, а затем всё же подойти ближе решается, зачем сама не знает. Найти что-то, увидеть? Тут ведь уже и следов даже никаких не осталось, их замело давным-давно, затоптало. Будто бы и не было ничего. «А ничего и не было. Никаких бандитов раненых, никакого Валеры-Турбо. Приснилось мне, при температуре какой только бред в голову не приходит». Девчонка плечами передергивает и решительно дерево злополучное стороной обходит. Раз решила историю эту даже в мыслях не теребить, значит, нечего по новой начинать. По дороге она, как и обещала, забегает домой к Мишке — посылочку передать. Полина Филипповна сначала обнимает Лёлю крепко, щёчки расцеловывает — соскучилась больно, давно она в гости к Тилькиным не забегала. То учёбой занята, то подработкой своей, теперь вот неделю больная провалялась. Милена с улыбкой здоровьем пожилой женщины интересуется и под шумок продукты оставить пытается. Бабушка Поля замечает это, отнекивается ожидаемо, но после слов про школу и мясо, которое ей туда тащить придётся, пакет забирает. Лёля радуется, что поручение тёти Али успешно выполнила, интересуется где Мишка делся, пока Полина Филипповна на кухне колдует над чем-то. — На вот, Лёлечка, — женщина вручает ей прозрачный пакетик с выпечкой, и Милена сразу же узнаёт свои любимые перемячики, — В школе перекусите с Яськой. Мишу увидишь — ни один ему не давай, оболтусу этому! Учительница его приходила вчера, говорит, прогуливать много стал, с учёбой проблемы, — тяжело вздыхает, жилетку шерстяную приглаживает руками морщинистыми, — совсем уличный стал. С утра самого уже убёг куда-то, я только глаза открыть успела. Ты уж присмотри за ним, пожалуйста, пока он не влез куда. — Ба, я ему уши накручу, не переживай, в школу первый бежать будет, — уверяет женщину Лёля. Выпечку в сумку школьную прячет и старушку в щёку чмокает, — Сама тоже уже побегу, а то опоздаю. И завтра с тётей Алей на пирожки ждём вас с Мишей, суббота же! В школу Милена приходит за пятнадцать минут до звонка, в раздевалке скидывает шубку и на скамейку присаживается, переобуться. Яся, скорее всего, уже в классе сидит, домашку повторяет. Её отец на машине всегда довозит, а заодно и мать на работу доставляет — она у Яси учителем русского и литературы трудится. Учиться там же, где преподает её мама, Ясе было откровенно тяжело: Регина Эльдаровна тщательно следила за каждым её шагом, желая и школьную жизнь дочери взять под свой контроль. Подруга бунтует, конечно, периодически, устраивая дома масштабные скандалы, но это всё равно, что воду в ступе толочь. Хорошо хоть Регина Эльдаровна не в их классе преподает, и на том спасибо. Лёля туфли школьные надевает, ботиночки зимние убирает, в голове расписание повторяя. Первым уроком у нее английский язык, потом алгебра, потом, кажется, по списку химия шла… — Три рубля принёс? — грубый мужской голос прерывает Лёлины размышления. Милена хмурится, поправляет сумку на плече, не совсем понимая, но догадываясь о том, что происходит буквально через одну вешалку от нее. Три рубля для школьника — сумма немалая. На эти деньги можно спокойно в столовой несколько дней шиковать или почти с месяц на общественном транспорте кататься. Три рубля направо и налево не раздают. В нынешнее время так-то, вообще никакие деньги не раздают, а три рубля-то уж тем более. Милена в курсе прекрасно, что группировщики эти в школе спокойно с одноклассников и ребят помладше деньги трясут, на счётчики ставят. Те им всю мелочь, что мамка на обед оставила, отдают, из дома таскают, подворовывают, лишь бы не побили или ещё чего хуже. Жаловаться бесполезно, да и не кому. А за стукачество можно домой и не вернуться. Здесь и сейчас Милена становится невольным свидетелем гнусного вымогательства и жуткой несправедливости. Интуиция кричит, призывает ноги в руки взять и бегом в класс, пока под раздачу не попала. Но Лёля только любопытство своё больное и чрезмерное проклинает: дослушать разговор уж очень хочет. — Не принёс. И не принесу, — парнишка говорит чётко и уверено, в его голосе Милена не слышит и намёка на дрожь. Она даже восхищена в какой-то степени его смелостью, восхищена, что он не собирается прогинаться под чьи-то интересы. Но, с другой стороны, смелость его — безрассудство чистой воды. Бороться с группировщиками всё равно, что бороться с гидрой — отрубая одну голову, будь готов, что на её месте вырастут две новые. Так и с мотальщиками этими: даёшь отпор одному, а за него потом чуть ли не вся контора разбираться приходит. В груди тревога начинает расти подобно кому снежному. Лёля слишком хорошо знает, что бывает, когда отказываешь своему обидчику. Словно читая её мысли, всё тот же грубый мужской голос бросает ожидаемую фразу. — Ну всё, хана тебе. Становится совсем уже страшно. Лёля сглатывает нервно, мысли из стороны в сторону мечутся в голове. Что делать? Побежать за помощью? А если не успеет? В драке любой удар роковым быть может, она это точно знает, мало что ли таких к ним в больницу привозили? Другой вариант — остаться и помочь. Глупо и самонадеянно, конечно, Лёля же драться от слова совсем не умеет, у неё ни одна мышца в теле не накачена. Но зато она кричать громко может и внимание отвлекать. Остаётся только надеяться, что её услышит кто-то из взрослых либо, на худой конец, на крики толпа сбежится. А лишние свидетели никому не нужны. Милена из укрытия своего уже выйти хочет, как раздаётся хлопок входной двери. — Привет, Андрюх, — Маратика, наглого засранца с ручками-динозавриками Лёля узнаёт быстро и безошибочно. Этот мальчишка как магнит для неприятностей. Даже сейчас — вот вроде только в школу вошёл, а уже на разборки попал. Милена только сильнее напрягается: теперь уже в опасности не только незнакомый ей Андрей, но и вполне себе знакомый Суворов, которому только повод дай с кем-нибудь подраться да тестостерон зашкаливающий деть куда-то. И хоть втроём отбиваться всяко легче, данный факт её беспокойства не умаляет ни капли. Лёля вполне резонно ожидает, что именно импульсивный Марат без лишних разбирательств начнёт кулаками махать, но неожиданно для самой себя ошибается. — Пацан теперь с нами, — единственное, что слышит она от Суворова. В раздевалке повисает тишина. «С кем, с ними?» — недоумевает Лёля. Но вымогатель денег, видимо, прекрасно понимает о чём речь, в отличие от неё. — Понятно, — всё, что говорит он, прежде чем вместе со сворой своей покинуть маленькое помещение. Самый полный из них, заметив затаившуюся в другом конце раздевалки Лёлю, хмурый взгляд на неё бросает перед уходом, от которого не по себе становится. Милена по лицу видит — что-то сказать хочет ей, но только кривится противно и проходит дальше. Громкий смех Андрея и Марата неожиданно громко раздаётся на всю раздевалку. Лёля не понимает, как одной фразой Суворов умудряется разрешить назревающий конфликт без мордобоя и сбитых костяшек. Неприятные догадки есть в голове, но спросить у мальчишек о них Милена не успевает: резко вспомнив про время и чертыхнувшись, тихонько выскальзывает в школьный коридор и несётся в класс. Там, как и ожидалось, за второй партой второго ряда прилежно сидит скучающая Яся и не менее скучающе листает учебник. Лёля врывается в кабинет вместе со звонком, переживая, что не успела прийти раньше строгой Флюры Габдуловны, но облегченно выдыхает, увидев, что преподавателя ещё нет. Одноклассники весело гудят, завидев долго отсутствующую Милену Кайсарову, девчонки приветливо машут ей, а Яся в своей привычной манере лезет обниматься и сдавливает Лёлю так, что она едва может дышать. — Почему не сказала вчера, что придёшь? — возмущенно восклицает подруга, не переставая прижиматься к ней. Лёля лишь улыбается и сама ближе притискивается, соскучилась очень, — У меня с утра знаешь, какое плохое настроение было? — жалуется, а сама Милену под ручку держит и за парту садится, — А вот если бы сказала мне, что придёшь, я бы самая счастливая сегодня была, вот. — А сейчас что, не счастливая? — лукаво подначивает подругу Лёлька, — Сюрприз хотела сделать. Ну, не дуйся, — Кайсарова слабое место Яськи хорошо знала, поэтому сразу щекотать полезла. Та смеяться начала, руки чужие от себя отталкивать играючи. — Ну всё, всё, — хохочет, — Не обижаюсь больше, времени нет на это. Нам столько всего обсудить надо! И смотри на меня так, по телефону я тебе и трети происходящего рассказывать не успевала. Полотенце знаешь, как больно лупит! Мондый корбаннарны кем бәяләр иде! И пока опаздывающая Флюра Габдулловна не соизволила прийти и начать свою сорокапятиминутную пытку, Яся активно начала посвящать Лёлю во все оставшиеся события, которые не успела растрепать ей по телефону. Рассказала про новый фильм, который в прокате у них крутят сейчас, хотела пойти, но мама запретила, поэтому сейчас пойти хочется еще сильнее, рассказала, что в пекарне у школы появились аж три новых тортика, которые они по ужасному упущению ещё не успели попробовать, что у учительницы по химии случился нервный срыв, потому что Витя Кузнецов из параллели снова отличился: разрисовал портрет Менделеева, добавив ученому рога и вилы, поэтому сегодня у них будет замещение. — И ещё было кое-что странное, — Яся мнётся, губы жуёт, — хотя, может, это и не странно совсем, а мне так показалось просто, но, с другой стороны всё-таки непонятно… — Яся, да говори уже, что такое? — Короче, — Закирова стул свой ближе к Милене придвигает, рукой её наклониться призывает, — тут Ира Карасёва, — едва заметным кивком головы на вышеупомянутую одноклассницу указывает, — всю неделю пока ты болела, бегала у всех расспрашивала о тебе. И я сейчас не про самочувствие говорю. Ко мне она, понятное дело, не полезла, я фонтан вопросов ей быстро бы перекрыла, мне это потом девчонки рассказали. Она всё узнать хотела чем ты вне школы занимаешься, где бываешь, с кем бываешь, — Лёля хмурится, слушая подругу, негодуя, откуда мог взяться чужой интерес, — Что за рыжий парень такой вечно рядом трётся, Мишку скорее всего имела ввиду. Ты это, — вдруг обеспокоенно спрашивает Яся, — ей дорогу нигде перейти не успела? Она ж с бандитом каким-то шуры-муры крутит, вдруг чего нехорошего задумала… Милена и сама задумалась. С Ирой Карасёвой её не связывало ровным счётом ничего. За исключением, естественно, того факта, что они одноклассницы. Слишком разные сферы интересов: Лёля — отличница, ученица прилежная, в олимпиадах во всех участвует, в школьных мероприятиях. О ней все учителя хорошо отзываются, в пример её ставят. У Милены в планах в университет поступить, карьеру построить. Ирка же, хоть девчонка далеко не глупая, но к учёбе стремления не испытывает никакого. Отец у неё бизнесом занимается, мама — домохозяйка, ни дня не работала, по словам Карасёвой. Она тоже так хочет — выйти замуж за успешного мужчину и жить как у христа за пазухой. Оно и понятно: какую модель поведения в семье увидела, к такой и стремится. Милена её жизненную позицию не разделяла — слишком уж большую зависимость и уязвимость в таком положении видела, но Иру не осуждала. В конце концов, каждому своё. Чем вызван столь явный интерес со стороны одноклассницы Лёля не понимала: ни в школе, ни за её пределами девочки не пересекались и особо не общались. Дежурные привет-пока, иногда Ира могла спросить у неё что-то по теме урока, не больше. И как бы Кайсарова память не напрягала, вспомнить какой-то конфликт или хотя бы слова неправильные в чужой адрес ею сказанные, не могла. — Не думаю, — задумчиво протягивает Милена, — Ты же знаешь, я на рожон не лезу никогда, если не права — извинюсь. С Ирой точно никаких подобных ситуаций не было, так что мстить ей мне не за что. — Но согласись, Лёлька, что-то тут нечисто. Я прям сердцем чувствую, — Яся демонстративно за грудь хватается. Милена в ответ кивает — тоже подвох видит. Вряд ли Карасёва на пустом месте решила её биографией поинтересоваться. — Значит, подождём и посмотрим, что из этого выйдет, — просто пожимает плечами она, — Законом в нашей стране вопросы задавать не запрещено, так что пусть спрашивает, сколько влезет. Всё равно ей тут никто ничего толком и ответить не сможет — я ж только с тобой и с Мишкой дружу. Ты мне вот лучше что скажи, — Лёля сама ближе к подруге пригинается, от чужих ушей подальше, — ты Марата Суворова знаешь же? Классом младше учится который. — Да знаю, конечно, — Закирова чужое имя заслышав, раздражённо хмурится, — паразит такой, два дня назад в столовке последнее пирожное песочное купил! Я позади него в очереди стояла, не успела, — Яся едва не хнычет, свою боль душевную изливая. А Милена лишь усилием воли улыбку сдержать пытается — подруга у неё эмоциональная очень и даже такая, вроде бы, мелочь, для неё сродни катастрофе, — Весь день у меня это пирожное перед глазами было, а он взял… взял и купил, представляешь? Нарочно сделал, к гадалке не ходи! — Я тебе два сегодня куплю, хочешь? — Закирова кивает часто-часто, как болванчик, и к Лёле обниматься снова лезет, — я спросить хотела, ты, может, в курсе, он часом не… Договорить ей не даёт хлопок дверей и вошедшая в кабинет Флюра Габдуловна. Милена по инерции встаёт вместе с остальным классом, чтобы поприветствовать учителя, а затем вновь садится и открывает рабочую тетрадь, чтобы записать тему урока. Яся на подругу смотрит, ожидая, что та вопрос свой продолжит, но Лёля лишь головой качает. «Потом поговорим», — глазами Закировой отвечает и внимание уже на преподавателе сосредотачивает. Яся только тихонечно фыркает — и откуда только берётся такая любовь к учёбе?

***

Когда Турбо в очередной раз заходит в подвал Универсамовских в отвратительном настроении, Кащей уже приблизительно знает причину. Ещё бы — он наблюдает такую картину целую неделю и немного так подзаебался, по правде говоря. Но, с другой стороны, смотреть на чужие бесплодные попытки поймать незнакомую девчонку, что помогла им той ночью после пизделовки с Кинопленочными чушпанами, определённо очень весело. А ещё веселее параллельно подъебывать Турбо, который всю неделю зад в каком-то дворе морозит, а всё бестолку. — Дай угадаю, — издевательски тянет он, прокручивая сигарету меж пальцев, — наша таинственная незнакомка так ею и осталась? Турбо на подкол ничего не отвечает. Заходит в коморку к Кащею, где помимо него еще двое старшаков сидят, еле в вертикальном положении тела удерживают. Видит на столе полупустую бутылку беленькой, рюмки граненные и закуску в виде хлеба со шпротами. Время едва за полдень перевалило, а автор у них уже едва не в хлам. Как вопросы решать с ним сейчас? Валера плюхается на диван засаленный и вздыхает устало только. — Чё ты загруженный такой? — Кащей может и бухает много, но талант людей «читать» пока не пропил. Чужие эмоции для него никогда загадкой не были, оттого и врагов, и друзей он быстро просчитывал, как в шахматах, всегда на несколько ходов вперёд видел — по-другому на улице не выжить. Турбо так вообще книга открытая, сдержанностью никогда не отличался, всегда на лице написано всё. — Кинопленка, — только зло выплевывают в ответ. Кащей на костяшки чужие, вновь в мясо сбитые, смотрит, а затем лишь глаза прикрывает устало. Кто бы, блять, сомневался. — Пошли, покурим, — встаёт, дублёнку свою черную на плечи накидывает. Турбо следом подрывается — никотин сейчас как никогда кстати. На воздух морозный выходят, Кащей сигарету новую закуривает, Валера от него не отстаёт, — Я так понимаю, пиздюлей ненадолго хватило им? — У чушпанов этих память короткая, — выдыхает дым кучерявый, тут же делая очередную затяжку, — фанеру слишком часто пробивали. — Чё на этот раз? — На нашей же территории скорлупу нашу зажали, гниды помойные, — плюётся Турбо, — Ишаки здоровые, а на пацанят полезли, шакалить начали, бабло трясти. Пацаны не зассали, конечно, но что звездюки против старших сделают? А тем более пятеро на троих — не тема же нихуя. Хорошо мы с Зимой по району мотались, увидели. Шансы уровняли, так сказать, — усмехается Валера. Кащей слушает внимательно, думать опять начинает. Соседская контора ему кровь пьёт всё чаще и чаще в последнее время. Кащей человек терпеливый, привык с людьми разговоры разговаривать, но эти чепухи слов, судя по всему, не понимают. Автора своего в хуй не ставят, на чужой территории беспредельничают, мелкотню избивают, девчонок молодых зажимают. О пацанских понятиях не то, что забыли, не знали походу даже. Кащей с их старшими вопрос решать пытался — перетереть хотел, чтоб пацанов своих, беспредельщиков, что честь улицы роняют ниже плинтуса, приструнили, но вот только задушевная беседа ему башки разбитой стоила. Не понравилось кинопленочным, что чужой Автор их жизни уличной учить решил. Под крышей дома своего наливали, а как за порог вышел — яйца вдруг отрасли ему претензии высказать. Кащей дискуссию решил поддержать. Вкрадчиво и со вкусом вдалбливал в рожи кривые правила поведения со старшими, но одного отстающего с куском арматуры пропустил, всё-таки. Благо Турбо опять рядом мотался — талант у него, блять, что ли, в нужное время в нужном месте оказываться — а то так бы, может, и помер в канаве вонючей, как собака бездомная. Ублюдка с арматурой он на следующий же день нашёл — тот теперь даже ложку с трудом поднять может. Вот только вопрос, всё-таки, не закрыл, получается. — Зима-то где сам? — Решил шелуху нашу боевую домой довести, им конкретно так прилетело, — отчитывается Валера. Кащей кивает удовлетворенно — за мелкотней приглядывать нужно, — Мочить их всех давно пора, — вдруг дерзко говорит Турбо, — Киноплёнка не улица — мрази конченные! Сколько ещё уродов этих терпеть будем?! Марату вон тоже недавно башку едва не разбили, твари. Валера от злости камень лежащий со всей дури пинает; в глазах у него только жажда крови играет, а кулаки зудят, требуют, чтоб о лицо чужое их почесали. Но запал его охлаждают быстро: — А скажи-ка мне, Валерка, кто «мочить» их пойдёт? Лампа? Маратка? А может, Ералаш? Или новенький наш, Пальто, кажется? — нарочито деловито спрашивает Кащей, — Я вот гляжу на тебя — пацан ты ровный, не тупой, в математике шаришь, в тачках разбираешься, но иногда вот прям вообще не догоняешь. Готов наших пацанов потом своими же руками хоронить? Или войны хочешь? Так есть уже одна, вон, Адидас с Афгана вернётся, расскажет тебе, как оно на войне бывает. Валера и в правду не тупой, понимает, что Кащей дело говорит. Киноплёночные со всех районов падаль к себе уже давно принимают, у них в конторе на понятия пацанские хуй забили и сверху песочком посыпали. В Универсаме таких ублюдков не держат. Кащей старшаков уже вышколял давно, те теперь за новым поколением следят внимательно. Турбо с Зимой скорлупу воспитывают по всем правилам улицы, нещадно в фанеры прописывая за движения кривые, и сами не меньше получают от автора своего при необходимости такой. Кащей Автор хороший, правильный. Бухал бы поменьше только, да у каждого, как говорится, свои слабости. Киноплёнка им одним не по зубам, это признать надо и думать, чё дальше делать. Но думать, мудро рассуждает Валера, это по части Кащея. Турбо может только делать. Старший чужое молчание за самый красноречивый ответ принимает, а потому решает тишину образовавшуюся в своей манере разбавить: — Так что там, с девчонкой этой? Который день уже пасешь, а даже подъезд нужный не вычислил, — издевается, а Туркин как школьник-младшеклассник снова ведётся, заводиться начинает. — Как сквозь землю провалилась, — раздражённо выпаливает, — Я за неделю во дворе этом херовом больше времени провёл, чем дома. Бабки местные мне уже все кости перемыть успели, — Кащей с чужого недовольного выражения лица смеётся только, бычок сигаретный ногой притаптывая, — И нихрена. Как будто шкерится специально. Сегодня не пошёл, на чушпанов киноплёночных отвлёкся. — Мне вот интересно, Турбо, а какого лешего ты в следопыта поиграть решил? Времени свободного много, что ль? — интересуется, хотя ответ и сам прекрасно знает, но уж больно интересно становится Валеркину версию послушать. А Туркин мнётся сначала, соображая, скорее всего, как из ситуации перед старшим выйти, а потом показательно фыркает, стараясь равнодушный вид принять. Кащей только специально нервирует его, глаз не сводя и бровь выгнув. — Долг вернуть, — находит, наконец, что ответить, — сам сказал ей, что должен будешь. — Сказал, — утвердительно кивает старший, — ну так это мой долг, Валерка, мне и отдавать. Ты-то чего впрягаешься? — Должен Автор — должна вся контора, — деловито отвечает он, — Мы же не пиздаболы, слово своё держим. Девочке понять хотел дать, куда обращаться, если припрёт. — Ну что ж, правильно хотел, — Кащей решает Турбо вопросами больше не мучить, всё равно правду не скажет. То, что Валера за честь Универсама стоит, он, конечно, не сомневается, но интуиция ему подсказывает, что дело не только в желании долги отдать, а в чём-то большем. Понравилась девчонка Туркину, старший это по его глазам видит. Кащей против ничего не имеет, привычки лезть в чужие дела любовные у него, вот только кажется ему, что не Валерин она вариант, — С Киноплёнкой разберёмся, я с Авторами других контор перетру, решим вопрос. Эти ублюдки не только у нас как кость в горле сидят. Скорлупе на сборах скажи, чтоб от границы с ними нос свой подальше держали, увижу кого — сам рёбра пересчитаю. И чтоб шлялись по ночам меньше одни. Суперов напряги обходы по району почаще делать. Нам сейчас только хоронить кого не хватало, — Кащей Турбо по плечу хлопает и обратно в коморку направляется. В бутылке, вроде как, еще на одну стопочку оставалось. Турбо глаза устало потирает и за сигаретой очередной в карман тянется. Дел на сегодня, что песку в море. А в голове только глаза голубые с ресницами длинными и розовые от мороза щёчки.