в ту ночь на балконе

Две недели. Четырнадцать долгих дней, в течение которых Мина и Суо существовали в одном пространстве — школьных коридорах, на крыше, во время патрулей — но будто разделённые невидимой, хрустальной стеной. Они обменивались краткими, деловыми взглядами, кивали на совещаниях, иногда их руки случайно касались, и оба вздрагивали, словно от удара током. Но подойти, заговорить — ни у кого не хватало духа. Слишком многое изменилось в ту ночь. Слишком хрупким и важным это стало. Они боялись одним неловким словом разрушить то, что едва успело прорасти. Их друзья, конечно, заметили странную атмосферу. Нирей, с его неутомимой жаждой веселья, решил, что всем необходим разрядка. — Ребят! — объявил он однажды после уроков, размахивая руками. — Завтра у меня ночёвка! Полный аншлаг: я, Сакура, Тачибана, вы двое… — он ткнул пальцем в Мину и Суо, которые стояли по разные стороны от него. — Будем играть, жрать чипсы, смотреть ужастики! Обязательно! Протестовать было бесполезно. Нирей уже излучал такую энергию предвкушения, что отказать было равносильно преступлению. Мина и Суо, избегая взгляда друг друга, кивнули. Вечер в доме у Нирея начался шумно и беззаботно. На столе красовалось пиршество из подростковых радостей: горы чипсов, литры колы, онигири, попкорн и даже коробка разноцветных моти — явный жест в сторону Мины. Нирей с торжеством вытащил настольную «Монополию». Первые часы прошли в смехе, спорах о недвижимости и подколах друг друга. Но внимательные глаза Тачибаны и Сакуры отмечали детали: как Мина отводила взгляд, когда Суо брал кубик, как он слишком сосредоточенно изучал карту «Шанс», когда она говорила. Между ними витало напряжение — не враждебное, а плотное, насыщенное невысказанным. После того как «Монополия» закончилась полным разорением Сакуры, Тачибана, улыбаясь во всю ширь своего доброго лица, предложила: — Ребят, а может, сыграем во что-нибудь… откровенное? «Правда или действие»? Или, там, в бутылочку? — она лукаво подмигнула. Все оживились, кроме Мины. Её сердце упало. «Нет, только не это», — промелькнуло в голове. Но хор согласий — включая тихое, вымученное «ладно» от Суо — уже гремел вокруг. Протестовать было бы ещё более подозрительно. Решили на «бутылочку». Правила простые: на кого покажет горлышко — тому вопрос от предыдущего «жертвы». Первый круг был невинным. Бутылка указала на Сакуру. Тачибана спросила: «Кто твой самый лучший друг?» Сакура, покраснев, буркнул: «Ну… Нирей, что ли». Все засмеялись, а Нирей раздулся от гордости. Затем стеклянная стрелка замедлила вращение и остановилась на Суо. В комнате стало тише. Вопрос задавал Сакура, и в его глазах блеснул азарт охотника. — Суо. Нравится ли тебе кто-то? Воздух загустел. Суо замер. Он смотрел не на Сакуру, а куда-то в пространство перед собой, сжимая и разжимая пальцы. Мина, сидевшая напротив, видела, как напряглась его челюсть. Все ждали. Молчать, отказываться — значило признаться в поражении. — Да, — наконец выдохнул он, не глядя ни на кого. Голос был низким, но чётким. — Нравится. Нирей издал приглушённый визг восторга, но Сакура жестом его остановил. Игра двинулась дальше, но магия была нарушена. Каждый следующий вопрос казался менее важным. Напряжение сместилось, сконцентрировавшись в пространстве между двумя конкретными людьми. И тогда бутылка, этот бездушный оракул из стекла, сделала свой самый беспощасный ход. Она медленно, неумолимо завертелась, замедлилась и указала прямо на Мину. Вопрос задавала Тачибана. Увидев, как побелело лицо подруги, она хотела задать что-то пустяковое, но слова, казалось, застряли у неё в горле. Вместо этого из глубины её доброй, проницательной души вырвался тот самый, главный вопрос: — Мина… Чего ты боишься больше всего на свете? Тишина, воцарившаяся в комнате, была абсолютной. Даже дыхание замерло. Мина смотрела на пустую бутылку перед собой, как будто в ней было написано её будущее. Она колебалась, её пальцы теребили край худи. Внутри всё кричало, чтобы она солгала, отшутилась. Но что-то сломалось. Может, признание Суо дало ей какую-то призрачную смелость. Может, устала от страха. Она подняла голову, но смотрела не на друзей, а куда-то в темноту за окном. Её голос, когда она заговорила, был тихим, хрупким, но не дрожал. — Я боюсь… что меня не полюбят. И… что я сама не смогу полюбить. Потому что я не знаю, что это такое. Никогда… никогда этого по-настоящему не ощущала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные, как окровавленные лезвия. Нирей перестал улыбаться. Сакура смотрел в пол. Тачибана прикрыла ладонью рот. Суо сидел не двигаясь, его лицо было каменной маской, но в единственном глазе бушевал шторм. Больше играть не хотелось никто. Придуманная неловкость стала слишком реальной. — Что ж… — первым нарушил тишину Нирей, неуклюже поднимаясь. — Я думаю, уже поздно. Пора спать. Раскладушки и маты в кладовке. Разошлись молча, как после похорон. Мина, чувствуя на себе тяжёлые взгляды, первой скрылась в выделенной ей комнате, делая вид, что смертельно хочет спать. Но сон не шёл. Она лежала, уставившись в потолок, чувствуя, как стены сжимаются. Ей нужно было воздуха, пространства. Осторожно выскользнув из комнаты, она прошла в гостиную и вышла на маленький, заставленный цветами балкон. Ночной воздух был прохладен и свеж. Она облокотилась на перила, пытаясь заглушить внутренний хаос. Прошло минут двадцать. Она слышала только шум далёких машин и стук собственного сердца. Потом — тихий скрип открывающейся двери. Шаги. Она замерла, не оборачиваясь. Сердце забилось чаще, дико надеясь и одновременно ужасаясь. И тогда чьи-то руки — тёплые, твёрдые, знакомые — легли ей на талию сзади, мягко, но уверенно. Она вздрогнула, но не вырвалась. Боялась обернуться. Боялась, что это окажется не он. Что это просто чья-то шутка или её воображение. Но потом голос, тихий и глухой от эмоций, прозвучал у неё над ухом: — Мин. Это был он. Тот, кто запал ей в сердце, с кем было так комфортно и так страшно. Она всё ещё боялась, что её чувства — мираж, что его — не настоящие, что всё это сон наяву. — Я долго думал, — продолжил Суо, его губы почти касались её виска. — И я хочу тебе сказать. Ты — самая красивая девушка, которую я когда-либо встречал. Да, это звучит слишком рано, банально, не знаю. Но это правда. И я хочу, чтобы ты была со мной. Всегда. Я влюбился в тебя, кажется, с той самой первой встречи, когда ты послала Сакуру в нокаут. Ты — тот человек, с которым я хочу провести весь свой остаток жизни. — Он сделал паузу, и в его голосе впервые зазвучала робость. — Станешь ли ты моей девушкой? И… взаимны ли мои чувства хоть чуть-чуть? Мина медленно развернулась в его объятиях. В лунном свете его лицо казалось бледным и невероятно серьёзным. Она искала в его единственном глазу ложь, насмешку, неуверенность — и не находила ничего, кроме такой же нагой, уязвимой надежды, что пылала в её собственной груди. Это не было сном. Это была правда. Самая прекрасная и пугающая правда в её жизни. — Суо, — её голос сорвался на шёпот. — Ты прекрасный парень. И человек. Ты мне тоже очень-очень нравишься. С тобой я чувствую такой покой и комфорт, что порой не хочется уходить. Хочется вечно смотреть с тобой фильмы, пить жасминовый чай, смеяться над твоими дурацкими шутками, обсуждать всё на свете… — она сделала глубокий вдох, глядя ему прямо в глаза. — Да. Я согласна. Быть твоей девушкой. Словно невидимые путы лопнули. Руки Суо на её талии сжались, притягивая её к себе вплотную, стирая последние миллиметры дистанции. И потом его губы нашли её губы. Этот поцелуй не имел ничего общего с первым, робким прикосновением. Это была не вопросительная точка, а восклицательный знак, высеченный огнём. Он был жарким, властным, полным отчаянной нежности и накопившейся за две недели тоски. В нём не было места неуверенности — только утверждение, признание, обещание. Мина ответила ему с той же силой, вцепившись пальцами в его футболку, как в якорь, позволяя волне чувств накрыть себя с головой. Они отстранились, только когда в лёгких закончился воздух, и, прижавшись лбами, дышали одним прерывистым, общим дыханием. И тогда, в эту полную совершенства и неловкости тишину, Суо прошептал, и в его голосе снова зазвучала знакомая, чуть озорная нотка: — Ну что… удобно целоваться с проколом на языке? Мина сначала не поняла, а потом вспомнила. Их первый разговор на патруле. Глупый вопрос про серёжки. Непроизвольный смех вырвался у неё, лёгкий и очищающий, как первый глоток воздуха после долгого ныряния. — Да, — улыбнулась она, касаясь его губ кончиком своего проколотого языка. — Оказывается, очень даже удобно. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде уже не было ни страха, ни сомнений. Только тихая, безудержная радость и понимание, что стена наконец рухнула. Вернувшись в комнату, они легли рядом на разложенном мате. Он лежал на спине, а она пристроилась на боку, прижавшись к нему. Его рука лежала на её талии, твёрдая и надёжная. Её ладонь покоилась на его щеке, пальцы слегка касались кожи под повязкой. Они не говорили больше ни слова. Всё важное уже было сказано. И доказано. И теперь им предстояло просто быть. Вместе.