Ч

      — Ты точно справишься?       Гарри обеспокоенно смотрел в глаза своей подруги, подмечая, как напряжены её плечи и рассеян взгляд.       Она не боялась. Нет. Это было нечто совершенно другое.       Тайна, которую она бережно хранит в своём сердце на протяжении долгого времени.       Пять лет.       Пять противоречивых, болезненных, спорных, тяжёлых и убийственных лет.       — Конечно, справлюсь.       Она старается говорить небрежно, словно бы новое задание для неё ничего не значит. Делает вид, что справиться с ним проще простого, хотя её сердце, огорошенное новостью от начальства, замедлило работу ещё несколько недель назад.       — Гермиона.       Гарри делает шаг, касаясь её плеч и заставляя поднять глаза. Он хочет увидеть в них твердую уверенность, прочитать чёткий план, который она наверняка уже успела выстроить и разбить на подпункты.       Но видит другое.       Таким взглядом Грейнджер награждала его в те дни, когда они искали крестражи. Она сидела в палатке или под деревом, бездумно листая книгу и перебирая в голове варианты дальнейшего маршрута. Но было очевидно, что в голове образовался вакуум, накрытый полнейшей растерянностью и страхом, от которого сковывало все мышцы, мешая нормально думать. Подталкивая к единственному простому выходу — сдаться.       — Я в порядке, Гарри, — она делает усилие, чтобы улыбнуться и выглядеть при этом естественно.       Ей очень нужно, чтобы Гарри поверил. Чтобы его обеспокоенные глаза не преследовали её остаток дня. Чтобы она знала, что друг не примчится среди ночи, оставив Джинни дома одну.       Ей очень нужно, чтобы он ей поверил.       — Я могу попросить, чтобы это поручили кому-то другому.       — Кому?       — Да кому угодно.       — И какой в этом смысл?       — Гермиона, тебе ведь придётся общаться с ним.       — И что? Он ведь не монстр, и ты сам это прекрасно знаешь.       — Не в этом дело, — Гарри опускает голову, будто ему стыдно от того, что Гермиона восприняла сказанную им фразу в подобном контексте.       — А в чём?       — Это может быть неудобно. Мы слишком хорошо его знаем.       — А может, как раз наоборот?       — Наоборот?       — Может, мы его совсем не знаем?       Между ними повисает молчание, от которого тут же хочется избавиться. Оно неуютное, вызывающее чувство стыда и неловкости.       — Гарри, до Рождества две недели. С него снимут надзор и…       И…       Гермиона не в силах закончить фразу. Она осекается на полуслове и тут же начинает нервничать.       Ей неведомо будущее. Она даже примерно не может предположить, что последует за этим самым «И…»?       И это сбивает с толка, выбивая почву из-под ног и воздух из легких.       Две недели.       У неё будет две недели, чтобы выяснить ответ на этот вопрос.       — В общем, увидимся в понедельник, Гарри, — она быстро подходит к другу и обнимает его за плечи, а потом подхватывает свою сумку, начиная двигаться к выходу.       — В понедельник? Разве ты не придешь к нам на ужин в субботу?       — Извини, я очень устала за этот месяц. Мне правда нужно немного отдохнуть.       Гарри кивает головой, и Гермиона хочет верить в то, что он её понял. Что он не разгадал тот наитупейший план, который она успела выстроить в своей голове. Он просто не мог. Ведь она не давала ни единого намёка, старалась не проговориться, к тому же вела себя более чем естественно. По крайней мере, ей очень хотелось в это верить.       Гермиона пересекает длинный коридор, заходит в лифт, чтобы оказаться в атриуме, а затем воспользоваться камином и попасть домой. Нужно успеть переодеться, закончить все приготовления и отправиться в Азкабан.       Ровно в семь часов вечера тюрьму покинет Драко Малфой.       И ей поручили присмотреть за ним несколько недель. Подобные задания стали стандартной процедурой после войны.       Вот только Гермиона Грейнджер ещё никогда так сильно не нервничала, ожидая уже бывшего заключенного у выхода из самого жуткого и холодного места на Земле, глядя на которое жить больше не хотелось.       Переступив порог своей небольшой квартиры, Гермиона бросилась на кухню, покормила кота, а затем помчалась на второй этаж, чтобы принять душ.       Натянув удобные джинсы, свитер и любимое пальто, доходившее до середины бедра, Гермиона завязала волосы в высокий хвост и вышла из комнаты. Перед тем как спуститься вниз, она ещё раз заглянула в комнату для гостей, понимая, что ещё есть немного времени для того, чтобы отказаться от этой затеи.       Вот только она убедила себя в том, что пути назад нет.       Или просто потому что она этого хотела, делая себя самой извращённой мазохисткой в мире.       Прибыв в место назначения за пятнадцать минут до положенного времени, Гермиона подписала все нужные документы, получила небольшой бумажный пакет с личными вещами Малфоя.       Почему-то их выдавали тому, кто будет присматривать за освобождённым, а не человеку, которому они по праву принадлежали. Это касалось и палочки.       Оставалось семь минут. Гермиона стояла у стены, нервно постукивая пяткой по холодному и шершавому полу, вслушиваясь в тихое эхо, доносившееся со всех сторон.       Её сердце сильно колотилось, и она то и дело всматривалась в дальний конец коридора, боясь пропустить момент его появления. Её губы начало саднить, потому что Гермиона никак не могла прекратить покусывать их, рискуя в скором времени ощутить привкус крови.       Она резко выпрямилась, услышав звук металлического засова.       Работник этого жуткого места шагал впереди. Его кожа была морщинистой и бледной. Он немного сутулился и каждые несколько секунд заправлял длинные грязные волосы за уши, но они всё равно продолжали падать ему на глаза.       Гермиона вздохнула, набираясь смелости перевести взгляд. И когда это мгновение наступило, её пронзило диким зарядом тока. Казалось, яркая молния во время разбушевавшейся стихии угодила ей прямо в голову, сбивая дыхание и останавливая сердце. В таких случаях практически невозможно выжить, но каким-то образом ей это удалось. Потому что Гермиона продолжала стоять на месте вполне живая и здоровая. Старалась прийти в себя, потому что Малфой приближался, а она не должна показывать ему свою растерянность.       Драко Малфой провёл в Азкабане практически семь месяцев. Чуть больше двухсот дней кошмара, одиночества, холода и безнадёжности. Конечно же, это сказалось на его внешнем виде. Только на нём, потому что Малфой продолжал держать спину прямо, словно бы только что покинул тронный зал, а не продуваемую ветром камеру, где есть лишь каменные стены и пол.       Его лицо осунулось, поэтому некоторые черты стали немного острей. Волосы отросли, но это его совсем не портило. Его руки были в ранах и запёкшейся крови, на шее виднелись пятна грязи. Ему не дали одежду, в которой он был до того, как его посадили. Так что сейчас он стоял в робе заключенного. Старой, потёртой и засаленной серой ткани.       Гермиона не знала, испытывает ли он стыд или же какое-то иное из возможных чувств, потому что его глаза ничего не выражали. Пустота, от которой хотелось пустить себе пулю в висок.       Охранник подвёл Малфоя к Гермионе и, не проронив ни слова, развернулся и ушёл прочь, перед этим неразборчиво что-то хмыкнув.       Вот и всё, они остались наедине.       Слишком быстро.       Слишком резко.       — Малфой.       — Грейнджер.       Его голос звучал как прежде. Он был таким, как она помнила его в школе. Гермиона продолжала смотреть в его глаза, опасаясь заметить там презрение, которым он награждал её каждый раз, когда они пересекались.       Каждый раз за исключением того, когда она кричала на полу его поместья.       — Тебя проинструктировали по поводу дальнейших действий?       — Дерьмовые инструкции, подразумевающие то, что я должен тихо сидеть на одном месте в течение пары недель. Вшивые работники Министерства не меняются: такие же тупые, как и прежде. Думают, что если я на протяжении четырнадцати дней не свяжусь со старыми дружками, то я встал на путь исправления?       — А это не так?       — Вероятно, узнаешь не раньше, чем истекут дни твоего надзора, Грейнджер.       Он слегка наклонил голову на бок, и его язык прошёлся по внутренней стороне щеки. Гермиона держалась из последних сил, чтобы снова не начать кусать губы.       — Может, сразу скажешь о своих намерениях? И если ты собираешься связаться, как ты сказал, со своими старыми приятелями, то, может, просто развернёшься и вернёшься в камеру?       — Это будет слишком просто, не находишь?       — Это упростит мне жизнь.       — Сомневаюсь, — он усмехнулся, и её парализовало. — Ведь ты могла отказаться от курирования, но ты этого не сделала. И это лишь подтверждает мои слова.       Почему он продолжал быть таким невыносимым?       Почему он продолжал загонять её в угол, а она позволяла это делать?       Почему она продолжала стоять на месте, демонстрируя свою нерешительность во всём?       — Твои вещи и палочка, — она не хотела отвечать на предыдущую реплику, поэтому поступила весьма по-взрослому, проигнорировав её.       Он изменился, когда обхватил родное древко своими длинными и перепачканными пальцами. Грязь смотрелась на его теле чужеродно, и Гермиона могла лишь догадываться, как велико желание Малфоя поскорей оказаться в душе.       Ей показалось, что на какое-то короткое мгновение его рука немного дрогнула. Но Малфой быстро взял эмоции под контроль. Заглянув в бумажный пакет, он тут же смял его, от чего лицо исказилось от отвращения. Гермиона теперь сожалела, что не заглянула внутрь, потому что теперь ей вряд ли удастся узнать, что было внутри.       — Мы долго будем здесь торчать? — процедил Малфой сквозь зубы, одаривая Гермиону злобным взглядом.       Она снова не ответила. Молча развернулась и двинулась в сторону двери, поднимая воротник пальто, зная о том, что снаружи бушует ветер.       Его волосы растрепались, как только они оказались на улице. Малфой швырнул полученный пакет прямо в воду, и он быстро затерялся среди волн, словно его никогда и не существовало.       — Что? — в её сознание врезался его голос. Резкий, громкий, слегка раздраженный.       — Что было в пакете? — она должна была рискнуть, потому что любопытство как всегда брало верх.       — Не твоё дело, Грейнджер.       Серую одежду заключенного трепал ветер. Гермиона была в пальто, и то ежилась от холода. Малфой же был практически раздет.       — Нужно аппарировать.       Она была благодарна, что здесь ветер и плохая слышимость. Так Малфой мог не расслышать дрожь в её голосе, не заметить, как дрожали пальцы, когда она выставила левую руку вперед, продолжая правой сжимать палочку.       — Как скажешь, надзиратель.       Он сделал это легко. Вложил свою ладонь в её, немного сжимая. Тело тут же покрылось потом от того жара, который прошёлся от кончиков ушей до самых пяток. Гермиона позволила себе помедлить три секунды, а потом велела сознание сосредоточиться. После этого сделала шаг вперёд, и Малфой последовал за ней.       Ветер больше не трепал волосы, не пронизывал насквозь. По сравнению с тем жутким штормом, в небольшом и заснеженном проулке тихого района Лондона было вполне спокойно и даже тепло.       Малфой расцепил их руки, осматриваясь по сторонам. Гермиона позволила себе заострить внимание на его профиле, отмечая, что его челюсть плотно сжата.       — Куда теперь? В какой-то жалкий приют для таких безнадёжных, как я?       — Нет.       — А куда? Раскошелишься и снимешь мне дешёвую гостиницу, которая сможет посоревноваться с камерой в Азкабане? А что? Мне ведь нужно привыкать к убогой жизни. Поместье забрали, наследства лишили. Иного пути не остается.       — Я собиралась предложить тебе свой дом.       Она старалась говорить четко, сжимая руки в кулаки в карманах пальто. Гермиона была уверена, что это было самой сложной частью выстроенного ей плана.       Страшно было произносить эти слова. И так же страшно было ждать его ответ. Или же наблюдать за тем, как менялось выражение его лица.       Малфой рассмеялся.       Громко, немного устрашающе.       Гермиона непроизвольно сделала шаг назад, едва не впечатавшись в стену. Если бы рядом проходил кто-то из людей, на них бы точно обратили внимание.       — Серьёзно, Грейнджер? Это предложение звучит ещё более жалко, чем подачки Министерства.       — Тогда оставайся жить в этом переулке, тебе всё равно больше некуда идти!       — А Уизел как? Не против такого соседства?       Этот вопрос немного дезориентировал. Заставлял щёки заливаться румянцем, за который тут же становилось стыдно.       — Я живу одна, — Гермиона уверенно подняла голову, повторяя тот самый жест, каким всегда пользовалась на уроке, когда знала правильный ответ.       — А малыш Ронни переживет, что в твоём доме не нашлось места для него, но нашлось для меня?       — Ты собираешься стоять здесь и обсуждать этот вопрос? Или, наконец, сдвинешь с места свою задницу и зайдёшь в теплый дом, где есть все условия для комфортного проживания. Это, конечно, не твоё шикарное поместье, но что-то мне подсказывает, что ты не горел бы желанием туда возвращаться, если бы даже имел возможность. Да и разве велика разница, где жить? В грязном переулке или же в доме паршивой грязнокровки? По крайней мере, у меня дома ты будешь скрыт от посторонних глаз.       Когда Гермиона договорила, то увидела что-то в его глазах. Как будто та броня, которую Малфой так старательно выдерживал всё это время, пала, позволяя лицезреть то, что раньше разрешено было только ему. Но это длилось всего секунду. Пустота быстро вернулась на место.       — Веди, — спокойно произнёс он, предпочитая больше не спорить и даже не повышать тон.       Она не знала, чем была вызвана такая перемена настроения и поведения. Но вместо того, чтобы продолжать спор, Гермиона поправила воротник пальто и зашагала вперёд.       Малфой не догонял её, но она чувствовала, как он шагает позади, прожигая её затылок своим взглядом. Ей было сложно не поворачиваться, а продолжать идти вперёд, стараясь как можно быстрей добраться до входной двери.       Гермиона зашла в небольшой коридор, боковым зрением замечая, что Живоглот выбежал ей на встречу. Но застыл, увидев незнакомца, и поэтому поспешил скрыться в гостиной.       Она придержала дверь, пропуская Малфоя вперёд. Гермиона никогда не считала свою квартиру идеалом чистоты, но в контрасте с одеждой Малфоя всё вокруг словно бы блестело, как после недавно проведённой уборки.       Он стоял на месте, пока Гермиона закрывала дверь, разувалась и снимала пальто. Она нарочно медлила, потому что нужно было снова завязывать разговор.       — Справа кухня, слева гостиная. В конце коридора есть туалет. На втором этаже две спальни, одна из них будет твоей. У каждого своя ванная комната. Ты ведь не против, если я выброшу то, во что ты сейчас одет?       — Нет.       Односложный и короткий ответ. Тихий, едва слышный.       Лучше бы он кричал и ругался.       — В холодильнике есть еда, я заказала её в ресторане. Бери, что хочешь.       — Мне нужно в душ.       — Конечно. Твоя комната наверху справа. В шкафу есть кое-какая одежда. Я… Ну, я смогла взять часть твоих вещей, которые находились в твоём доме…       Малфой двинулся вперёд, не давая ей договорить. Гермиона молча наблюдала за тем, как он поднимается по лестнице. Как Живоглот выходит из своего убежища и так же смотрит вслед гостю, с которым им предстоит жить на протяжении двух недель, а ещё и скрывать это от друзей.       Она сумасшедшая, раз всё-таки решила воплотить свой план в реальность. Нужно было отвести его в приют, как делали её коллеги. Ведь Гермиона бессовестно соврала Малфою, когда сказала о том, что жильё Министерством не предоставляется. Это было так глупо: хотеть заботиться о том, кто тебя ненавидит.       Гермиона медленно добрела до кухни и включила чайник. После холодного Азкабана она ощущала лишь озноб, словно бы её внутренности покрылись коркой льда. Хотя встреча с Драко Малфоем так же не принесла ей тепла.       Он появился на кухне спустя сорок минут. Чай в кружке Гермионы был практически нетронутым. К тому же, она едва не опрокинула напиток себе на ноги, потому что резко подскочила, когда Малфой появился в дверном проёме.       Его волосы были ещё влажными, и теперь более отчетливо было видно, насколько они отросли. Чёрные брюки и тёмный свитер по-прежнему хорошо на нём сидели, несмотря на то, что Малфой сильно похудел.       — Что тебе разогреть? — она нервничала, будто это был не её дом, и прямо сейчас именно она находилась в гостях.       — Я не голоден.       — Не говори ерунды, Малфой.       — Ты не моя мамочка, Грейнджер, — его руки оказались в карманах брюк, и сейчас он выглядел точно так же, как и в школьных коридорах, только был намного ближе к ней. — Мне нужен пергамент и чернила.       — Зачем?       Он оставил вопрос без ответа, только лишь наклонил голову на бок, начиная сканировать Гермиону взглядом, от чего ей становилось неуютно.       — В гостиной, на моём столе.       Малфой молча развернулся и пошёл вперед, едва не споткнувшись о кота, который так внезапно выбежал навстречу.       — Чёртов кот.       — Не смей так говорить о Живоглоте, — Гермиона и сама не заметила, как понеслась следом за Малфоем.       Внутри неё начало бурлить раздражение, подталкивая вперед. Сейчас у неё было точно такое же желание, как и на третьем курсе обучения в школе — врезать этому заносчивому индюку как следует. И было бы прекрасно, если бы на его физиономии остался синяк, глядя на который Гермиона бы могла гордиться собой.       — Может, прикажешь ему поклониться?       — Не неси бред, Малфой! — она замерла на пороге комнаты, наблюдая за тем, как Драко шарит по столу и берёт в руки необходимые ему вещи. — Совсем не так я себе это представляла.       У неё опускались руки. Силы постепенно покидали её, и внутри бурлило одно единственное желание: сесть на пол и разрыдаться.       Она сама взвалила на свои плечи непосильную ношу и теперь не знала, как от неё избавиться.       Слишком много воздушных замков в голове.       Слишком разрушительны последствия её наивных действий.       Ей снова придется собирать себя по кускам.       Она свой личный киллер, наводящий прицел прямо в лоб, но не осмеливаясь нажать на курок, держась из последних сил и чувствуя, как скользит палец.       — А как? Как, Грейнджер? Вообразила, что мы будем сидеть за одним столом и пить чай, вспоминая школьные годы? Будем ходить на прогулки и готовить ужин? Что я посчитаю тебя своим личным Рождественским чудом?       Да.       — Нет!       — А как?       — Просто надеялась, что вражда отошла на второй план. Что война осталась позади, и что…       — Что?       — Что ты изменился, — она осмелилась прямо посмотреть ему в глаза, и в голове, наконец, прозвучал тот самый выстрел, оставляющий в черепе зияющую дыру, несовместимую с жизнью.       Они с Малфоем так же были несовместимы.       Так почему она никак не могла это принять?       Звенящая тишина. Тиканье часов теперь казалось чересчур громким, способным оглушить человека.       Они застыли на своих местах и никто не осмеливался сделать тот самый первый шаг, чтобы сдвинуться с места. Её грудь вздымалась всё выше, а в ушах появился противный гул. Но Гермиона продолжала стоять на месте, гадая, что будет дальше. Ей показалось, что она снова видела это — такую же эмоцию в его глазах, как и тогда, в переулке.       — Я вернусь в комнату, — спокойно, почти добродушно.       Малфой идёт вперёд, на мгновенье останавливаясь у порога, чтобы развернуться и протиснуться мимо Гермионы.       Затем наклоняется вперёд, еле слышно шепча ей на ухо слова, от которых становится тошно. От которых желчь поступает к горлу.       — Заметь, не я произнес то слово в переулке. Ты сама себя оскорбила, Грейнджер. А теперь ответь, видишь ли ты какие-то изменения?       Она снова вернулась к этому. К сожалению, что время нельзя повернуть вспять. Что нельзя воспользоваться Маховиком и всё изменить, несмотря на то, что это противоречит всем законам.       Но сейчас Гермионе так сильно хотелось уничтожить этот диалог, что она готова была вновь нарушить правила, стать той школьной бунтаркой, которая могла бы посчитать это чем-то веселым.       Но вместо этого Гермиона пошла в свою спальню, закрыла дверь, наложила заглушающее заклинание и позволила себе разреветься. Стать маленькой девочкой, которой очень хочется, чтобы её пожалели. Чтобы её просто прижали к себе и гладили по голове. Но она знала, что не сможет это заполучить.       Никогда.       Она привыкла. На самом деле научилась справляться со всеми проблемами в одиночестве, практически не прося помощи и поддержки со стороны. Но бывали моменты слабости. И тогда маленькая Гермиона вырывалась наружу, не находя в себе сил твёрдо стоять на ногах. Ей нужна была опора, которой не было. И чем больше времени проходило, тем более горько было признаваться себе в том, что её, возможно, никогда и не будет.       Потому что в её сердце жила любовь.       Она была прекрасна, чиста и слишком наивна.       Но беда в том, что она никому была не нужна.       Через три часа, когда Гермиона окончательно перестала всхлипывать, она умылась, переоделась в пижаму и залезла под одеяло. Когда она сняла заклинание, то услышала звук воды. Малфой снова принимал душ.