Глава 2. Я не лягу под ноги тебе никогда, часть Вторая

Des`ree - I`m Kissing You Romeo & Juliette [Soundtrack] (минус) «…Был дурацкий «творческий вечер» - мероприятие, якобы направленное на воспитание в юных псиониках любви к искусству. <…> На сцене небольшого актового зала, глядя поверх гостей – чужих родителей, чиновников, воспитателей? – Лу начинала читать Киплинга. В оригинале, на английском – специально, чтобы мало кто понял, хоть педагоги и просили на лингве. – Только один из тысячи, говорит Соломон, станет тебе ближе брата и дома…Стоит искать его до скончания времен, чтобы он не достался другому. Девятьсот девяносто девять других увидят в тебе то, что видит весь свет. А Тысячный не откажет в объятиях своих, даже когда целый мир говорит тебе «нет». Вдруг краем глаза она заметила сбоку движение. Неразборчиво зашипела на кого-то мадемуазель Патитц, отвечавшая за организацию. – Он с тобой, если прав ты и если не прав. Надо или не надо…Встанет на защиту у всех на глазах, только чтоб ты не падал! Подходя к Лу, Том и Йонас произнесли вместе с ней, хором, последние строки: – Девятьсот девяносто девять бросят тебя…Не стерпев насмешек и злости… А Тысячный, бесконечно любя, будет рядом у эшафота — и после! <…> Йонас подал девушке большой букет: – Гладиолусы для лучшей участницы творческого вечера. К глазам подкатились слезы. Сдерживая их, Лу вдохнула горьковатый, немного странный для цветов аромат: – Спасибо, – и тут же тихо спросила. – Вы где их украли? Том ответил тоже шепотом: – Нормальная? Купили вообще-то. Она поняла – парни потратили все свои карманные деньги, к тому же наверняка долго накопленные. Ни Том, ни Йонас не имели особо состоятельных родственников. Потратили, чтобы купить ей цветы. Чтобы поддержать ее. – Охренели? Они же пахнут. Стоят, наверное, как… Друзья прервали ее возмущение, с двух сторон поцеловав ее щеки.» Йонас, надо сказать, долго вынашивал в себе эту идею, будто обезумевший. Бурил взглядом Лиама на переменах. Тихо и почти мирно ненавидел то лезущее в голову воспоминание о «сука, розочке». Бесило. Сильно бесило. Из ниоткуда взявшийся незакрытый гештальт невыносимым остервенением орал в голове, подкидывая все больше сценариев воспаленному мозгу. И решающим для истрепанного психоанализом сознания стала ситуация с платьем, когда выступающих попросили празднично одеться, при этом даже не поинтересовавшись, есть ли у них на это средства или возможности. У Лу их не было. О чем не переставили ей напоминать некоторые псионики с курса. Ненавистники делились на две равные группы. Арифметика примитивна: одним она не дала, а другим жгла девичьи глаза ее популярность у парней. Материальную помощь от друзей она, разумеется, не приняла. И тогда ей досталось принесенное кем-то из сердобольных преподавателей интерната простенькое бордовое платье. И Рид умело сделала вид, что все «ок», стреляя потемневшими глазами в разводящих обидные слова о Ле-Лож и ее матери сплетников. И тогда же искусственно натянула уголки губ, стойко продержав их в этом положении всю неделю. И, подражая его, Йонаса, безрассудности, измазала волосы в синий. И, признаться, ей совсем не шли ни та напяленная улыбка, больше похожая на жуткий оскал, ни тот мертвенный цвет. И… И Йонас сдался. Выбор пал на белые гладиолусы. Конечно же, не просто так. У него ничего не может быть просто, что касалось Рид. Начитанный хилер из курса ботаники помнил, что на языке цветов означают «маленькие мечи». Когда он их увидел, ему подумалось, что эти белые бутоны с острыми стеблями выглядят одновременно дерзко и нежно, гордо и очаровательно. Совмещают в себе несовместимое. Ей подходило. И думать больше не о чем… Но он же не мог вот так вот просто подарить подруге букет цветов. С какого хрена бы ему его дарить? Выглядело неоднозначно. Обреченно двусмысленно. Да и денег хрен бы он один на такое удовольствие наскреб. Времени копить не было. А хил в последние разы и так был до умывания чертовыми сангиновыми слезами, как проклятьем. Решение нашлось быстро. Все будет смотреться ничего, если подарить вместе с другим ее другом. Как бы, товарищеский комплимент от социальной группы, получается. В целях поддержки. Подговорить Тому было вопросом времени и техники. И, уже после выступления, в памяти жженым клеймом, не хуже, чем на запястье «Ψ», впечаталось ощущение ее бархатной и теплой кожи щеки под губами и охренительного запаха, несравнимого ни с чем, что доводилось обонять Йонасу до этого. Не сладкого, не терпкого. Но настолько необъяснимо куражного, что захотелось делать только вдохи, не выпуская воздух из легких от слова совсем. Захотелось больше ничего и никогда вообще не нюхать. До абсурдного не пить и не есть, оставляя на тонкой пересушенной коже губ фантомный след прикосновения. К неприкосновенному. Но, разумеется, не вышло. Не прошло и 5 минут, как нервная и истеричная мадемуазель Патитц перебила всякие ароматы своим приторно-удушливым парфюмом с пряными нотками пота. А чуть позже в столовой случился ужин, на котором, в честь приезда гостей из Правительства, им подали натуральное куриное филе и щербет из сока свежемороженных ягод. Весь день до этого питающийся святым духом Йонас просто не выдержал. И поел. Со временем, все впечатления от этого первого, настолько близкого контакта с подругой поулеглись. А затем и вовсе – подтерлись из памяти аморфными мазками, будто защитным механизмом сберегая его неустойчивую подростковую психику. И все бы ничего. Но календарь внезапно отсчитал месяц до казавшимся до этого таким далеким выпускного. А пару на вечер он так себе и не нашел. Причем, будем честными, и не собирался. Но его подруга Лу была другого мнения. *** Ремонтные работы по битумно-полимерной укладке кровли здания «Интерната №2», наконец, подходили к концу. Извечное приватное местечко на крыше скоро снова будет в доступе. Но пока этого еще не случилось. Двое друзей по сложившимся строкой выше обстоятельствам сидели во дворе на узких облупленных дощечках низеньких качелей. Это были парень и девчонка возраста, на вид, семнадцати-восемнадцати лет. Оба слегка раскачивались вперед и назад, неудобно и оттого кривовато отталкиваясь ступнями о песок, загребая его себе в ботинки. О чем-то болтали. Весна как раз вступала в свои полные права, с каждым днем все больше распаляя радиоактивное солнце и показывая из-под тающего снега уродливые бычки и скверные человеческие отходы. Это слегка скрашивала красивого оттенка зеленого дымка листвы, легшая на деревья. Выглядело свежо. Все хотело жить весной. Вода, торопившаяся куда-то в ручейках; зеленые листочки, готовившиеся впервые раскрыться из почек; Йонас и Лу, находившиеся буквально на пороге новой жизни. Меланхоличные рассуждения хилера перебил капельку дрогнувший в самом начале голос его подруги. – Меня Маркус пригласил. Пойти с ним. Пару дней назад, – она поправила выбившиеся из косички пряди за ухо. – Ну, тот, с футбольной команды Грега, пирокинетик. Шуршание песка о подошву. Скрип несмазанных петлей качелей. Красочная тишина. Заслушаться. Не дождавшись от друга никакой реакции, Лу попыталась уточнить еще: – Высокий такой. Ухо еще у него проколото. Ну, сережка еще такая, в виде… – Да понял я. Амнезией не страдаю. – И че? Ниче не скажешь? – она внимательно посмотрела на него. – Про Лиама все мозги мне совокупил своим недовольством тогда. А теперь язык очередная корова с курса отжевала? – А че мне надо здесь сказать? Или, правильнее будет, че ты хочешь от меня услышать? В конце концов, не меня же он пригласил. Тебя, – он принял свою излюбленную позу, сложив руки на груди. – Ты и решай, че с этим делать. – М-м…Ладно, – Лу тут же встала, деланно отряхнув брючины от несуществующей пыли. – Ноги затекли уже. Предлагаю к остальным. Серьезно? «М-м… Ладно.» ?? Че за дебильный ответ? Прекрасно понимая, что сам частично поспособствовал тому, из-за чего теперь взбесился, поджал губы. Ему оставалось только молча устраивать «БУМ» из громких мыслей в своей бедной башке. Когда-нибудь она уже не выдержит такого насилия над собой. Когда-нибудь. Но пока – неплохо справлялась. Ему хотелось взвыть от одуряющего желания встряхнуть Лу за плечи . Встряхнуть так… Так… Так, чтобы… Чтобы перестала вот так невзначай, непринужденно состряпав ни в чем неповинное выражение лица, херачить его выверенное спокойствие своими редкими, но меткими новостями о личной жизни. Они потом долго не дают нормально жить. И просто уже делала бы как хочет. Как было всегда. Потому что ему ни к чему слышать очередное слетевшее с ее губ мужское имя. Не идет на пользу, так сказать. С какого, вообще, теперь спрашивать советы? Не делилась особо никогда и с хрена ли начинать. Пока он напряженно думал, снаружи прошла максимум минута тупейшей паузы. И все, что смог выдавить из себя Йонас, было это: – Ок. *** Это случилось. Выпускной, мать его, вечер. Настал. На кровати лежали, не изменяя его любви ко всем оттенкам синего и голубого, купленные с подачи Ирмы рубашка цвета ночного неба и свободные, со стрелками, брюки свободного кроя. Пиджака не было. Обойдется. И так складывалось стойкое впечатление, что он надевает чужую одежду, совершенно ему не подходящую. Цветную. Приятную на ощупь. Что за сентиментальность? Двигай булками, Йонас, а то пропустишь весь из себя исключительный в своем роде выпускной вечер. Одним словом, надевать что-то помимо осточертевшего комбинезона было странно. А видеть остальных не в нем – было еще страннее. New Order – Blue Monday –88 Он зашел в, согласно поводу, празднично украшенный актовый зал. Первое желание – пойти и промыть слизистую от режущих глаза яркости и торжественной охрененности. Играла веселенькая и никак не напрягающая композиция. Но, по его мнению, излишне древняя. Кого там пустили к DJ-контроллеру? Что за обносок за пультом? Псионик огляделся. Обычно плейлист подобных мероприятий формировался заранее. Ответственен за это частенько был густобровый Сэм, который давно грезил стать диджеем. Но ему светила работа, как и Йонасу, в больнице. Почему? Все просто. Тот был хилером. Да даже если ему и удастся когда-нибудь исполнить мечту – то только что в одном из грязненьких клубов в подворотне Термитника. На большее псионикам не придется рассчитывать. Йонас был в этом уверен. Вдруг кто-то ощутимо толкнул его в плечо. Бэр резковато обернулся вслед уже успевшему достаточно далеко отойти выпускнику, крепко державшему в объятьях… Кого? Хилер напрягся. Сердце гулко пропустило удар. Выпускница, смеясь, слегка обернулась. Показался достаточно милый профиль. «Да не-е-е, не она.». Сглотнул, нервно облизывая губы. Пора бы уже признать то, что и он был, очевидно, взволнован вечером и предстоящими за границей завтрашнего дня переменами. Легкий страх бередил своей новостью, серьезной ответственностью, неизведанностью ранее недоступного, наверняка жестокого, но от этого еще больше манящего мира. Бередил своим взрослением. Йонас всмотрелся в прыгающие под ритм орущей музыки тела сокурсников в поисках друзей. Нечаянно заметил Финна, который от радости, красочно написанной на его роже, неуклюже кружил, но все-таки кружил еще более похорошевшую за несколько лет Софи с немалым четвертым размером груди. О ее «глазастости» были в курсе все парни интерната. Йонасу же было все равно. На вкус хилера, это скорее минус, чем плюс. Растяжки на коже, неудобства при выборе одежды, в будущем – боли в спине и некрасиво обвисшие мешки кожи вместо сисек. Энтузиазма не прибавляли, естественно, неприятные ощущения при занятиях любым видом спорта. Он ухмыльнулся собственной мысли: «…Кроме шахмат». Короче, ему ее совсем не хотелось. Или хотелось, но только посочувствовать. Пожалеть. Покачав голов в знак солидарности к несуразности увиденного, он решился шагнуть вперед. Пробираться сквозь толпу оказалось непросто. Беспорядочные толкания, из-за которых приходилось то и дело уклоняться куда-то в сторону, заставили его недовольно поморщиться. Но хилер упорно и неспешно продвигался одним плечом в центр. Цепкие голубые глаза продолжали рассматривать псиоников. mary on a cross (slowedreverb) - ghost На автомате подмечалось, как пошло все те же сиськи в такт качались вместе с девчонками под какой-то уже сменившийся примитивный ремиксованный медлячок. Все ожидаемо разбились по парам. И всё-таки было охренеть как непривычно видеть интернатовцев в такой не серой одежде. Все пестрило. У девчонок мелькали в неоне открытые плечи, ключицы, дразнящие своей наготой ножки. Оголенные участки тел кружили голову своей внезапной доступностью и легкомыслием. Глаза сами собой нашли отвязную одноклассницу Оливию, уже покачивающуюся в чьих-то руках. Ну, скорее, не нашли, а наткнулись на ее возмутительно коротенькие шортики в пайетках. Лив, Лив, Лив… Надеюсь, ты в курсе, что эти едва прикрывающие твой зад блестки так и кричат своим безвкусием: «Трахни меня». Ну, как минимум, «потрогай за жопу в танце». Хотя, Йонаса сейчас это совсем не волновало. Да где их всех носит, крэп? Зрачки хилера продолжали прыгать от псионика к псионику, когда произошло это. Йонас замер. «ОХРЕНЕТЬ…» …большими буквами пронеслось у него в голове с жирными точками в конце в количестве трех штук. Он точно снова не обознался? Где-то посреди подсвеченного светомузыкой танцпола стояла девчонка. Хотя, правильнее будет уже сказать, девушка. Очень мало. Слишком мало, на взгляд Йонаса, на ней было ткани. По цвету, между прочим, идеально попадающую в его рубашку. Глаза то и дело соскальзывали на центральный треугольный вырез, чудом все еще прикрывающий грудь. Воображение дорисовало чуть вставшие под тонким слоем шелка соски. Или это не воображение, и так, блин, и есть? Твою мать. Металлическое украшение на ее шее, казалось, кольцом симметрично стянулось теперь уже на трахее Йонаса. Иначе почему дышать стало так трудно? Твою, крэп, мать. Она откинула пряди волос у лица назад, давая возможность убедиться, что это была действительно Лу Рид. Псионичка-телекинетик из его социальной группы. Близкая подруга. Глаза псиоников встретились. И трек снова сменился. Take Me To Church – Hozier Она отвела взгляд. Он продолжал смотреть. Она посмотрела вновь. И вдруг им уже нравилось не отводить друг от друга глаз.

У моей любимой есть чувство юмора, Она, как смешок на похоронах —

Да ну, нахрен?...

Ей знакомо всеобщее неодобрение. Мне нужно было воцерковить её раньше,

Уже тогда начавшие формироваться однозначные полит-предпочтения Йонаса внезапно вслушались в песню. «Воцерковить»? Кто вообще догадается такую песню включить на выпускном? Какого Сэм там такой смелый, крэп?

«Мы родились больными», — слышишь ты от них, Моя церковь не предлагает отпущения грехов,

Наверное, Лу и Йонас оставались единственными, кто еще не двигался в объятьях кого-то под симпатичные завывания солиста проигрываемой песни.

Единственный рай для меня — Оставаться наедине с тобой, Я родился больным, но мне это нравится, Вели же мне исцелиться. Аминь, аминь, аминь!

Не переваривающий зачастую музыку из части мировой культуры человечества до «генетического шторма», вечно отдающий предпочтение киберпанковским веяниям… …Йонас вдруг был очарован ею. Друзья продолжали рассматривать друг друга, будто в первый раз в жизни столкнувшись глазами. Хотя именно такими они действительно видели друг друга впервые. Ладони слегка вспотели. Голова кружилась. И хрен его знает в чем дело.

Нет ничего невиннее нашего милого греха, В безумии и грязи этой земной сцены —

Точно не в алкоголе. Он еще не пил. Может, в том, что завтра наступит тот самый день, когда их, как птиц с подрезанными крыльями, выпустят с клетки? И он, наконец, вдохнёт воздуха относительной свободы? Свободы от дурацких комбинезонов, от извечного контроля со стороны, от активно навязывающего на всех уроках мнения о полит-строе сегодняшнего Нью-Пари.

Только тогда я человек, Только тогда я чист. Аминь, аминь, аминь!

Все дело в этом же. Стресс как никак, извините. Очевидно же, что не в Рид. Не в этом охренительно идущем ей платье. Не в ее, подобных грозовому небу, глазах, которые будто бы менялись каждый раз, когда он их видел. И, разумеется, не в том, что внизу живота сладко защекотало при взгляде на нее. «Охренеть…». Рид сегодня была, сильно мягко будет сказать, вся такая странная, непривычная. Не комбинезонная. Какая-то, блять, вся не такая. Глаза то и дело притягивались, как магнит со своими неизменными полюсами, к ней обратно. Если он был север, то она, понятно, юг. Ему вдруг подумалось, что со стороны, он, наверное, выглядит как те ничего не соображающие придурки, которые ухаживали весь этот год за подругой. Стало тошно от самого себя. Точнее, от откровенно приоткрывшегося щелочкой осознания всей ситуации. Внезапно захотелось просто уйти отсюда. Желательно прихватив Лу с собой. И покурить. Да, покурить надо бы. Срочно. В чем же проблема, Йонас? Хилер тряхнул головой, будто изгоняя все неудобные вопросы и оставляя голову пустой. Затем двинулся к псионичке на встречу. Он, пожалуй, впервые за свою недолгую жизнь почувствовал такое колющее где-то в лопатках неразумное стеснение перед ней. – Челюсть с пола подбери, придурок, – вместо приветствия резанула Лу. «По мне что, так заметно?...» Последний их разговор на качелях навеял между ними небольшую отстранённость. Общались последние недели до самого выпуска мало и по делу. В глаза друг другу почти не смотрели. От Малой он узнал, что Лу, вроде как, дала тому смазливому пирокинетику согласие. И собиралась явиться на вечер с ним. Он тут же огляделся в целях обнаружить обещанного быть с ней сегодня рядом псионика. Не найдя оного, поинтересовался: – И где же твой Маркус? – Во-первых, он не мой. Во-вторых – хрен его знает. – Как это понимать? – не выдержав, в лоб спросил хилер. – Так и понимать, – пауза, – отказала ему. Целуется он хреново. Будто сожрать меня на крыше хотел вчера. – Ха-ха, че же ты не накормила его? Раз он такой голодный был. – То есть, тебя веселит, что я, – она загнула первый палец, – чуть не лишилась половины лица, – загнула второй палец, – осталась на свой первый и последний выпускной вечер без пары, – наконец, загнулся третий палец. – Еще и теперь стою здесь вся такая красивая и до кучи высмеянная своим другом, когда тот, по идее, должен был бы поддержать? Он скопировал ее манеру. – То есть – да, – пояснил. – Меня веселит, что тобой чуть не отобедали. Но вот по поводу всего остального – все легко можно исправить. Йонас, решившись, расправил плечи, протянул согнутую в локте руку и, прочистив горло, сказал: – Приглашаю, Вас, мадемуазель Рид, на выпускной гребаный бал-маскарад. Если не согласитесь – многое потеряете. В первую очередь, партнера по танцам в лице хилера в самой стильной здесь и сегодня рубашке, а во-вторых, прекрасное сопровождение в виде оригинальных подколов и последних потешных сплетен. Соглашайся, – он кокетливо и жутко по-дурацки подмигнул, нагло ухмыльнувшись. – Пока вакантное место еще не занято. Рид, наигранно широко ему улыбаясь в ответ, иронично состряпала задумчивое выражение лица. – Ну-у-у…Даже не знаю. Дайте-ка подумать, – она игриво приложила пальчик к надутым губам-бантикам. – Так и быть. Дам вам шанс испортить мой вечер до конца, месье Бэр-самаястильнаярубашка. Уж постарайтесь, чтобы он действительно прошел согласно Вашим обещаниям, – и взяла его под руку.

Отведи меня в церковь, Я буду служить, как собачка, перед святыней твоей лжи. Я поведаю тебе свои грехи, так что можешь точить нож,

Они продолжали стоять среди раскачивающихся под крайние аккорды песни сокурсников, нешаблонно выделяясь из публики на танцполе. Неловко замялись, как будто растерявшись в незнании, что со всем этим делать дальше. Начать танцевать? Или сначала попытаться найти в толпе остальных друзей? Лу решительно и отрывисто шагнула к нему ближе, выставив в вырез платья острую коленку и нечаянно прижавшись во время движения оголенным бедром к его ноге. Зрачки хилера тут же нашли гладкую кожу женской ляжки с чуть привставшими над ней светлыми волосками. Мысленно ее ощупали. Йонас поймал себя на моменте, когда сглотнул слюну. Он ошарашенно моргнул.

Предложи мне бессмертную кончину. Боже, позволь мне вверить тебе свою жизнь.

Испуганное сердце в такт последним словам песни будто подпрыгнуло и ухнуло куда-то вниз. Как говорится в какой-то убогой старой поговорке – «в пятки». Кровь, подстегиваемая избытком тестостерона, бешено бурля, поднимала пульс, отстукивающий сумасшедшую чечетку в висках. В классической литературе мы бы встретили строку «юноша испытал окрыленное чувство влюблённости». Но мир Нью-Пари вряд ли тянет на классику. А Йонасу совсем не подходит именное «юноша». Да, и его сознание еще пока совсем далеко от принятия в себе какого-либо слова с общей корневой морфемой «-люб-». Поэтому, скажем так. Йонас охренеть как охренел. Так лучше, не правда ли? Ближе. Он зажмурился и дал последнее, за время пребывания в интернате, обещание, которое – ничтожными отголосками своего цинизма понимая – вряд ли сдержит. «Я не лягу под ноги тебе никогда.». Никогда? Приглушая пристукивание мышцы в груди, все ускоряющейся на бег, встретился с Лу глазами и хрипло предложил: – Потанцуем?