Часть 14.1 Последствия

      3 июля 2012 года, Санкт-Петербург       Катя просыпалась долго – будто пыталась вынырнуть из болотной топи, тягучей и тяжёлой – и даже тогда не спешила открывать глаза. Постель казалась чужой, наволочка пахла порошком и чем-то безликим — выветрившимся, отстранённым. Где-то на заднем плане, через лёгкую перегородку, слышался звук льющейся воды. Звук беспокойный, колючий. Девушка на миг зажмурилась: сердце против воли рванулось, будто ожидало увидеть сейчас в дверях того, кого здесь не могло быть по определению.       На секунду ей почудилось: всё это могло быть только сном, отблеском старой жизни, когда утро могло начаться с ворчания за разбросанные книги, с запаха кофе или глухого рёва гитарного усилителя, пробивавшего потолок.       Князева раскрыла глаза. Пыльный свет раннего питерского утра прорезал шторы, выхватывая из полутьмы отельные стены цвета топлёного молока. Она не сразу вспомнила, где находится — не её квартира, не бархатный свет кухни, не хриплый смех из-за двери. Всё было каким-то вымученным и неправильным. Её подёрнуло холодком: она ждала Мишу. Всё ещё, несмотря ни на что. Хотя прошло уже девять месяцев.       Села на кровати – с трудом, неспеша, вглядываясь в ковролиновый пол влажными, нервными глазами. Ей снова снился он - неприятно привычно.       Она одёрнула на себе простыню и встала – слишком резко, потому что голова тут же закружилась. Пришлось выставить перед собой руки, чтобы не влететь лбом в стену.       «Пора завязывать с диетой из кофе и виски.» - мысленно поругалась она, пробравшись к окну в чём мать родила.       Сжала ладонями прохладный подоконник. За вымытым до скрипа стеклом Петербург был особенно сер — июльский, выцветший, полный луж после недавней грозы. Город, который всегда был её, вдруг стал безразличным, неуютным. Даже мокрые листья лип казались чужими. Было ощущение, что она предала себя — даже воздух казался чужим без острых запахов табака, без шороха гитарных струн в другой комнате, без сорванного смеха, когда они спорили, кто первый встанет с кровати.       Князева мысленно прокрутила этот момент уже в тысячный раз — последний разговор с Мишей, его взгляд, боль и усталость, ту хрупкость, с которой он сказал «выбирай». Как внутри всё рухнуло, но наружу не прорвалось ничего — только “уходи”. Теперь она сама не могла вырваться из этой ловушки.       Она стояла, вжавшись лбом в холодное стекло, — и не думала ни о работе, ни о новых проектах, ни о том, как много всего повисло на её плечах. Было странно — ожидать от жизни ответов, когда от тебя больше ничего не ждёт никто.       И вдруг — руки на талии. Объятие — мягкое, осторожное. Не то. Слишком аккуратное, слишком чужое.       — Проснулась? — спросил Саша, и по голосу можно было бы спутать его с сотней других: лишённый настоящей близости.       Катя еле заметно напряглась, но не обернулась, будто даже не расслышала.       — М-м, — выдохнула, чувствуя, как липкая тяжесть раздражения и усталости прилипла к коже, даже не физически — душой. Ей было мерзко. Вся эта игра в “счастье”, эти робкие попытки притянуть себя в чуждую жизнь — только чтобы забыть про Горшенёва, чтобы что-то доказать себе, брату, всем на свете. Но вместо этого она залипала в вязкой паутине лжи: не тот почерк движений. Не та походка. Не та тень за стеклом. Всё не то — чужое, невыносимое. Из этих объятий хотелось вывернуться, словно из больничного пеленания — не было в них того огня, от которого хочется жить, сгорать и рваться вновь.       Саша был добр, заботлив — но абсолютно не Миша. Саша гладил по щеке почти как брат, а не так, чтобы в животе сводило. Саша спрашивал «как дела на работе», а не «жива ты там без меня?». Саша молчал, когда Катя рыдала ночью, а Миша злился, тряс её, силился заставить дышать, не отпускал — до последнего.       Власов смотрел на неё с преданной нежностью, а она — сквозь него, мимо. Он всё-таки женился на дочери отцовского друга. Это было одной из причин, почему они встречались в отеле.       Катерина разжала кулаки и устало позволила чужим рукам обнять себя сильнее. Это был не он, и не будет. Серый Петербург теперь стал просто городом, а не домом — просто местом, где можно забываться работой и иногда улыбаться чужим словам ради приличия и тишины вокруг.       В стекле она увидела собственное отражение и подумала: главное — не дать себе забыть, как когда-то было по-настоящему.       — Я скоро уеду, мне в студию. — почти шёпотом сообщила Князева, уже ища глазами свои джинсы и рубашку, чтобы быстрее уйти, извиниться перед собой и этим утром.       — Может, вместе позавтракаем? – робко предложил парень.       — Нет, Саш, не хочу, — и тут голос у неё дрогнул. – Можно поужинать.              - Хорошо, - ответил он. – Приезжай домой.       «Домой». Это слово теперь звучало для неё чуждо и безлико. Но она всё же согласилась. Русая хотела бы быть жестокой — хлопнуть дверью, уйти навсегда, но смогла только исчезнуть в душной ленинградской тени за дверью номера, оставив ему своё слишком короткое «пока».       Запрыгнув в машину, Катя взглянула на себя в зеркале заднего вида: чужая, потухшая. Всё внутри жаждало одного — вернуться туда, где жизнь настоящая. Но назад было нельзя. Теперь её личный Питер был не городом света, а бесконечной, затёртой палитрой серых оттенков и неправильных рук.       Каждое утро приезжать в то место, где всё начиналось, по началу было адской мукой. Буквально – перейди дорогу и вот ты уже у Гостиного двора. Спустись на два этажа ниже и пройди за угол – и попадёшь в бар, где произошло знакомство с Горшком и свадьба брата.       Здесь, в здании, чуть отдалённом к северу от Невского, находилась дизайн-студия, открытие которой стало её главным достижением за последние четыре года. Её немногочисленные работники – дизайнеры Лиза и Максим, бухгалтер Вика и программист Сёма, которого они с Мишей как-то синхронно прозвали «Сэмом» - встречали её как всегда – с улыбками, но не слишком уж развесёлыми, чтобы не показаться лицемерами.       Князева привычно приветливо махнула всем рукой и скрылась в своём кабинете, если коморку три на пять с балконом можно было так назвать. Впрочем, для его одомашнивания русая в своё время приложила немало усилий: доминантой напротив балконной двери был массивный рабочий стол с комфортным ортопедическим креслом, которое выбирал и покупал Горшенёв, помянув о важности здоровья спины; у правой стены – небольшой кожаный диванчик с круглым журнальным столиком; у левой – стеллаж с документацией и всякой памятной мелочью.       - Ещё один «прекрасный» день, - пессимистично выдохнула Катерина, повесив рюкзак на один из четырёх крючков у двери, а затем вскинула руку с часами. Пора.       

Девять месяцев назад

      Вечер за окном был мутный, вязкий, как и атмосфера в квартире. Оранжевый свет люстры падал на тёмный пол, будто пытался вытеснить напряжение, но только подчеркивал кривизну теней. Катя была не в силах говорить. А Миша будто выжидал, стоя посередине комнаты — плечи подняты, взгляд затуманен.       — Миш, я не понимаю, почему мы снова к этому возвращаемся… — тихо начала девушка. — Я не обсуждала с Андреем ничего, что касается твоей музыки, наших дел. И аранжировок тоже.       Он дёрнулся, будто эта мягкая фраза резанула сильнее, чем крик. Ему стало невыносимо:       — Ты реально будешь делать вид, что я всё себе надумал?! — повысил голос рокер, и в нём прорвалось то, что очень долго копилось. — Ты думаешь, я совсем идиот, ничего не слышу? Как он тебе названивает по ночам, как ты забываешь о всём на свете, когда это Князь! Я всегда как пятое колесо! Когда надо быть рядом – это я, когда надо пожалеть – опять я… Всё, чего мне хочется — чтобы ты хоть раз, хотя бы, блять, раз, ради меня, ты была на моей стороне!       Катерина дёрнулась, губы задрожали, но ответить не смогла — только тяжёлое, беспомощное дыхание.       Мужчина шагнул ближе — сразу остановился, услышав, как у неё перехватило дыхание.       — Ты думаешь, я не понимаю, почему ты отказываешься делать с ним альбом? Ты хочешь сохранить иллюзию, что никто никого не предаёт. Но мне от этого легче не становится! Мне больно так жить, Кать. Я всегда второй! Я теперь чужой под этим крышей, понимаешь?! — голос звенел, руки дрожали, и за этой злостью уже мелькало отчаяние.       Князева медленно сползла по стене, закрыв лицо руками, сквозь втянутый воздух донеслось – вроде бы тихо, но ломаный голос прогремел как раскат:       — Я больше не могу… Я не хочу так дальше. Пожалуйста… Уходи, Миш. Просто уйди, если хоть что-то… — её голос захлебнулся в слезах.       В этот миг Михаила отпустило. Злость вновь схлынула так же резко, как появилась: осталась лишь обида и пустота. Ему казалось, что в этом доме он только что уничтожил всё хорошее, что ещё оставалось между ними.       Он резко развернулся, бросил взгляд на её скукожившееся в углу гостиной тельце, — и вышел, хлопнув дверью уже не сдерживаясь. Катя ещё долго сидела на полу, не пытаясь сдержать рыдания: за порог только что ушли лучшие годы жизни, и возвращать назад уже было нечего.       

***

      Из колонок тянулась запоздалая сессия с психоаналитиком. Она поймала себя на том, что слова его слышит, а слушать не может: внутри всё гудело, будто какая-то мука разматывалась бесконечной ниткой. В голове крутились только свежераскопанные воспоминания — Берлин, окровавленный пол, скрежет стекла под кожей. Тот страх, самообман памяти, попытка докричаться до чужой совести… и бегство, бегство в родной язык, в родную страну, где можно было начать жить заново. Миша в том новом мире стал первой по-настоящему светлой страницей — и потому его сейчас так остро не хватало, особенно в это затянутое, серое лето.       Сессия закончилась — психоаналитик пожелал ей “разрешить себе чувствовать”, но Князева с горечью подумала: чувствовать — вот где настоящая боль.       Развернувшись к балконной двери, она смотрела, как июльская слякоть размазывает город за окном, пока на рабочем столе гас монитор. Она уже не различала, где в жарком кабинете стынет дождь, а где клокочет тревога – лишь безразлично крутила ставший не по размеру перстень на среднем пальце.       Сколько времени прошло – пёс его знает, гвалт мыслей прервал тихий скрип двери, которому предшествовали быстрые тяжёлые шаги, которых она не слышала. Русая обыденно толкнулась носком от пола – наверняка, Вика притащила очередную стопку бумажек на подпись. В дверях стоял тот, кого она совершенно не ожидала сегодня увидеть.       - Лёшка, - сипло пролепетала Князева, подавшись вперёд.       Он появился будто из другого мира — мокрый, с дорожной сумкой, чуть потерянный, но живой, знакомый, свой до боли. Она в секунду преодолела расстояние между ними и повисла у него на плечах.       — Ё-моё, Катька, ну ты даёшь, - присвистнул он, крепко сжимая её в объятиях и пряча вечно ироничную улыбку в отросших волосах. Затем отстранился и крепко обхватил ладонями женские плечи. – Ты ешь вообще? Выглядишь, как призрак.       Та лишь криво усмехнулась, борясь с подступающими слезами, будто только сейчас позволила себе расслабиться:       - Кусок в горло не лезет. – честное признание как старшему брату.       Они особенно сблизились ещё в 2009-м, во время сдвоенного тура по Украине. Он стал её основной опорой после расставания с Мишей – Андрей долго винил себя в бедах сестры, прежде чем подставить плечо.       — Ты о себе хоть немного думай, слышишь? А то остатки придётся по городу собирать.       В ответ – только неопределённо пожимание плечами. Ага, «думай» - подумал Горшенёв. Порой то, как они приросли характерами со старшим братом – до той самой саморазрушительной ноты - его пугало.       - А я думала ты ещё в туре, - упрямо сменила тему девушка, жестом приглашая его сесть. Тот без раздумий плюхнулся на диван, с интересом вперившись взглядом в большую раскрытую картонную коробку на журнальном столике. – Какими судьбами?       - Вырвался между делом, - усмехнулся музыкант, стягивая чёрную куртку. – Чего это у тебя здесь?       Катя покосилась на коробку с нескрываемой неприязнью:       - Подарок, - безэмоционально отозвалась, присаживаясь на край рабочего стола. – От Вербина старшего… на Алискин день рождения.       То, как помрачнел взгляд серых глаз, задело его. Алексей, конечно, всё знал об этой истории.       - Это вот? – удивлённо поинтересовался, вытаскивая нечто плюшевое из безразмерной бездны. – Этот медведь безголовый? Кать, чё происходит?       Она замялась, найдя нечто притягательное в собственных руках, сложенных в беспокойный замок. Затем фирменно вскинула бровь, уставившись куда-то в стену.       - Да он не унимается. Пытается студию потопить – отвадил нескольких крупных клиентов. Сейчас держимся чисто на рокерском костяке.       Владимир Николаевич дал знать о себе в тот самый момент, когда студия нащупала твёрдую опору под ногами – как стрельнувшее из тёмного прошлого напоминание – ничего не забыто и не прощено. Конечно, держащие свободную позицию музыканты с их директорами, на его удочку не повелись, в отличие от немецких партнёров и ещё нескольких важных заказчиков.       После запуска сайта «КиШа» в творческой среде к Князевой возник интерес. Заказы поступали один за другим, в первую очередь от «Алисы» с лёгкой руки Батогова, а следом подоспел Панкер с «Кукрыниксами». Потихоньку девушка обросла тесными связями с представителями Ленинградской рок-культуры. Что ж, теперь она и правда стала в этой тусовке «своей». Пришлось даже прыгать выше головы и повышать квалификацию – музыкантам нужны были не только сайты, но и обложки к альбомам, постеры, афиши, мерч и прочие прелести продвижения. И Катерина была благодарна судьбе за такую возможность – совмещать работу с пылким юношеским увлечением.       Подарочек прямиком из девяностых выбил из-под её ног и без того шаткую землю. Благо, у её бухгалтера оказался очень полезный знакомый-юрист, направивший Вербину-старшему претензию.       - Может, отцу позвонить? – прорезал поток её мыслей хрипловатой голос музыканта. Катя думала об этом и сама, но вовремя осеклась. Какое, чёрт возьми, право она имела на это после всего?       - Нет, не нужно, - спохватилась, снова затеребив кольцо. – Если он ещё сунется – пойдёт под суд. Ты… извинись перед Татьяной Ивановной за меня, ладно?       Во взгляде девушки – отчаянная просьба, в ответ на которую Лёша мог лишь сокрушённо вздохнуть. Их мама, бесконечно мудрая и стойкая женщина, не прекращала поддерживать её, даже после разрыва. Часто звонила, интересовалась как дела.       С того дня, как Катерина согласилась на Сашино предложение «просто пройтись», закончившееся проведённой ночью в первой попавшейся на Невском гостинице, - наполненной горьким отчаянием - она перестала отвечать на звонки. Было раздирающе стыдно даже за своё чёртово существование. С тех пор в её привычной утренней чашке кофе плотно укоренилась порция виски – и было плевать, садиться ли ей за руль через полчаса или нет.       - Кать, - вдруг позвал Алексей, - Я не совсем просто так пришёл, понимаешь?       В сердце больно ёкнуло, затравленный взгляд метнулся к обладателю хрипловатого голоса.       Он довольно долго собирался с мыслями. Упёрся локтями в колени, подавшись вперёд. Меж густых бровей образовалась хмурая складка:       - Ты с Мишкой не общалась… в последнее время?       Он прочитал недоумение на её лице и понял – ничего такого не было – не стоило даже и отвечать.       Катя же видела, как тяжело даются ему даются слова – так, что в груди защемило с новой силой.       - Он не справляется. - хмыкнул мужчина, начав с нервотрёпки оттаптывать неведомый ритм подошвой ботинка.       Она чуть не захлебнулась воздухом.       - Господи, как будто я справляюсь! – ответ сквозил обидой, и девушка вскочила с места, будто сидела на иголках. – Лёш, я даже домой не могу зайти, - она принялась мерить шагами пятачок паркета, шаркая каблуками. – Всё там напоминает о нём. Я вот даже сплю на этом самом диване, на котором ты сидишь. Или в отеле, или у родителей, или у Андрюхи…       - Кать, - тихо перебил её Горшенёв. – Мишка сорвался, понимаешь?       Князева замерла на полушаге. Внутри всё оборвалось. Она ощутила, как ком в горле перекатывается в камень. Эта новость будто окончательно добила её, оставив внутренне беззащитной и пустой. В голове тут же вспыхнуло: всё из-за неё. Всё, что с ним происходит — это вина, которая теперь навсегда поселится под кожей. И всё потому, что она отказалась принимать чью-либо сторону.       Музыкант бросает взгляд, полный сочувствия и страхов.       — После какого-то звонка… Он вообще стал невыносимый, почти не разговаривает. Сказал только, что терять ему теперь нечего.       Повисла вязкая и густая пауза.       - Пойдём покурим? – вдруг предлагает она с какой-то отчаянной суетливостью, глядя куда-то сквозь стену, сквозь время и воспоминания. – Иначе я прямо сейчас свихнусь.       Они выходят вдвоём — городской шум приглушён, воздух прохладен, дождь оставил после себя запах мокрого камня и шпалер летних труб. Катя садится на один из двух извечных здесь стульев, прикуривает сигариллу.       Первые затяжки проходят резкой волной — обжигают слизистую, но по мере того, как дым наполняет грудь, по телу начинает расплываться тягучая, тяжёлая волна полурасслабленного притупления. Сердце перестаёт скачкообразно биться, откуда-то появляется онемение пальцев.       — Лёш, я не могу… Я ведь его прогнала, сама! Мне кажется, если я опять появлюсь в его жизни, всё станет только хуже, понимаешь? Это всё я…       Голос срывается, русая закашливается предыдущей затяжкой. Она не может закончить фразу, слёзы подступают к глазам, но она упрямо их подавляет.       Горшенёв садится рядом, прикуривает сигарету, морщась на погоду. Ловит её дрожащую ладонь – бережно, ни капли укора.       — Знаешь… Я думал, ты его не бросишь. Правда. Сам всегда верил, что вашей энергии на десятерых хватит. Но и ты не обязана быть железной, ясно?       Катя криво улыбается, но встречается с ним взглядом:       - Мне бы сейчас хоть чуток той энергии…       - Видишь? Вы оба поодиночке на куски разваливаетесь. Тебе плохо – ему тоже. Катюш, тебе надо появиться на Нашествии – всё равно в этом году на оформлении, - видит её недоумение, затягивается. – Андрюха рассказал. Просто появись, хотя бы на пол дня. Дай ему понять, что может ещё не всё закончено. На крайний случай — я тебя туда пинками погоню.       Русая впервые за долгое время слабо засмеялась. Потом кивнула, затушила сигариллу, и чуть устало навалилась на его плечо. Она почувствовала: ещё чуть-чуть — и жить опять получится. Только бы не убежать обратно в выжженную пустоту.       

Месяцем ранее

      Белая ночь лезет в окна, как назло — шторы задерни не задерни, в комнате всё равно светло, будто аквариум. На столе пепельница, бритва, которую в последнее время таскал с собой повсюду, в блокноте наискосок — недописанная строка, гитара прислонена к дивану, струны звенят глухо, если задеть носком.       Миша сидел на краю дивана, ссутулившись, кулаком упираясь в грудь — будто так можно удержать этот внутренний гул. Телефон лежал рядом, и он смотрел на него как на бомбу с тугой проволокой.       — Ну давай, дурак, — хрипло усмехнулся он сам себе. — Позвони или сдуйся красиво.       Пальцы были чужими, когда он нашёл её имя. Гудок. Второй. Сердце за это время успело дважды ударить так, что отдало в горло.       Треск. Трубку взяли.       — Алло. — мужской голос. Ровный, неприятно спокойный. — Катя сейчас говорить не может.       Горшенёв молчал полсекунды, но догадка обогнала память.              — Саш? — язык отозвался занозой. Одноклассник. Тот самый, на свадьбе которого они гуляли.       — Да, — без эмоций. — Слушай, давай без спектакля. Ей не стоит сейчас с тобой говорить. И тебе тоже. Дай ей жить.       Комната на миг стала ледяной. За стеной где‑то моросила вода — или просто кровь шумела в ушах.       — Понял, — сказал он слишком ровно. — Передай… — слова развалились. — Не надо. Сам понял.       — Так будет лучше, — Власов поставил точку так, будто выписал рецепт. — Удачи.       Связь оборвалась. Линия щёлкнула — как струна.       Телефон выпал из рук. Раздался треск, но он не слышал. Музыкант ещё пару секунд сидел неподвижно — будто тело отказалось показывать, что внутри начался пожар. Потом выдохнул — воздух резанул. «Они вместе», — мысль сложилась узкой стальной полосой.       — Вот и всё, Горшок, — хмыкнул он пустой комнате. — Доигрался.       Он поднялся, прошёлся, протаранив плечом косяк. Открыл ящик, где раньше, на «чёрный день», держал спасательный круг. Пусто. Проверил другой тайник. И там пусто — будто ктото заранее вынес из квартиры все оправдания.       «Ей не стоит. И тебе не стоит», — чужой голос будто всё ещё стоял в комнате.       Что-то внутри отщёлкнулось. Смотрит на гитару — отводит взгляд. Берёт блокнот — не может прочесть собственных букв. В висках стучит. Руки начинают мелко трясти, будто внутри завёлся мотор на холостых оборотах.       Он пытается сделать то, что всегда делал, когда становилось плохо: заварить чай, закурить, чтоб мысль не распалась. Чай — мерзко сладкий. Сигарета — горчит, как бумага.       Пустота стала огромной, как зал до концерта. Он знал эту яму — и её запах, и то, как туда идёшь «просто пройтись», а очухиваешься на дне.       «Дома нет — значит, не судьба», — правильная мысль мелькнула и тут же исчезла. Он взял ключи.       На лестнице пахло затхлостью и кошками. Воздух был липкий, как лента от мух. Двор выталкивал наружу — в белую ночь, где не темнеет даже в три. Он шёл быстро, почти не глядя по сторонам, выбирая знакомые трещины асфальта. Эта дорога знала его шаги: через арку с облупленной краской, мимо стены с кривым матом, к подворотне, где всегда шепчут и не задают вопросов.       Там тени уже ожили. Обычная вахта: кто-то курит, кто-то молчит, кто-то хмыкает. Знакомый силуэт отлепился от стены — короткий взгляд, короткий кивок. Никаких разговоров. Всё в этих жестах давно разучено: рука — к руке, бумага — к карману, чужая ладонь — на мгновение тёплая, потом липкая. Михаил чувствовал, как отвращение и облегчение идут рядом, как две собаки на одной привязи.       Он не задержался. Развернулся и пошёл назад — та же арка, та же трещина в асфальте, синяя, почти дневная ночь. Ключи брякнули в замке непривычно громко. Квартира встретила тишиной, такой плотной, что в ней хотелось выть.       Он сел на край дивана. Посидел. Долго смотрел в одну точку — будто там мог появиться другой выход. Не появился.       — Только чтобы заглушить, — прошептал. — Сегодня. Завтра — умный и правильный. Завтра музыка. Завтра позвоню Князю. Завтра…       «Завтра» звучало чужим, пластиковым. Руки сработали по памяти — банальная механика, которой не нужен мозг, не нужны клятвы и стыд. Никаких мыслей — просто выключить боль.       Когда накрывает первая волна, он откидывается на спинку, прикрывает глаза. В комнате стало тихо. Слишком тихо. Ночь лежала на подоконнике холодным светом, и внутренняя дрожь схлынула, оставив вместо себя ватный провал.       Телефон где-то в ногах глухо вибрировал — он не взял. На столе, рядом с пепельницей, осталось карандашное «пока гудят поля…» — и дальше пусто. Он выключил лампу — и ничего не изменилось: небо всё равно светилось, и внутри тоже было не темно, а как-то серо и пусто.       — Живи. — беззвучно усмехнулся он, вспоминая чужое слово.       Он скользит в полусон, то проваливаясь, то всплывая. Иногда, где-то на дне, мерещится её голос, как будто из коридора: «Миш…» Он вслушивается — нет, тишина. Только белая ночь и глухой гул крови в ушах.       Июнь держит город за горло, не давая темноты. Горшенёв лежит, глядит в серый потолок, и знает — утром будет хуже. Но до утра ещё далеко, и сейчас надо только дожить до следующей пустоты, в которой тает её имя.       

19:34 Купчино

      Вечер ещё светлый — как это бывает летом, когда сумерки никак не укроют землю. Катя сидит во дворе, в машине на ручнике, мотор давно заглушён, но она всё не выключает ближний свет — будто так легче не думать.       На экране новомодного смартфона сообщение от Саши: «Я уже у тебя, поставил воду. Жду». Под этим — непрочитанное уведомление от Лёши, короткое и тяжёлое, как свинец: «Держишься?»       Руки лежат на руле неподвижно. Дом смотрит пустыми окнами, в одном из них — её гостиная, тёмная, как пропасть. Теперь она по праву могла назвать всё это своим – два года назад она выкупила квартиру у Власова.       Девять месяцев с момента расставания, и за это время она бывала здесь от силы раз пять. Сида кормила Ксюша. Кот — чёрный, обидчивый, с зелёными глазами — наверняка сейчас ходит кругами по коридору и принюхивается к двери, как всегда, когда слышит шаги на лестнице. И всё здесь — как мины замедленного действия. Куртка Миши на крючке в прихожей. Его чашка с трещиной на ободке. Одна растянутая футболка, забытая на спинке стула. Горсть медиаторов в стеклянной миске, перемешанных с мелочью.       Князева глотает воздух — вязкий, с привкусом пыли и бензина. Лёшин голос ещё звенит в ушах, как после громкого звука: «сорвался». Слово простое, а внутри от него — пустота. Она сразу, рефлекторно, начинает складывать вину в аккуратные кучки: «когда ушёл Андрей, ему самому было невыносимо, а я закрылась», «когда началась работа над “Тоддом”, когда он сказал «мне страшно» — я назвала это манипуляцией».       Саша. Ужин. «Я уже у тебя». Она не отвечает. Ладонь сама тянется к дверце — нет. Возвращается. Пальцы находят пластиковый пакет с багетом и вином на пассажирском сиденье, сжимают — хруст отзывается в груди. В голове вяжется тугой узел: как войти и не споткнуться о всё, что напоминает о нём? Как смотреть на Сашу и не видеть чужую тень в каждой комнате?       На минуту она опускает лоб на руль и слушает двор: детские голоса за кустами сирени, кто-то гоняет мяч; в соседнем подъезде хлопает тяжелая дверь; в чьём-то окне телепередача бубнит про погоду. Телефон тихо вибрирует — ещё одно «ты где?» от Власова. Она пишет «Подъезжаю» — стирает — «Минуту» — стирает — выключает экран.       Упрямо, почти по-рабочему, Катерина выдыхает раз, второй. Привычным жестом перебирает в голове список: ключи, рюкзак, пакет, телефон. Говорит себе - «Это же просто лестница, просто дверь, просто ужин».       Она открывает дверцу. Тёплый воздух двора вламывается в салон. Каблук цепляет бордюр — привычно; пакет бьётся бутылкой о колено. Дверь в парадную, как всегда, тугая; ручка холодит пальцы. Она с глухим стоном поддаётся и тяжело захлопывается за её спиной.       Внутри пахнет известью. Девушка поднимается, шаг за шагом, чувствуя, как в груди гулко отзываются ступени. Её ключи звякают о перила. Она ловит себя на том, что идёт мыслями впереди тела: «Сид выбежит и упрётся лбом в колено. Саша скажет “привет” слишком бодро. На крючке — куртка. В миске — медиаторы».       На пролёте пятого этажа она останавливается, прислоняется плечом к стене и закрывает глаза. Привычный, ещё детский способ собраться: вдох — выдох. Подходит к своей двери.       Рука тянется к замочной скважине. Сердце отбивает странный ритм — как барабанщик на саундчеке, ещё не попавший в сет. «Просто войти», — говорит себе Князева.       Открывает дверь — и первым делом к щиколоткам прилипает Сид: чёрный, лоснящийся. Трётся, мурчит, как будто готов выговорить ей все свои обиды за эти месяцы. Она наклоняется, гладит его между лопаток — под пальцами он выгибается дугой, хвост, как перо.       Пахнет едой — тёплой, домашней. С кухни доносится тихое бурление, а в гостиной Саша протирает влажной салфеткой журнальный столик: пыли набралось изрядно. Девушка невольно морщится — ещё бы он здесь прибирался. Он оборачивается, поднимает салфетку, виновато и будто бодро улыбается.       — Не могу оставить всё на произвол судьбы, — шутит он, кивком показывая на стол. — Привычка. Помнишь? Когда-то это было моё логово.       Когда-то — да. В этих стенах у Саши чужая легкость, как будто он всё ещё хозяин. Русая проходится взглядом по комнате и понимает, что смотреть на него в этом пространстве невыносимо: всё слишком близко и слишком не то.       Сид уворачивается из-под её руки и уносится на кухню, оглядывается: «идёшь?». Катя ставит пакет на барный стул и вдруг замечает сразу три удара в сердце: куртка, футболка. На полке — фотография в рамке: они вдвоём на крыше, ветер, он смеётся, прищурившись.       Волна накрывает резко. Воздух густеет. Она идёт прямиком к окну, открывает щёлку, чтоб вдохнуть прохладу. Саша делает вид, что не замечает, шаркает тряпкой по столу.       Она достаёт телефон. В голове всё ещё гудит сегодняшнее Лёшино «он сорвался». Машинально открывает журнал звонков. Палец замирает: месяц назад — входящий от «Миша», посреди ночи. Она точно не говорила с ним. Что это была за ночь? Память приносит детали, как осколки стекла: первая ночь, которую она провела с «другом». Пар шел за стеклом душевой, на стуле — его рубашка, на столе — два бокала и телефон — единственный момент, когда она его выпустила из рук и из виду.       Догадка щёлкает, как выключатель. «После какого-то звонка», — говорил Горшенёв.       Она поворачивается, голос низкий и ровный, как перед штормом:       — Саш. В ту ночь, месяц назад… когда мы были вместе. Ты брал мой телефон?       Он на долю секунды замирает, потом кивок — короткий, виноватый:       — Да. Ты была в душе. Он звонил. Я… сказал ему оставить тебя.       Князева закрывает глаза на миг. Воздух режет горло.       — Ты ответил за меня? — она произносит каждое слово, будто пробует его на язык. — С моего телефона? На мой звонок?              Саша резко вскидывает голову, и в нём взрывается давнее:       - Я не смог больше смотреть, как ты… как ты себя изводишь. Мы только начали… ну, ты знаешь — что-то между нами тогда началось. А ты — каждый вечер всё равно с ним. Даже когда ты здесь, ты с ним, понимаешь? Везде он — и в шкафу, и в твоих мыслях, и даже этот… грёбаный кот, - он тяжело вздыхает. – Когда ты только появилась, я… я ведь любил тебя ещё со школы. И тут он – уводит тебя прямо у меня из-под носа. И когда он ушёл, я подумал, ну вот сейчас…       — Ты не имел права, — тихо говорит она. — Никогда.       Сид ёрзал у её ног, не понимая, что случилось.       Власов делает шаг к ней, потом отступает, как будто упёрся во что-то невидимое.       — Я хотел тебя защитить, — уже тише. — Хоть раз.       — Уходи, — без паузы. — Сейчас.       Парень смотрит, будто пытается найти в её лице хоть какую-то лазейку. Не находит. Берёт джинсовку, задерживается на пороге, но ничего не говорит — хлопок двери режет тишину.       Катя остаётся у окна - снова. Слезы приходят сразу, густо, как дождь с порывами ветра. Она опускается на пол - снова, утыкается лбом в колени, и в ней взрывается вина — за то, что оставила Мишу, когда была нужна; за то, что оставила свой телефон на столе; за то, что позволила кому-то другому решать. Раз за разом она самостоятельно разрушает жизнь свою и тех, кто рядом. И не может выбраться из этого долбанного порочного круга. Плачет долго, до боли в рёбрах, до пустоты. Сид не отходит, осторожно трётся о бедро, ложится рядом, прижимаясь всем тёплым боком.       Когда шторм иссякает, остаётся хриплое дыхание и очень ясная мысль. Девушка поднимается, идёт в ванную, умывается ледяной водой. Возвращается в гостиную, берёт телефон и набирает помощницу.       — Лиз, это я, — голос ещё дрожит, но под ним — сталь. — По “Нашествию” дальше веду сама. Скинь мне актуальные макеты, список подрядчиков. Завтра утром выезжаю, все согласования беру на себя.       На том конце — короткое «есть», и слышно, как кто-то уже печатает.       — Спасибо, — добавляет Катерина.       Она заканчивает звонок и на мгновение опускает лоб на ладонь. В комнате — всё те же вещи: Мишина куртка, футболка, фотография, медиаторы в куче мелочи. Боль остаётся. Но теперь у неё есть направление. Она приседает, проводит ладонью по Сидовой спине. Он смотрит на неё, будто спрашивая «ну теперь-то всё будет как раньше?».       — Держись со мной, — шепчет. — Мы всё успеем.       

***

      Рассвет вошёл без стука — прямой, белёсый, июльский. Свет лег на комнату и подчеркнул пустоту, как подчёркивают ошибку красной ручкой. На тумбочке — пустой бокал с тонкой винной каймой. Вчерашний вечер был не про вкус и не про встречу — про попытку приглушить глухой гул внутри. Саша был компрессом на рану после Миши, а компрессы остывают. Вчера она отняла его — и стало не легче, просто честнее.       Князева села, осторожно, словно у края матраса — обрыв. Тело отзывало тягучей ватой, но то было не вино, а тишина. Телефон молчал, а в голове всё ещё звучало вчерашнее «Он сорвался», сказанное Лёшей. Это «сорвался» было коротким, как щелчок, а ударило так, будто в ней что‑то тихо погибло. Не надежда — её давно размыло. Погиб кусок, который верил: «уйду — спасу». Тяжёлая, простая вина, вспыхнувшая вчера, окончательно улеглась камнем в душе. Вина, которую можно унести только на руках — делом.       В ванной пар лёг на стекло тонкой плёнкой — провела ладонью по зеркалу прозрачную дорожку и не признала себя. Лицо будто сползло в тень, взгляд — не отсюда. Опустилась ниже. От локтя по плечу, уходя на лопатку, — норвежский узел, руны и переплеты. Татуировка, о которой мечтала, и которую доводили вместе: Горшок упрямо стучал карандашом по столу — «смысл должен быть, иначе зачем кожу портить?». Тогда эта упрямость раздражала; сейчас — спасала. Она сделала тату уже после расставания, чтобы хоть игла и жжение напомнили: кожа не пустая оболочка. Чтобы хоть что-то осталось от «них». Провела пальцами по линиям — тактильная память включилась, как по щелчку тумблера: «Держись. Исправляй. Дыши».       У шкафа в спальне уже ждала раскрытая спортивная сумка – словно бездонная пасть неведомого чудища. В этом году студия тащила весь визуал «Нашествия»: входные арки, баннеры, растяжки, схемы, навигацию, пресс-воллы, листовки, мерч — от нашивок до футболок. Князева едет сопровождать проект: смотреть, чтобы цвета не утонули в грязи, чтобы карта висела севером вверх, а не как попало. Это было её «искупить»: довести всё до «как надо».              Широкий фасад шкафа съехал плавно. В правой секции — её стопки. Слева — остров, который она боялась трогать: его джинсы, рубашки, свёрнутый кольцом ремень, пара чёрных футболок. Одна — небрежно брошенная поверх. Чёрная, мягкая, с серой прострочкой по вороту — узнаваемая с закрытыми глазами. Она взяла её, поднесла к лицу. Запах ударил прямо в грудь: табак, кофе, свежесть из шампуня, ночная дорога, кухня. Он идёт в грудь, как пожар: больно, потом — ровно, потом — теплее. Комок поднимается к горлу, но не рвёт — как будто кто-то кладёт ладонь на затылок и говорит: дыши.       Русая аккуратно сложила футболку, потом — передумала, смяла снова и просто запихнула в сумку. Пусть будет. На поле всегда холодно к ночи. И это не про ветер.       Сборы — как чек-лист, от которого не отступают: тубус с макетами (карты, развёртки баннеров, схемы эвакуации), папка с актами, брендбук и пантон-вейер, аккредитация на шнурке – всё привезённое вчера Лизой. Ноутбук, зарядки, удлинитель и тройник — святой набор техполя. Смартфон для связи и фотофиксации, наличные, мелочь. Крем от солнца, влажные салфетки, базовая аптечка.       Одежда — без романтики: шорты, футболки, толстовка и штаны с начёсом - на вечер, дождевик, много носков, бандана, кепка, шлёпки. Резиновые сапоги поставила к двери рядом с кедами. Металлическая кружка звякнула об молнию — её звук всегда означал «дорога». Сама облачилась в серые джинсы и белую майку.       Оставила Сиду приличный запас провизии, напоследок почесала за ушком, между лопатками. Кот сладко замурчал, явно не подозревая, что останется один, как минимум, на сутки.       В прихожей — два комплекта ключей. Сашиных вещей в этой квартире никогда не было; здесь всё про них с Мишей — и про пустоту между. Она сунула права в карман, проверила паспорт, пропуск, аккредитацию, подняла сумку. Внутри коротко кольнуло: страх. Не парализующий — рабочий. Хороший. Такой, который превращается в концентрацию. Руль лечит.       Во дворе «Хонда» стояла под тополем, припудренная пыльцой и городской пылью. Она откинула багажник — уложить всё так, чтобы самое нужное было сверху. Тубус вдоль борта, фиксирует стяжками. Сапоги — отдельно. Буксировочная стропа, маленькая лопата, антипробуксовочные траки — не столько суеверие, сколько память поля: если зальёт — сама вытащит себя и ещё кого‑нибудь.       Капот — щелчок, щуп — янтарная капля масла там, где надо. Беглый взгляд по колёсам: давление в норме, но мысленно отметила — на грунте стравит пару десятых. Стекло — чистое. Документы — под рукой. Всё по плотному внутреннему регламенту, чтобы не оставлять себе пространств для случайностей.       В салоне пахло текстилем и «вонючкой», висящей на зеркале заднего вида. Катерина устроилась, нащупала привычную высоту руля — под свои руки. Три педали — её спокойная математика. Мотор завёлся с полоборота — мягкий бас, предсказуемая вибрация. По позвоночнику, как по струне, прошла ровная нота: здесь она умеет.       Сцепление вяло встретило, поймалось там, где и должно — мышечная память улыбнулась. Газ — короткий вдох. Вторая — щёлк. В голове, как старый трек с тренировок, всплыло правило дрифта: «смотри туда, куда хочешь ехать, а не туда, где страшно». Она словно проглотила его — пусть работает вместо молитвы.       Двор ещё спал. Кошка в тени мусорных баков лениво проводила взглядом белую «Хонду». Князева выехала из двора, не цепляя бордюр, привычной траекторией, к главной. За горизонтом уже намечалась Ленинградка, но пока — пустые кварталы, утренние дворники, пара маршруток, тянущих первый рейс. На перекрёстке загорелся зелёный — она прошла его ровно, без лишней спешки, слушая, как машина дышит на второй, на третьей.       Внутри у неё ощущения переставали быть комом — становились каркасом. Она выбрала маршрут в голове — где уйти от пробок, где подсобрать время. Радио не включала — мотор и мысли лучше. Когда впереди мелькнула табличка на выезд, она, не ускоряясь, перестроилась в правый ряд, поймала дальний взгляд — туда, где начинается трасса.       И остановилась на последнем городском светофоре. Пальцы легко постукивали по рулю — не от нетерпения, от живой собранности. «Смотреть туда, куда ехать». Вдох. Выдох. Зелёный. Она мягко тронулась — к выезду…       Трасса шептала низким гулом — серые полосы асфальта, куски света от фар, рвущиеся тучи впереди. Девушка крепко сжимала руль, по старой привычке чувствовала машиной каждую ямку, каждое изменение сцепления. «Хонда» мягко вписывалась в повороты — механика давала ту самую власть, потерянную в обычной жизни.       Катя шла чуть быстрее потока, не потому что спешила, а потому что не могла иначе: каждое движение — как нерв, застывший внутри головы. Драйв держал мысли под контролем гораздо лучше, чем любые разговоры с психологом. Она рассекает утренние лужи, пытается нащупать ясность среди тревоги, раствориться в ритме трассы.       Слева, на обгоне, вдруг появляется темная BMW — наглая, с тонированными стеклами, слишком близко берёт в бок. Девушка привычно уводит «Хонду» чуть правее, держит дистанцию, но чувствует — что-то не так. За миг до того, как странная машина резко начинает вклиниваться прямо перед ней, русая уже предугадывает чужой манёвр.       — Чёрт. — выдохнула она и почти автоматически среагировала: наклон, сцепление, резкий сброс передачи.       BMW вдруг с визгом тормозит — слишком резко, нелогично, словно её специально вынуждают уйти в «слепую» зону. Время словно замедляется: Князева видит мелькнувшую впереди двойную сплошную, встречный грузовик недалеко. Она понимает — если сейчас ударить в тормоза, либо улетит под колеса, либо в отбойник.       Всё внутренне сжимается в одну острую точку — вот он, тот самый вкус адреналина. За секунду её мозг гонит по памяти десятки трассировок, тренировочных уходов.       Когда BMW вновь пытается выкинуть её с трассы, девушка резко выкручивает руль влево, заносит задние колёса, искусно пролетает сквозь узкую щель между BMW и отбойником. В этот момент она уже вовсе не думает о страхе — только о том, чтобы выжить. Под ногой рычит коробка, шины свистят, а на дороге — только её чувственный опыт.       Машину кидает поперёк дороги — всего в полуметре от мелькнувшего бампера фуры. Девушка разворачивается через всю полосу, чудом не задевает ни отбойник, ни встречку, ловит занос коротким поворотом руля и снова даёт газу. Секунды слипаются в густую линию, всё тело реагирует быстрее любой мысли.       Пульс бьёт в ушах, она дышит тяжело, на автомате проверяет зеркала: BMW уже уходит в слепую зону — исчезает как тень. Катерина сбрасывает скорость, чувствуя, как дрожат пальцы.       Через миг шум стихает. Она плавно перестраивается, жмётся к обочине. Руки трясутся, плечи сводит от перенапряжения — но она всё же цела. Она выключает зажигание, сидит несколько секунд, глядя в стекло. Сердце колотится в ушах: живое, острое, бешеное.       Вдох. Выдох. Тянется к термокружке с уже холодным кофе, жадно делает парочку глотков, чувствуя, как ударяет по желудку привычная горечь. Затем достаёт сигариллы из бардачка, прикуривает сразу, пальцы всё ещё дрожат, затяжки резкие, насыщенные — запах дыма затмевает остаточное чувство страха. Она, наконец, позволяет себе выдохнуть до конца: медленно, тяжело, с благодарностью за каждую оставшуюся секунду.       Мир за стеклом продолжает ехать куда-то вперёд — катится мимо грузовик. А Князева — снова здесь, сейчас, в своём теле, с усталым сердцем, но в этот момент она точно знает: жизнь цепляется за неё гораздо крепче, чем ей иногда кажется.       

***

      Она въехала на техвъезд в пыльном коридоре фургонов и кранов. Воздух отдавал дизелем, свежескошенной травой и жёсткой июльской ясностью. На КПП «АККРЕДИТАЦИЯ / ТЕХЗОНА» охранник в чёрном взял её паспорт и карту-пропуск, провёл сканером — короткий писк — и протянул обратно с набором пластиковых браслетов.       — Арт-навигация? — уточнил.       — Да. Сопровождение монтажа.       — Тогда к продакшен-офису. Вон туда, за белым контейнером, — он кивнул в сторону городка из морских контейнеров и шатров. — На месте выдают инвентарь. Палатку отметят у лагеря «Персонал».       Продакшен-офис встретил хаосом: на столах стопки бумажных планов с отметками маркером, раскладные рации «Моторола», коробки со стяжками, прижимные стропы, каски, жилеты разных размеров. Девушка с бейджем «Надя / Site» быстро глянула в список.       — Екатерина Князева… ага, «арт / визуал». Вам: рация, гарнитура, запасная батарея, жилет, перчатки. Каска — обязательно, если ближе десяти метров к сцене. Палатка — сектор B, ряд 3, номер 12. Матрас есть, спальник свой?       — Свой, — кивнула та.       — План проката по зонам, точки навигации — держи. Ответственный по монтажу баннеров — «Ромпечать», контакт Рома, он уже где-то в поле. И ещё — допуск на ФОХ и на башни — туда без вызова лучше не соваться, — Надя улыбнулась почти по-дружески. — Рацию на восьмой канал, позывной «Арт-Нави-3». Если что — «Site-1» я.       Жилет сел как следует, перчатки легли в задний карман джинс, каску она пристегнула к лямке на жилете. Рация прожужжала, на восьмом канале глухо переговаривались монтажники: «вышка один, натяжку дайте», «пятая растяжка ушла». Она отметила для себя их темп — коротко, по делу.       Лагерь персонала оказался полосой зелёных палаток за линией берёз. Её «B-3-12» — чистая, ровная, внутри пенка, подобие столика, дорожный обогреватель. Она бросила туда спальник и дорожную сумку. Сердце билось всё тем же сухим, собранным ритмом: работа — как способ дышать.       Первый круг — вместе со старшим по зоне. Плотный мужик в жёлтом жилете представился коротко: «Макс, продакшен. Я — по полю». Им дали «мула» — маленький грузовой багги. Затрещали по свежей колее, и площадь фестиваля раскрылась, как чертёж в масштабе один к одному: входные арки, пока ещё голые фермы, ряды фудкортов в полуготовом виде, белые шатры прессы, мачты освещения, хлипкие ещё точки «выход / вход». Ветер лизал баннеры на земле, как страницы книги.       — Твои задачи, — перечислял Макс, не вынимая рации из руки. — Входная группа: два главных баннера, по бокам — карты, «вы здесь» — три штуки. Навигация по «Городку» — стрелки, медицинская, вода, туалеты. На малой — пресс-волл. У «Главной» — брандмауэры с логотипами. Есть «Ромпечать», есть местные монтажники, есть мы, которые бегаем и тушим.       Он выгрузил её у входной арки. На земле уже лежали брезентовые мешки с баннерами, мотки стяжек, коробки с люверсами и карабинами. Рядом курил Рома — узкий, жилистый, с щурящимися глазами, в майке «RomPrint».       — Опа, арт-директор подъехал, — протянул он, выдыхая в сторону. — По цветам не ругайся, у вас там такие CMYK, что наш «Мимак» плакал.              — Пантон со мной, — спокойно сказала Катя, доставая веер. — Если не критично – оставим. И сразу прошу на «Вы здесь» — север вверх, не вниз. Минус сто к карме за перевёрнутую карту.       Парень фыркнул, но улыбнулся. Работа пошла. Они раскатали баннеры на траве, Князева прижала углы ногами, проверила номера. Достала свой распечатанный брендбук с примечаниями: «минимальный отступ от края 50 мм», «люверсы через 40 см». По ходу первой же растяжки придралось глазом: на одном из полотен люверсы пробиты с шагом 60, а на брандмауэре — логотип ушёл на два пальца вниз.       — Ну не, так не пойдёт, — сказала она и, не повышая голоса, отложила брак в отдельную стопку. — Ром, в ночь перегоните? Мне к утру надо.       — Блин… — выдохнул он, посмотрел на время и кивнул. — Перегоним.       Под аркой монтажники в страховках взбирались на ферму, подавали через шаг стропы. Девушка проверяла натяжку — чтобы не было заломов, чтобы ветер не превратил всё это в паруса. Где не хватало карабинов, шли стяжки, где не хватало стяжек — тросы с вертлюгами. Она не стояла в стороне: в перчатках держала баннер, подбирала натяжение, ловила уровень взглядом. Несколько раз поймала свой привычный ритм: точка, усилие, решение — и снова точка. На каждое «почти нормально» у неё находился мягкий, но железный «нет», наработанный за время руководства студией.       К двум солнце взялось жарить. Пыли поднялось больше, чем хотелось. Команда расположилась в тени, разложила на капоте багги схемы входной группы. Карандашом Катерина отметила состыковки — где стык уйдёт за ферму, где оправдан нахлёст. На ходу отвечала в рацию:       - Арт-Нави-3, входная группа — в процессе, одна позиция на перезапуск. Перехожу к картам».       - Принял, — отозвался Макс.       Карты — отдельная боль. Толстый ламинированный пластик отсвечивал так, что, казалось, и сам север поплыл. Она прошла пальцем по схеме: «медпункт», «вода», «сцена…» — и поняла, что на двух листах перепутали пиктограммы. Мелочь, которую заметишь только, когда стоишь в поле. Она сфотографировала, отправила типографии с пометкой «исправить до 20:00». И пошла дальше.       У пресс-волла на «малой» кирпичики логотипов плясали. Она прищурилась на один из квадратов, где «Наше Радио» уходило в малину, открыла веер Pantone, сунула под солнце, сравнила: «186 С не догрели, вылез в 1795». Рома рядом ругнулся тихо.       — Давай по-хорошему: меняем местами панели, — предложила Катя. — Общее поле станет ровнее, глаз не будет резать.       Меняли, творили мозаику из того, что есть. Степлер-монстр пулял скобы, двусторонний скотч держал там, где не должен был. Любая мелочь — на ходу в блокнот: «Замена панелей: позиция 03-05», «Логотип «Партнёр X» съехал — перепечатка». Блокнот был бумажным, жирным от пальцев и незаменимым.       К обеду она помнила только вкус пластиковой вилки. В столовой для персонала очередь жужжала, как улей: гречка, котлета, салат из помидоров, чай в пластиковом. Она села на край тени, сняла каску, уткнулась лбом в ладонь на пару секунд — не спать, просто выключить фон. Рядом кто-то смеялся чужим смехом; издалека шёл низкий гул саундчека — не музыка, тест тонального шума. При мысли «саундчек» внутри вспыхнула больно знакомая интонация прошлого, она усилием вернула себя обратно: «карты, баннеры, стрелки». Взяла телефон: отчёт фото для чата продакшена, короткие подписи под каждым: «в работе», «нужна замена», «ок». Сообщение от Нади: «Вы молодец». Она выдохнула. Это «молодец» не лечило, но держало.       После обеда — фудкорт. Там навигация всегда страдала. Стрелки «туалет» ставили так, будто над ними шутили. Она ходила с маленьким уровнем и маркером, отбивала центр, объясняла простыми словами: «если поставить на метр выше — люди увидят, пока идут, а не когда уже прошли». Монтажники слушали, спорили, но под конец сами начинали ловить эти невидимые линии, и от этого ей становилось легче — будто она возвращала миру его оси.       Под вечер со стороны поля подтянулся ветер. Баннеры зашуршали, натяжка запела тревожно. Где тонко — там и рвётся: она обошла входную группу, проверила стропы, пару узлов переделала собственными руками. На углу брандмауэра нашла опасный провис — «снимите, давайте крестообразно стропы, иначе ночью сдует к чёртовой матери». Рома кивнул без споров. В голоса вернулась серьёзность — вечер на фестивальном поле часто меняет правила.       Перед самым закатом она заскочила в мерч-зону — футболки, шопперы, шевроны и прочее уже выложили на столы. Пальцами прошлась по принту: плотность, контур, совпадение цветов. Нашла один кривой тираж с размазанным контуром — отложила на возврат, метку поставила прямо на коробке. Продавцы, ещё не уставшие, улыбались широко, как в первый день фестиваля. Она улыбнулась в ответ, но глазами уже уходила в список следующего круга.       Когда небо стало розовым, а низкие частоты саундчека пошли плотнее, Князева села на пару минут на сиденье багги. Руки пахли пластиком, пылью и скотчем. Сердце не отпустило боль, просто расставило её по местам: вот работа, вот вина, вот то, что уже нельзя вернуть. Она открыла блокнот, составила перечень на утро: «перепечатки — забрать в печати до 9:00», «Входная — проверка узлов после ночи», «Карты: заменить две с неверными пиктограммами», «Фудкорт — добавить стрелки на дальний ряд». Подписала снизу: «Не халтурить. Ни себе, ни им».       В лагере персонала она влезла в палатку уже в темноте. Беруши — в уши. Телефон — на беззвучный. Снаружи гудело поле, как море — бесконечным единым шумом. Внутри всё ещё шевелилась усталость, плотная и правильная. Она провела ладонью по татуировке — линии под кожей ответили тихо, как струна на одном тоне. «Смысл», — всплыл в памяти его голос. Она кивнула в темноту. Первый день прожит. Завтра — снова. И так — пока хватит сил.       Второй день начался с жара и ветра. Большая сцена дышала металлом и деревом: фермы, лебёдки, страховки; под ногами — резиновый настил, пахнущий солнцем. Главный брандмауэр лежал пластом у подиума, как огромный флаг, и ждал своего часа.       — Левый верх — ещё десять! — Катерина говорила в рупор коротко, как телефонистка на пожаре. — Центр — стоп. Стоп, сказала. Правый низ — подтяни, но без фанатизма. Ветер не наш друг.       Риггеры в касках перешёптывались по своим рациям, тросы звенели, как струны, стяжки щёлкали, карабины чиркали о фермы. Баннер уходил наверх — сантиметр за сантиметром — и становился стеной. На солнце красный тон норовил уйти в малину, девушка прикрыла пантонами солнце, сверилась, стиснула зубы и вернулась к рупору:       — Левый край — два сантиметра вниз. Два, не двадцать. Да-да, вижу. «Живот» убираем, средняя — дайте натяжку крестообразно… Стоп. Отлично. Держим.       Чтобы поймать общий рисунок, она на автомате попятилась — дальше, ещё на шаг, ещё — отойти на фокус, увидеть всё сразу. Пятки ткнулись в барьер ограждения фан-зоны. Он был не закреплён как следует, и под её весом тяжёлая «ёлочка» вяло качнулась и, как в замедленной съёмке, повалилась назад, увлекая её с собой.       Мир на секунду перевернулся: металл простонал, пыль взлетела, рупор коротко выплюнул «кх!» и замолчал. Русая рефлекторно сгруппировалась, пролетела полметра, ударилась плечом о металлическую кромку - нелепо, как мешок картошки - но в конце оказалась на коленях.       — Проверка ограждения, — кряхтела она в рупор, поднимаясь на ноги. — Пройдено. Можно работать дальше.       Бригада заржала. Смех был здоровый, рабочий — тот, который снимает напряжение лучше воды. Князева тоже рассмеялась, подняла барьер обратно, поставила на место, притоптала пяткой опору.       И тут из-под сцены, из тени, где стояли бэклайны и ящики, раздался ещё один смех — узнаваемый, хриплый, с искрой. Этот смех она бы узнала из сотен.       — Катерина, — протянул голос, — Полёты в фан-зону у нас по расписанию после девяти. До этого — только старшие группы.       Она обернулась — и он действительно стоял у края сцены, прищурившись, в чёрной футболке, с руками в карманах. Кинчев улыбался так, что морщины в уголках глаз складывались в знакомую карту.       — Константин Евгеньевич, — она назвала его как всегда, в шутку торжественно, и приложила ладонь к каске, будто честь отдала. — Демонстрация устойчивости ограждений прошла успешно. Акты подпишем вечером.       Он качнул головой, усмехнулся:              — Решила устроить краш-тест для фан-зоны? Или по мне соскучилась и решила внимание привлечь элегантно?       Команда прыснула снова. Девушка пожала плечами, вернула рупор к груди, чуть спряталась за его пластиком — как за щитом. На секунду в ней что-то дрогнуло — от этого голоса, от памяти о многих закулисных разговоров сквозь шум лет...       К вечеру поле остыло и стало более живым, чем днём: генераторы гудели ровным басом, прожекторы настраивали свет в молоко неба, ветер шевелил краями баннеров. Главная сцена уже дышала собранностью — ровная, высокая, с выправленными углами. Они сидели с краю, свесив ноги в чёрную пустоту подмостков. Катя прикурила сигариллу, Костя — обычную сигарету; огоньки на секунду подсветили их лица и погасли.       — Мне вот интересно, — сказала она, поглядывая на свежую отметину на ладони, — синяки и ссадины — это обязательная часть подготовки? Или меня сегодня посвятили в местные?       — Если после монтажа ты чистая, — усмехнулся он, — значит, ты просто стояла рядом и умничала. Кровь по чуть-чуть — налог сцене. Главное — без фанатизма.       Она хмыкнула. На бедре пульсировал новенький синяк, плечо неприятно тянуло, но боль была правильная — как упор в землю.       — Как ты? — спросил он мягче, стряхивая пепел. — Не как «арт-директор», а как Катя.       — Работа идёт. Входная — по оси, брандмауэр — держит. Завтра — замены и мелочи.       — Я не про баннеры, — он перевёл взгляд на поле. — Про то, что внутри.       Она поджала губы. Ветер принёс запах остывающей травы. Внутри всё тревожно дрогнуло.       — Лёша говорил, — продолжил Кинчев осторожно, будто наступая по щебню, — что всё… не просто. Что Мишка… Ну, ты знаешь.       Кивнула. Слово «сорвался» словно осталось в воздухе с позавчера, как насечка на металле — никуда не девается.       — Я уеду завтра, — сказала она негромко. — Согласую площадку — и в Питер. Так правильно.       — Для кого правильно? — он повернул к ней голову.       — Для всех, — упрямо. — Я… — она запнулась, ищущая, за что схватиться. — Я его оставила. И с «Тоддом» и с уходом Андрея… — она усмехнулась коротко, без веселья. — Умеет он уходить громко. Я думала — мы с Мишей встретимся, и… знаешь, как в старых фильмах: музыка, занавес, всё снова на рельсы. А теперь я боюсь. Как огня боюсь. Что зайду — и увижу, и уже ничем не смогу помочь.       Костя молчал пару секунд. Дым от его сигареты вытянулся тонкой ниткой и сразу разорвался ветром.       — Знаешь, — сказал он, выбирая слова, — сцена иногда падает не потому, что кто-то плохо собрал, а потому, что ветер поменялся. Никто не виноват, что погода решила иначе. Но когда валится — зовут техников, не прячутся в гримёрке. Мишка — не сцена, я понимаю. Но и ты — не бог. Ты не могла его спасти своим уходом. И не сломала своим уходом. Он взрослый мужик с собственными демонами. «Тодд» — роль, демоны — настоящие. Это разные вещи.       — Я бросила его одного, — выдохнула она. Голос сорвался на шёпот. — С этим всем. И с собой тоже. Вышла вон из его жизни как из чёрного хода — и сказала себе, что так лучше для него. А получилось… как получилось.       — Вина — плохой навигатор, — мягко сказал он. — По ней уезжают не туда. Страх — тоже так себе советчик. Ты сейчас бежишь не в Питер, ты бежишь от встречи. А встреча — единственный способ что-то понять. Может, не «починить» — это слово вообще не про людей. Но хотя бы быть рядом и сказать, где ты. И услышать, где он.       Она затянулась и зажмурилась на секунду — дым ударил крепче, чем ожидала. В груди зашуршало. «Встретиться» звенело опасно — как слово, после которого что-то окончательно изменится.       — А если его уже нет там, где был? — спросила она тихо. — Если он выбрал тьму, а не меня?       — Тогда ты хотя бы не будешь всю жизнь разговаривать с тенью, — ответил Костя. — И он тоже. Мы же не мальчики и девочки уже, Кать. Мы умеем говорить «мне плохо» и «я рядом», даже когда всё рушится. Особенно когда рушится. Ты сделала сегодня так, чтобы ветер не сорвал баннер. Сделай то же самое с разговором. Крестообразно — не по одному месту тянуть, а сразу по двум. Держит лучше.              Она усмехнулась краешком рта — нелепая метафора вдруг попала прямо.       — А если я приду и не смогу… — она не договорила.       — Тогда уйдёшь. И вернёшься, когда сможешь. Только не оставляй внутри недосказанность. Она тяжелее, чем любой баннер.       Она глянула на его профиль — свет от прожекторов разрисовал морщины у глаз тёплой серебряной краской. Он не давил, не учил — просто держал рядом пространство, в котором можно дышать.       — Вы всегда такой правильный, Константин Евгеньевич? — спросила она, чтобы разрядить напряжение.       — Когда надо, — ухмыльнулся он. — В остальное время — нет. И вообще я не «Евгеньевич». Я — Костя. Но тебе — можно.       — Вы — Константин Евгеньевич, — упрямо повторила она, уже мягко, как кличку, как талисман.       Они помолчали. Сцена под ними слегка вибрировала — где-то проверяли сабы. На поле подкрадывалась ночь, и всё вокруг становилось чёрно-белым, как старые фотографии.              — Я боюсь, — сказала она совсем тихо. — Страшно до тошноты. Что открою дверь — и всё, что во мне ещё живое, сгорит.       — Страх — это кулиса, — ответил он. — Её придумали, чтобы было где стоять перед выходом. Она не сцена и не зрительный зал. Просто ткань между. Её можно отодвинуть. Никто не говорит — сейчас, немедленно. Но не откладывай до «никогда». Позвони. Или напиши. Скажи, где ты. Скажи, что не враг. И что готова быть рядом. Остальное — его ходы.       Она кивнула. Внутри на секунду стало легче. Ничего ещё не решено, но уже не разваливается в руках.       — Я досмотрю завтрашние замены, — сказала она. — И… попробую. Не обещаю красиво. Но попробую.       — Этого достаточно, — сказал Костя и раздавил окурок носком. — Мир чаще чинится простыми словами, чем великими жестами.       Она затушила сигариллу о край сцены. На мгновение между пальцами остался тёплый пепел — как память о чём-то почти несгоревшем. Внизу по настилу прошли техники, кто-то махнул им рукой. Князева подняла ладонь в ответ. Ветер прошёлся по баннеру и стих, будто проверил узлы и остался доволен.       — Спасибо, — сказала она.       — Не за что, — ответил он. — Увидимся утром. И, Кать… — он задержал взгляд. — Дай себе шанс. Вам обоим.       Она снова кивнула, не глядя. В темноте сцены стало уютно, как на палубе. Завтра будет снова день, снова список задач — и где-то между ними одна, от которой действительно зависит воздух. Она крепче сжала в кармане телефон — как будто от этого прибавлялось мужества — и впервые за последнее время позволила себе выдохнуть без оглядки.       Князева спустилась со сцены по узкой лестнице, где под подошвами звенели болты, и пошла вдоль ограждения — между «ёлочками» барьеров и лентой техпрохода. Вечер окончательно вступил в свои права: в траве уже выступала влага, липкая и прохладная. Пахло дизелем, железом, пылью и чем‑то сладким — чужими сигаретами.       У края лабиринта фан-зоны она остановилась. На пальцах — серые следы скотча и пыли, на предплечье — свежая ссадина, тёплая. Достала телефон. Экран резанул тьму, как прожектор. Текст сам сложился под большими пальцами: «Я рядом. Когда сможешь». Постояла, прислушиваясь, будто из-за букв должен был донестись ответ. Допечатала: «Не требую ничего. Просто рядом». Секунда — ещё одна. Большой палец завис над «отправить». Сердце толкнуло — и она, выдохнув, заблокировала экран. Экран потух. Стало темнее и тише. Страх никуда не ушёл — просто встал рядом, как знакомый, с которым вынужденно мирятся.              Она пошла дальше, вдоль ограждения. Металл был мокрым от росы. Из-под сцены донеслось: «раз-два, раз-два», где-то ближе к ФОХ чихнул компрессор. Князева стянула каску, шаг ускорила — хотелось спрятаться в простые действия: дойти, лечь, замолчать.       — О‑о, кого занесло! — знакомый голос отозвался из темноты перед ней, со стороны технического въезда.       Она подняла голову. Навстречу шёл Андрей — с сумкой на плече, походка узнаваемая, хоть в толпе, хоть в полной темноте.       — Андрюха… — вырвалось у неё.       Он на секунду застыл, будто не поверил, потом расплылся в широкой, очень тёплой улыбке.       — Катька, серьёзно? Я думал, ты Лизку пришлёшь гонять монтажников, — он развёл руками. — А ты тут сама. Вот это поворот.              — Решила, — пожала плечами. — Иначе цвета уйдут в болото, а карты начнут показывать юг вверх.       — Знаю я ваши карты, — усмехнулся он. — И всё равно рад, что ты здесь. Соскучился. — внимательнее посмотрел в лицо, словно проверяя, не врёт ли свет. — Как ты?       Она автоматически выдала рабочее – также как до этого Косте:       — Входная по оси, брандмауэр держит, завтра замены…       — Я не про железки, — мягко перебил. — Но ладно. Не сейчас. — Он кивнул назад, вглубь темноты, где светилась полоска лагерштаба. — Мы в «А», ряд первый. Приходи в любое время. Хоть ночью. Хоть просто посидеть. Без разговоров тоже можно. Кодовое слово «чай».       — Приду, если что, — сказала она. И почувствовала, как что-то внутри — туго и болезненно — отпустило на миллиметр. Просто от того, что есть место, куда можно зайти без объяснений.       — Серьёзно, — он тронул её за плечо, как раньше. — Я – рядом.       — Знаю, — кивнула. — Спасибо.       — Давай, — он отступил на шаг, снова стал тем, каким его видят со стороны — собранным, быстрым, чуть смешливым. — Спать. Завтра день будет сумасшедшим.       — Угу. Доброй. — сказала она.       Они разошлись: Андрей — к светлому пятну штаба, она — в сторону лагеря персонала, где палатки стояли ровными рядами, как чёрные пирамидки.       Палатка приняла её неглубоко, как ладонь — воду. Нейлон шуршал при каждом вдохе, снаружи поле гудело ровным басом генераторов, редкие голоса проходили, как огни — мимо, не задерживаясь. Под щекой — Мишина чёрная футболка: хлопок тёплый от кожи, пахнущий табаком, кофе и дорогой. Этот запах был как якорь и как нож одновременно. В руке — телефон. На экране — черновик: «Я рядом. Когда сможешь». Курсор моргал, как маяк.       Большой палец завис над «отправить». Она убрала его. Перевернула телефон ребром, будто так можно отодвинуть решение. Грудь сжалась: один клик — и назад уже не собрать, как разрезанную бумагу.       Мысли пошли кругами. Завтра. Что если он окажется здесь — за кулисами, в привычной тени, с той своей полуулыбкой, в которой одновременно насмешка и защита? Что если глаза будут чистыми, слишком чистыми — и от этого страшнее: значит, он держится, а она придёт со своим «прости» и располосует его хрупкое «собран». Или наоборот — взгляд мутный, голос чуть вязнет, привычное «да нормально» валится, как плохо закрученная гайка. Она вспомнила Лёшину паузу перед «сорвался», как будто именно пауза и была ударом. Сердце стукнуло глухо.       Она представляла встречу как кадры: узкий проход между кейсами, запах пыли и железа; он идёт навстречу, взгляд скользит мимо, потом цепляет — и замирает. Что он скажет? «Привет, Катюх» — хрипло, мягко. Или по-дуратски, чтобы спасаться шуткой? А если — тишина? Если он просто кивнёт и пойдёт дальше, как мимо ограждения? Эта тишина страшней любого крика.       Телефон тяжело перекатился в ладони. Она открыла сообщение, добавила еще одно слово — «без обязательств» — и тут же стерла. Слишком канцелярски. Долгое «извини» тоже не годится — как плёнка поверх раны. Черновик снова сузился до двух коротких строк. Простой язык — единственный, который она сейчас признаёт.       Её собственный страх шёл двумя полосами. Первая — надежда, липкая и опасная: что стоит им увидеться — и всё встанет на место, как баннер после правильной натяжки. Что он рассмеётся, обнимет, скажет «ну ты чего» — и старый ритм вернётся сам. Вторая — угольная: что их встреча подожжёт всё разом, и ни она, ни он не выдержат. Что этот огонь выжжет последние бережно сохранённые островки, и потом уже нечего будет спасать.       Она подложила футболку повыше под щёку, как подушку, в темноте нащупала татуировку на руке — линии под кожей отозвались тихо, как память. «Смысл», сказал бы он. «Не красота ради красоты». Смысл сейчас был простым: не навреди.       Катя разложила завтрашний день в голове, как чек-лист. Утро — забрать перепечатки, входная — проверить узлы после ночи, заменить карты, фудкорт — добавить стрелки, пресс-волл — добить мозаики. В полдень — обход с продакшеном, акты, подписи. Сразу после — к машине. Свернуть по тихой колее, пока поле не вошло в дневную горячку. И уже на выезде, когда дорога возьмёт её в руки, когда за спиной останется гул, — отправить. Пусть сообщение догонит его, а не встречает. Пусть ответ — если будет — придёт туда, где у неё хотя бы есть руль, сцепление и прямая. Контроль — хоть какой-то.       Она снова посмотрела на экран — белый прямоугольник резанул по глазам, курсор всё так же мерцал. Князева аккуратно, словно прикасается к затянувшейся шву, закрыла окно. Черновик сохранился сам. Телефон лёг рядом, торцом к щеке, будто слушает вместе с ней.              Снаружи прошёл чей-то смех — чужой, лёгкий — и растворился. Низкие частоты под сценой мерно качали воздух. Тент дышал порывами ветра. Внутри постепенно проступила усталость — тяжёлая, ровная, без эмоций, как груз на равномерной ленте. Мысли ещё пытались выстраивать новые сценарии — «он позвонит сразу», «он не ответит вовсе», «он спросит, где ты» — но каждую следующую фразу уносило куда-то в мягкую темноту.       Чуть позже. На выезде. Она ухватилась за это «чуть позже», как за перила, и, наконец, провалилась в сон — редкий, неудобный, но настоящий.

***

      Утро на поле было не ласковым — деловым. Воздух ещё держал ночную прохладу, но солнце уже просило дорогу, обещая жарить к полудню. Катя стояла под полевым душем — куб воды на металлической раме, шторки из брезента, деревянный поддон под ногами в шлепках. Вода лилась неравномерно — то ледяной струёй в затылок, то тёплой плёнкой по плечам. От холода кожу свело в мурашки, но так даже лучше: хоть что-то резало сонливость и страх. Она намылила руки, плечи, шею – всё обыденно. Провела пальцами по татуировке — линии под кожей отозвались тихим звоном. Боль где-то глубоко, как всегда, когда вспоминала, как они с Мишей спорили о «смысле». Она потёрла посильнее — будто можно вымыть вину, как пыль, забившуюся под ногти. Вода уносила только пену.       Рация зашуршала где-то на крючке с жилетом. Потом телефон завибрировал — звонок от Нади. Князева, не вытираясь до конца, поймала полотенцем шея-плечи, ответила.       — Кать, слушайте, решение такое, — сказала Надя быстро, без прелюдий. — Оставляем Вас на все дни. Много форс-мажоров. Надо, чтобы арт держал поле. Справитесь?       Слово «оставляем» укололо, как замёрзшая игла. Она заранее приготовила себе «уеду сразу после согласования», а теперь этот мост просто сожгли.       — Справлюсь, — сказала она ровно. Голос даже не дрогнул. — Тогда скидывайте полный план по дням и список замен.       — Уже на почте. Извините, что так.       — Нормально, — соврала русая.       Звонок оборвался. Она осталась на секунду, с мокрыми волосами и этим тяжёлым «оставляем» на плечах. На миг она задумалась - нахрена вообще надо было брать этот проект?       До студии всё было проще. Кидали на точку - крутишься - если что, тебя страхует "крыло" начальства. Теперь же нельзя было ударить в грязь лицом. Люди на зарплате "спасибо" не скажут.       Так что план поменялся — не бежать, а прятаться. Пройти эти дни так, чтобы не пересечься глазами. Быть везде и нигде. Скрыться за делами, за списками, за жилетом с отражайками. Не выходить на «тот» периметр. Не ходить в артистический городок без необходимости. И — не отправлять. Пока. Сообщение пусть лежит в черновиках, как запечатанное письмо.       День взял её в оборот сразу. Утренние перепечатки она забрала у фургона типографии, ещё пахнущие краской. На входной — проверила узлы после ночи: две стропы перехлестнулись — переделать; один люверс «подвывал» на ветру — подвязать крестом. На фудкорте — добавить стрелки, потому что как только народ потянется, всё «очевидное» станет невидимым. Она двигалась быстро, точно, отдавая короткие команды, как будто ловила внутри себя неправильный ритм и перекладывала его в ровную ходьбу. Но каждый раз, когда кто-то в толпе резко поворачивал голову, когда в стороне звучал знакомый хриплый смех — она оборачивалась. Сердце делало дурацкий шаг в пустоту. Снова — не он. Снова — похожий затылок, похожие плечи, чужой голос. Ей казалось, вот сейчас – он выйдет навстречу со своим извечным бочонком пива, улыбнётся, как умеет только он, и всё сразу отпустит. И тут же гнала эти фантазии прочь.       Саундчеки начались с обеда. «Алиса» гнала по мониторам чистые низы, щёлкали тарелки, пульсировали сабы. Голос Кости, проверяющий микрофон, ухнул ей прямо под рёбра — в этом тембре было что-то вроде условного «дыши». Русая отметила себе — держаться подальше от бэкстейджа в эти часы. Не из-за Кости. Из-за тени, которая может появиться рядом с кем угодно и из любого угла. Мерещился Миша буквально в изломе света на лестнице, в пряди волос у теха, в профиле курильщика у ФОХ. Она ругала себя — «соберись» — и шла дальше, вцепившись мыслью в список: карусель указателей у входа в «Городок», замена ламинированных карт, пресс-волл на «малой» — доделать мозаику, чтобы глаз не царапало.       Под вечер «Агата Кристи» заехала на чек — по краям поля поднялся тонкий, нервный ветер, и ей показалось, что он пахнет прошлым сильнее, чем дизель. Музыка текла мимо, как вода, а у неё в груди плавала свинцовая рыбина — тяжёлая, не поймаешь за хвост. Она подняла воротник жилета, натянула кепку ниже — смешная маскировка, но сейчас нужна любая.       Сообщение в черновиках то всплывало в памяти, то исчезало. «Я рядом. Когда сможешь.» Два коротких предложения были как два гвоздя — держали, но и царапались. Рука пару раз тянулась к телефону — и отдёргивалась. Если нажать — тело проникнет электричеством, и весь этот хрупкий баланс разлетится. Нет. Позже. В конце.       К ночи прожекторы разлили свет по полю, воздух стал холодней. Наша героиня перевела дух, сверила все сегодняшние «сделано» с блокнотом, закрыла его на резинку. Внутри был тот же самый страх — не приглушённый, просто обученный стоять тихо. Она пошла к артистическому лагерю — туда, где обещал чай Андрей.       Дорога вела через тёмный коридор между грузовиками и складскими шатрами, мимо охраны. В артистическом городке лампочки на проводах давали жёлтый, домашний свет; откуда-то тянуло кофе и дымом от костра. Хрипло смеялись люди, перебрасывались короткими фразами техи и музыканты, кто-то в стороне тихо бренчал гитарой — не песню, лад, чтобы пальцы вспомнили свой путь.       Шатер "КняZZ" был ближе к краю — белый с маленькой табличкой. Откинутая половинка полога колыхалась от ветра и пропускала узкую полоску света на траву. Катя подошла и остановилась в двух шагах. Рука на автомате потрогала карман — телефон был там, тяжёлый, как камень. Внутри поднялась волна — не истерика, а тихий, глубокий шум, как море ночью: за этой тканью — безопасность, знакомый голос, возможность просто посидеть. За другим, во тьме, — то, чего она боялась и к чему всё равно шла кругами, как зверь к воде.       Она вздохнула и коснулась пальцами края полога. Ткань холодная, шершавит подушечки. Голова опустилась сама собой — будто легче так, на секундочку.       «Я рядом. Когда сможешь», — вспыхнуло в памяти и тут же погасло. Она откинула полог и шагнула.       Внутри шатра было полутемно и на удивление спокойно: дорожные светильники на проводах тёплыми кружками расстилали свет по всей его площади. Он мерцал на поверхности стола, где стояли термос, две кружки, мята, лимон, смятый фантик от печенья. Снаружи бормотали генераторы, ветер щёлкал пологом, и от этого тесного тепла вдруг стало безопасно, как в кухне у родителей — на три минуты без войны.       — Заходи, — Андрей сдвинул к ней кружку, улыбка тонкая, настороженная. — Ты как всегда — мрачнее тучи. Давай попробуем тебя из этой погоды вытащить.       — Меня из меня не вынесешь, — буркнула Катя, но пальцы уже обхватили горячую железку, будто это якорь. Глоток обжёг язык, вернул вкус. Сердце чуть отпустило — на полсантиметра.       - Как с Сашкой? - вдруг поинтересовался он, на что русая в моменте сморщилась так, будто в кружке у неё вовсе был не чай. - Запретная тема, да?       Девушка поставила посудину обратно на стол, подобрала к себе одну ногу. Облизнула губы, чувствуя, как бровь сама полезла наверх.       - Не запретная, - вздохнула она, вперившись взглядом в своё оголенное чёрными джинсовыми шортами бедро. По уму надо было бы их сменить на что по-теплее, но ей было невыносимо лень плестить в палаточный лагерь. - С ним всё. Надоел этот маскарад. Представляешь, он... - Катерина оборвала речь на полуслове, гадая, стоило ли вообще об этом заговаривать. - Да ладно, уже не важно.       Она лишь плотнее укуталась в свободную чёрную толстовку, поверх которой совсем не в тему болтался жёлтый технический жилет.       Андрей смотрел прямо, без обводов — так умеют только старшие братья. В его взгляде не было запроса на исповедь — только «я тут».       — Слушай, — сказал он, кивнув на гитару у ног. — У меня есть набросок. Для двух голосов. Не ругайся раньше времени. Помнишь твои бумажки на столе? Перед туром. Я… увидел, как ты пишешь. Взял пару строк — сложил каркас. Это твои слова, я их просто связал.       Катя нахмурилась. Где-то внутри щёлкнула старая обида: девять месяцев назад он уже предлагал сделать «совместный альбом» — и тогда эта идея стала последней каплей, прорезав их с Мишей на две стороны. Она уже открыла рот, чтобы уколоть, но вышло только:       — Ты знаешь, как это тогда закончилось.       — Знаю, — спокойно. — И потому сейчас очень осторожно. Если больно — бросаем. Если нет — три минуты отвлечения. Не ради меня — ради тебя.       Она чуть дольше, чем нужно, ковыряла ложечкой пустой чай. Потом коротко кивнула:       — Ладно. Только без пафоса.       Андрей взял гитару, привычно дёрнул каждую струну, настроил. Подвинул свой стул ближе, отдал блокнот со словами. Катерина слегка развернулась, чтобы он тоже мог видеть.       Первые аккорды вышли низкими, круглыми — как шаги по ночному двору. Он запел негромко, с шершавым краем, отдавая ей путь:       — Я город из шрамов под низким дождём,       Где правду уносит дворовый сквозняк,       Где улицы воют глухим вороньём,       И время кусает за каждый твой шаг...       Эти слова были и его, и её. Князева услышала в них себя — ту, которая ещё умела писать, когда боль была не молчанием, а чернилами. Он кивнул — "твоя очередь".       Она глубоко вдохнула. Сначала голос вышел тонким, неверным, как после долгой тишины — слова натыкались на нёбо, она пробовала их «на язык», вслушивалась в собственную дикцию, как в чужую. И всё равно — в этих первых строчках что-то уже поднималось из глубины:       — Я видела, как сердце уходит во тьму,       Как руки дрожат от своей же вины,       Но если ты рухнешь в холодную тьму,       Я стану дыханьем в конце глубины...       Собственный тембр удивил — как если найти в старом ящике вещь, которую считал потерянной. Надрыв выравнивался, становился не криком, а тягучей силой. Андрей занизил вторую линию, гитара теплее, и её голос вдруг встал на рельсы — тот самый, до трещин в жизни: чистый, немного хриплый на верхах, честный.       Полог чуть шевельнулся от ветра — Катя, сидя спиной ко входу, не почувствовала. Андрей бросил взгляд через её плечо и замер на полудыхании: в проёме стоял Миша. Свет лампочки ткнул ему в скулы, оставив глаза в тени; зрачки были узкие, словно свет их не брал. Лицо — уставшее, вытянутое, но в улыбке — та самая осторожная насмешка над собой, за которую многие его любили. Он не делал ни шага: зашёл — и застыл, слушая.       У него внутри кольнуло не телом — памятью. Этот голос — из тех, что держат тебя на краю, когда пропасть под ногами уже приняла твой вес. В морфиновой тишине, где всё гаснет до полтона, вдруг вспыхнуло остро — чисто, как стекло, которым режешь хлеб. Тепло и холод пошли вместе, привычной волной, но поверх неё — странная трезвость: это происходит сейчас. Катя поёт. Здесь.       Она взяла следующую линию, уже не оглядываясь на собственный страх:       — Держись за меня, когда рушат мосты,       Когда небо низко и тянет ко дну.       Я буду стеной у твоей пустоты,       Я стану водой, если горло в сте...       В этот момент рация на столе взорвалась треском, как если бы в шатёр бросили камень. Голос в динамике резал воздух:       — «Арт-Нави-3», на связи! Информационные щиты у восточного входа повело ветром, крепёж сорвало — ты ближе всех! Приём!       Катя споткнулась о слово, осеклась, моргнула, как будто её вернули в тело.       — Прости, — выдохнула брату, виновато. — Работа.       — Иди, — коротко сказал он, взглядом успев бросить в неё «будь осторожна».       Она рывком поднялась со стула — и, повернувшись к выходу, встретилась с Мишей взглядом.       На секунду мир застыл. В её груди что-то взорвалось, как лампочка — ослепительно и больно. В нём — смешалось всё: нежность и злость, беспомощность, облегчение, что он стоит, дышит, что-то говорит глазами. Тепло от светильников, запах чая, скрип кресла — всё исчезло. Остались только «привет» на языке и его лицо, которое она помнила лучше, чем собственный профиль.       — Привет, Катюх, — тихо, хрипловато. Слово вышло как с горы: он долго его катил внутри, чтобы не сорвалось в пропасть. В голосе — усталость и шутка на краю, его обычная защита. Он и сам удивлялся, как ноги принесли его сюда: увидел её "Хонду" на парковке автобусов и потянуло — то ли электричеством по проводу, то ли ниткой, которую не ты держишь.       — Привет, — ответила она так же тихо, глупо благодарная, что вообще получилось произнести.       Рация дёрнула её за руку: «Арт-Нави-3, подтвердите, приём!»       Внутри захотелось остаться и рассказать всё сразу — и как страшно, и как стыдно, и как она не умеет. Она повернулась к брату, к Горшенёву, сразу к обоим:       — Я… щиты. Мне надо. — Голос перешёл в рабочий. Это спасало.       На секунду задержала взгляд на Андрее: в его глазах — ровная опора. На Мише — горячая рана и щемящее «останься». В груди затрещало — как ткань на ветру. Она дотронулась пальцами до стола, чтобы не качнуло, и сказала почти шёпотом, чётко:       — Пожалуйста… поговорите.       Она аккуратно прошла мимо мужчины боком, не касаясь, но ощущая кожей тепло его рукава. Полог прошелестел за её спиной. Наружный свет резанул глаза, ветер врезался в горло. Рация уже трещала новыми подробностями: «правая стойка», «оттяжки», «люди идут на звук».       Внутри палатки гитара ещё секунду держала аккорд, потом стихла. Андрей отложил инструмент и поднял взгляд на старого друга — прямо, без обходных путей. Горшок втянул воздух, словно возвращаясь издалека, и шагнул ближе: он и правда хотел поговорить — и, похоже, впервые за долгое время был к этому готов хотя бы наполовину. А снаружи Катя, всё ещё с дрожащими пальцами, уже бежала по гравию к восточному — спасать свои щиты и собственные остатки равновесия.