Часть 13. Иллюзия покоя
4 ноября 2025, 20:25 Клубы пара раз за разом обдавали Князеву горячими объятиями. Так, что, стоя и без того тёплым утром вторника посреди спальни за гладильной доской, она с досадой думала, что придётся снова идти в душ.
Под натиском металлической подошвы утюга чёрная ткань мужской рубашки постепенно теряла неряшливый в застарелых складках вид, а комната наполнялась характерным запахом, задевающим в душе девушки ностальгические нотки.
За два дня до этого, Ленинградская область
Белая "Газель" мчала шумную компанию людей назад в город. В салоне царила обстановка, больше напоминающая квартирник в глуби старых Питерских дворов. Яков играл на гитаре, отчего-то очень весёлый Князев рвал глотку на весь микроавтобус. Должно быть, ещё не отошёл от импровизированного в субботу мальчишника. Представители сильного пола оккупировали баню, Нигровская же организовала прощание с незамужней жизнью в коттедже. Горшок усмехнулся, выуживая из кармана джинс до сих пор выключенный мобильник. Зажимая красную кнопку, мельком взглянул на сидящую рядом Катерину. Точнее, стоящую на коленях и сложившую руки на спинке своего сиденья. Она улыбалась, подпевая брату, и отстукивала пальцами ритм по собственному предплечью. Чего там говорить, Миха и сам заулыбался этой картине. Гаджет явил ему с десяток пропущенных вызовов. В основном от неизвестных номеров, к чему рокер давно привык. Последним был звонок от отца ранним утром. Набрав нужный номер, приложил трубку к уху. Фибрами почуявшая напряжение Катя уселась на подобранных под себя ногах. Она всматривалась в оттенившееся хмуростью лицо мужчины, будто пыталась прочесть в нём содержание разговора сквозь царящее вокруг веселье. Когда он закончился, приняла нормальное положение. Конечно, она догадывалась, с кем и на какую тему они вели беседу. - Есть новости? – поинтересовалась она, уперевшись в подлокотник между ними. Миша коротко кивнул и склонил голову так, чтобы его слышала только русая. - Ну что, походу нашего романтика мы больше не увидим. - не скрывая довольного тона, сообщил фронтмен. Девушка не поверила своим ушам. Она развернулась корпусом к собеседнику и нахмурилась. При всех своих недостатках, бараньей упёртости Вербину было не занимать. Неужели он просто сдался? - В смысле? Горшенёв мельком обернулся в поисках лишних ушей. Удостоверившись в их отсутствии, откашлялся и повторил женский манёвр с поворотом: - Короче, у машины он показался следующим же утром. Наши сразу сели ему на хвост, пасли пару дней, - мужчина отпил пенного из своей бутылки, а затем продолжил. - Видимо, учуял неладное – купил билеты на самолёт. У отцовского знакомого есть связи в авиации, там подтвердили, что он улетел. Сказать, что с души Князевой упал громадный камень, значит ничего не сказать. Этот день определённо стоит пометить красным в календаре как начало новой жизни – счастливой жизни. Девушка забавно поджала губу и устроила голову на крепком мужском плече. - Это надо отметить. – только и сказала она, чувствуя, как прижатая к макушке колючая щека расплывается в улыбке.***
Очередной выброс пара из устройства, сопровождающийся громким шипением, вырвал её из воспоминаний. Ещё раз оглядев результат кропотливой работы утюгом, удовлетворённо кивнула сама себе. Наскоро приняла душ и увлеклась сборами. Уложила волосы, нанесла макияж и оделась. Стоя перед зеркалом, девушка осматривала себя со всех сторон. Винного оттенка комбинезон без рукавов с широкими брюками струился до пола, больше напоминая платье. V-образный вырез до кожаного пояса, обтягивающего талию, подчёркивал фигуру. Крупные локоны идеально дополняли образ. Вот и купленное в походе с Андреем в ювелирный кольцо наконец-то пошло в дело. Надев его на средний и безымянный пальцы правой руки, взглянула на наручные часы, покоящиеся на рабочем столе. До начала мероприятия, оно же свадьба брата, оставалось около полутора часов. Внимание непроизвольно метнулось к набитой спортивной сумке, лежащей на кресле неподалёку. Миша всё ещё её не разобрал. Его «переезд» случился сам по себе. Вернувшись в северную столицу оба они вдруг осознали, что больше не хотят расставаться. Наши герои забрали машину со Ржевки, заехали за его вещами и ещё долго колесили по городу – так, ради развлечения. Наступили светлые дни, наполненные не менее светлыми чувствами. Они пролетели совершенно незаметно. Новоявленная пара большую часть времени проводила дома. Днями они просматривали фильмы, разговаривали, казалось, обо всём на свете, а под покровом ночи любили друг друга. Эти самозабвенные ощущения были совершенно новыми для Князевой, ей казалось, будто она только-только начала жить по-настоящему. Словно все события прежней жизни запутанной дорогой вели её именно к этому человеку. Знакомые гитарные аккорды, доносящиеся из гостиной, не дали ей вновь провалиться в глубины собственного разума. Подхватив рубашку за петлю на воротнике, русая покинула стены своего «убежища». Одетый лишь в чёрные брюки Горшок сидел на диване с гитарой наперевес и дорабатывал ту самую мелодию, впервые услышанную ей в пятничную ночь на банной веранде. Слегка влажные после водных процедур тёмные волосы скрывали внимание музыканта от всего, что происходило вокруг. Сосредоточенно перебирая струны, он время от времени прерывался и делал заметки в лежащем на журнальном столике блокноте. Присмотревшись, Катя поняла, что, вообще-то, это был её ежедневник. Ей стало интересно, какие слова положит Андрей на эту мелодию? Это будет очередная история о незадачливом парне или рассказ о большой любви? Примостившись на подлокотнике по левую руку рокера, она с изумлением осознала, что тот решил взять дело в свои руки. И только сейчас заметил её присутствие. - Катюх, ну не готово ещё. - полуворчливо заявил он, закрывая книжицу, что та сканировала взглядом с нескрываемым интересом. - Извини, - мягко отозвалась девушка, слегка улыбнувшись, а затем потрясла наглаженной рубашкой перед сворачивающим своё занятие мужчиной. – У меня для тебя кое-что есть. - О, спасибо, - непосредственно поблагодарил он, накидывая ещё тёплый предмет одежды. – Терпеть не могу гладить. - Заметно. - по-доброму усмехнулась Катерина, поднимаясь на ноги. Чего ей стоило расправиться с застарелыми складками – кошмар. Михаил, наконец, обратил на неё внимание, явно собираясь сказануть в ответ что-то эдакое, но осёкся. Изумлённый взгляд карих глаз скользил по возвышавшейся над ним фигуре, а лицо невольно вытягивалось. - Что? – поинтересовалась русая, клоня голову в бок. - Со мной что-то не так? – и принялась разглядывать полы комбинезона. — Ты у меня такая красавица, ты знаешь? — спросил он, растягивая губы в своей фирменной улыбке — той самой, что нехотя зарождала в сердце нашей героини волнующий трепет. Он поднялся, не отводя взгляда. Ловить, как её щеки заливаются нежным румянцем, как она смущённо прикусывает налившиеся губы, было пыткой небезобидной, но сладкой до боли. Катя чувствовала, как нутро распаляется до исступления знакомым жаром, а когда музыкант обхватил руками её талию и притянул к себе вплотную, ей и вовсе показалось, что ноги потеряли всякую связь с полом. Касания губ, слившихся в мягком поцелуе, взбаламутило одну и ту же мысль на двоих: что страшного в том, если они немного опоздают? Миша первым уступил этому искушению: кончики пальцев нащупали молнию комбинезона на её спине, и атлас, едва слышно прошелестев, скользнул по плечам. Музыкант выдохнул так, будто впервые увидел её — открытая, по-заговорщицки дерзкая, в одних лишь полупрозрачных чулках. Катерина едва заметно улыбнулась, довольная его реакцией. Прикосновения её прохладных ладоней — вверх от торса к его груди — только убеждали его: всё по-настоящему. Сбросив рубашку, уже ставшую лишней, он подхватил девушку, вынуждая её обвить ногами его пояс, и, прильнув губами к тонкой коже на ключице, наощупь побрёл в сторону спальни. Там, на мягких простынях, она вновь оказалась сверху. Усыпая его лицо пылкими поцелуями, русая ощущала власть и нежность его рук: они обнимали, искали, смелели, замирали на талии и бедрах, вновь и вновь начиная этот волнующий маршрут. Пульс тревожно стучал в висках — сердце казалось беспокойным и бесконечно живым. Катя знала лишь одно: она любит этого человека, и в этот миг всё её существование сужается до одного этого чувства. Она отклонилась назад, нащупывая пряжку ремня. Ожидание терзало её, но сегодня ей хотелось другой игры, новых ощущений. Когда её ладонь осторожно освободила его желание, а пальцы скользнули вниз, оголяя головку, Миша не сдержал сбившегося, прерывистого выдоха — и девушка поняла, что всё делает правильно. Отпечатав на вздымающемся в неровном дыхании животе влажную дорожку поцелуев, она отважно приняла его в себя губами, скользнула языком по кругу, задержалась, потом медленно подняла голову. Горшенёв вздрогнул от резкого контраста температур. Его пальцы разметали её волосы, и в этот хаос он, кажется, был готов нырнуть, утонув без остатка. Она то неспешно, то с нарастающей смелостью ласкала его, многим из этих ощущений удивляясь сама — прежде ей казалось это вульгарным, а сейчас - невозможным остановиться. Миша дышал тяжело, и когда его пальцы сжали её локоны крепче и потянули на себя, Катя покорно взмыла наверх. Он был неистов, почти безрассуден, и, опрокинув на постель трепещущее тело, вдруг стал ураганом, властным и неотвратимым. Волна их стона прокатилась по дому, рассыпаясь эхом по стенам. На белых простынях их страсть разворачивалась, как изощрённый, первобытный танец. Казалось, что кровать, упрямо протестуя против натиска их отчаянных движений, вот-вот развалится. Катерина утопала в этом тягучем, наполненном любовью воздухе, изгибалась, забываясь, хваталась за его плечи, боясь, что иначе просто исчезнет — растворится в этом мгновении, в его движениях, в крепких ладонях, что то властно смыкались на бёдрах, то бережно скользили по шее. Горшенёв упивался ощущениями, давно забытыми, трезво и отчётливо наслаждаясь жаром этой женщины без всяких наркотических иллюзий. Её прикосновения, сбивчивое, родное дыхание рождали в нём новую власть, новое — впервые пугающее своей чистотой — желание обладать любимой полностью. И она принимала это, с каждым движением прижимаясь всё крепче, позволяла себе быть слабой, любимой и настоящей. Руки и плечи сводило от напряжения. Их ритм становился всё более отчаянным, движения — почти стихийными, и, когда Катю пробрала волна долгожданной разрядки, он с хриплым выдохом отдался этой страсти, с головой уходя в пылающую глубину её любви. Князевой хотелось и плакать, и смеяться одновременно, и, почувствовав на себе тяжесть расслабившегося мужского тела, она всё же заметила, как по щекам скользнула пара влажных дорожек. - Ты чего это? – спустя пару минут спросил Миша, перекатившись на бок. Его голос охрип. Он смахнул солёную каплю подрагивающим от перенапряжения пальцем и обеспокоенно всмотрелся в её, казалось, безмятежное лицо. Неужели он сделал ей больно? В то же мгновение истерзанные поцелуями губы растянулись в робкой улыбке, опровергая его сумбурную догадку. - Ничего-ничего, - прошептала та, спешно утирая висок, а затем заглянула в тревожный лик музыканта. – Просто счастлива. Счастлива. От этих слов в душе его что-то перевернулось. Возвращая улыбку, он бережно перехватил запястье девушки, перемещая её ладонь к собственной щеке. Не всё ли это, чего он хотел от жизни в данный момент?***
Наши герои едва не опоздали на церемонию, неожиданно оказавшуюся торжественной, буквально вбежав в белые двери, украшенные позолоченными рейлингами - вслед за преспокойно ступающими гостями, в составе которых были лишь ближайшие родственники – родители молодых, да сестра Агаты. От разглядывания вычурной отделки зала бракосочетаний запыхавшуюся девушку отвлёк вид виновников торжества. Конечно, стоило догадаться о том, что стандартным нарядам те предпочтут рокерские образы, и все же Катерина в изумлении приоткрыла варежку, разглядывая невесту, красовавшуюся в сборчатой красно-черной юбке в пол, кожаной жилетке и чёрном цилиндре с подобием фаты в цветах юбки. Ботфорты на толстой подошве идеально дополняли картину. И брата, одетого в кожаные брюки и концертную жилетку с нашивками и цепью на груди. Также благополучно она прослушала почти весь поток заезженной болтовни от коротковолосой женщины в строгом бежевом костюме, что стояла за деревянной кафедрой. А всё потому, что её накрыло волной радостных чувств за Андрея. Русая лишь боролась с подступающими слезами, мёртвой хваткой вцепившись в Мишино плечо. Не замечала она и не скрывающих интереса взглядов родителей, периодически оделявших их особым вниманием. Разумеется, об изменениях в её личной жизни они ничего не знали. Как и новоявленная пара не обсуждала, как им предстать перед Сергеем и Надеждой. Забавно, но они просто не подумали об этом. -… объявляю вас мужем и женой! – наконец донеслось до женских ушей, и наша героиня резко вдохнула, едва не поперхнувшись воздухом. Вокруг слившихся в бунтарском поцелуе молодоженов разверзлись праздные возгласы вперемешку с поздравлениями. Близкие поспешили выстроиться в короткую очередь, в которой Миша и Катя почти традиционно оказались последними. Не успев опомниться, она оказалась перед лыбящимся во все тридцать два братом, в ожидании раскинувшим руки. - Андрейка, Агат, поздравляю! – воскликнула та, перенимая его выражение лица, и крепко обняла обоих. – Круто выглядите! - Да ты на себя посмотри, - восторженно отозвалась невеста, рассматривая подругу. – Прямо роковая леди! – не нужно и говорить, на какую часть слова та поставила ударение. - Да, и чуть не опоздала, блин, «леди»! – по-доброму ворчливо заметил музыкант, выпуская сестру из медвежьих объятий. – Не боишься, что отомщу? – и привычно, с задором, вскинул бровь. Князева камерно фыркнула и ударила его кулаком в оголённое плечо. - Дожить ещё надо. – отмазалась она, хотя этот явный намёк и взбудоражил и до того работающее сегодня на износ сердечко. - Доживём, не сомневайся, - неожиданно смешливо выпалил поравнявшийся с девушкой Горшок, от чего у той появилась острая необходимость проораться в подушку от переизбытка чувств. – Молодцы, ребят, от души! – обратился он уже к новоявленной чите с одной из своих искреннейших улыбок. Мужчины по-братски ударили по рукам и крепко обнялись. Признаться, наблюдать эту картину было отдельной отрадой в душе Катерины. Будто все их обострившиеся разногласия по её поводу канули влету. Компания из девяти человек спустилась в просторное фойе ЗАГСа, где раздавила пару бутылок шампанского. По многозначительным взглядам родителей, наша героиня поняла, что её ожидает серьёзный разговор, но, к счастью, момент его явления безвременно откладывался. Белая Хонда, на которой они практически прилетели за логическим отказом любого таксиста превышать скорость в пределах города, осталась на парковке – в ресторан, он же тот самый бар на Гостинке, все приехали на арендованных машинах. Очутившись в знакомых стенах, снятых под мероприятие, Катерина почувствовала волнительную дрожь, затаившуюся где-то между лопаток. Воспоминания первых встреч с Мишей закружились в голове, а взгляд сам по себе зацепился за тот самый столик. От сжавшей в следующее мгновение её плечи хватки крепкой рукой фронтмена, она и вовсе вздрогнула. Должно быть, он прочёл все её мысли – они отражались на его лице – в тёплом взгляде и неповторимой полуулыбке. Катя улыбнулась в ответ, приобнимая его за пояс. Зал был наполнен друзьями молодых и коллегами по «цеху». Впрочем, большинство из них сочетали в себе оба определения. Для Князевой всё это — как падать лицом в ледяную воду: нервно, страшно и невыносимо прекрасно одновременно. Горшенёв не отпускает её, и на секунду ей кажется: сейчас все обернутся, мамы охнут, музыканты рассмеются, но в итоге вокруг так громко, что до их пары никому нет дела. Кто-то вдруг подходит к рокеру, хлопает по плечу и шутит: — Ну что, теперь за Катю отвечаешь официально? Тот ухмыляется и кивает, а девушка чуть прячет улыбку в его плече. Наверное, именно так выглядит счастье в настоящей стае. Подошедшим был Лёша – наша героиня сразу узнала его. Кто ещё мог заметить их первым. - Привет, принцесса, - тепло поприветствовал мужчина, выкрадывая русую из хватки брата. И сразу почувствовал её напряжение. – Да ты расслабься, все свои. - Скажи это моим трясущимся поджилкам. - отмахнулась та, стоя теперь в обнимку с обоими Горшенёвыми. Их смех заглушила вспышка, слегка ослепившая её в следующее мгновение, – это Паша, что выступал сегодня фотографом, забыл настроить треклятую камеру. Картинно проморгавшись, Князева всё-таки осмотрелась вокруг. Бар сегодня жил по особым законам: над сценой уже звякнули микрофоны, разливался терпкий запах хорошего виски и кофе, из колонок временами прокатывался гитарный перегруз, смешанный с чьим-то хрипловатым смехом. Галдёж сменялся репликами наперебой — кто-то обсуждал редкую пластинку, кто-то доказывал, что в «Алисе» лучшие басисты, а из дальнего угла доносилось: «ты это точно в 98 году слышал?!» Гитарные переборы сменялись раскатистым смехом, кто-то уже зовёт троицу пить за молодожёнов. То был навалившийся на барную стойку Вячеслав в компании небезызвестных мэтров отечественной рок-сцены. Они вместе подошли к барному алтарю, где сидел и Кинчев; тот как раз, улыбаясь, наливал себе рюмку и что-то рассказывал басисту. — Кость, вот Катя — сестра Андрея. Я тебе рассказывал про нашу гонку до Твери. Девушку аж бросило в жар — вот и тот самый Константин Кинчев, под чьи песни она когда-то гоняла по ночному городу. Музыкант смерил её внимательным, но вполне тёплым взглядом, чуть приподнял рюмку: — После такого я бы предложил выпить двойную порцию. За нервы железные и чувство юмора по умолчанию. Миша и Лёша поддержали — в этот момент волнение немного отпустило, разговор за столом стал естественным и свободным. Батогов разлил по рюмке всем и поднял затяжной в своей торжественности тост: — Ну что, друзья! В этих стенах сегодня собрались не только отличные музыканты, но и настоящие свои люди. Очень рад видеть новые лица, рад, что знакомимся вот так — легко, по‑своему, в хорошей компании. Поднимаю этот стакан за то, чтобы мы никогда не теряли друг друга на длинных дорогах, а встречались вот так — весело, с музыкой и только с хорошим поводом! А второй — за наших молодожёнов, Андрея и Агату! Чтобы у них всегда был дом, где звучит счастье, где есть друзья, где есть любовь, и чтобы они, как настоящие рок-н-рольщики, сами сочиняли свою историю до самой последней строчки. За встречу, за любовь и за молодых! Стаканы, стопки и прочая посуда поднялись, звякнули, Катя, улыбаясь, взглянула на Мишу: теперь она и сама была частью этой простодушной, шумной, живой вечеринки, где главное — любовь в самом честном смысле этого слова. Кстати, о любви: когда Князь с Агатой протиснулись ко входу, никто не бросался обнимать их напоказ. По кругу пошли нехитрые тосты, пару раз кто-то подмигнул: мол, молодец, пацан, дотащил до свадьбы. Вечер набирал обороты, и бар уже совсем не напоминал обычное питейное заведение – он превратился в шумный, тёплый и чуть безумный остров счастья, где растворились любые условности. Все важные речи и формальности остались позади, и теперь гости окончательно расслабились, растаяв в атмосфере веселья, музыки и общего безумного ликования. Кто-то уже танцевал прямо между столами – мама Агаты, смеясь, позволяла увести себя в пляс изрядно поднабравшему «дядьке» Андрею, который отчаянно размахивал руками под «Прыгну со скалы». Посреди веселья и теплого хаоса, когда смех и музыка уже накрыли помещение плотным одеялом праздника, к Мише и Кате, что посиживали за «своим» столиком, неожиданно подошёл человек, которого до этого момента она знала только по легендам и редким рассказам Миши — Ренегат. Его появление словно на миг заморозило всё пространство вокруг. Даже в неряшливой обстановке свадьбы он держался так, будто находится на собственной территории: бесшумная поступь, скупое движение плечами. Он бросил на Катю короткий, оценивающий взгляд — будто примерял, насколько впишется она рядом с Мишей в его внутреннюю картину мира. Сухо кивнул, чуть взглянув в глаза, и сразу обратился: — Ты Катя, да? Сестра Андрея. В его голосе не было ни враждебности, ни особого интереса, но в подтексте ощущалась недоверчивая сдержанность. Катя заметила, что Миша чуть сильнее сжал её ладонь — явно ощущая, насколько для неё важен этот момент. Она тоже кивнула, чувствуя себя как на экзамене, где оценки ставят не за вопросы, а за один только взгляд. — Саша, — представился он, просто, без всякой лишней интонации. Он на миг задержал внимание на их переплетённых руках. — Не думал увидеть тебя среди наших. Катя, не растерявшись, ответила: — Я тоже раньше не думала, что окажусь тут… но жизнь умеет удивлять. Ренегат оценил её ответ короткой полуулыбкой, больше похожей на движение уголка губ, чем на настоящую улыбку. Затем, обратившись уже к Мише, он слегка кивнул в сторону выхода: — Мих, есть разговор — выйдем? Горшенёв бросил на девушку примиряющий взгляд, мол, всё нормально, не переживай. Та кивнула, хотя тревога мгновенно проклюнулась под рёбрами — всё было слишком хорошо, чтобы остаться без маленькой тени. Она смотрела вслед ушедшему фронтмену, в душе ощущая, как немного померк праздник. Мама оказалась рядом совсем вовремя — тихо, по-родственному приобняла за плечи. — Опять думаешь не о том, — с улыбкой вздохнула Надежда. — Всё только начинается, не позволяй чужому настроению портить себе вечер. Девушка попыталась улыбнуться, но вышло натянуто. — Я не только из-за себя… — призналась она и чуть тише добавила: — Я еще за папу переживаю. Он всегда всё делал, чтобы у меня впереди было только хорошее. Наверное, думал совсем иначе моя жизнь сложится. Эта мысль закралась в её голову только сейчас – шёл не первый час мероприятия, а Сергей, за исключением приветствия в ЗАГСе, так и не подошёл к дочери. Женщина ответила твёрдо – как всегда: — Папа всегда тебя оберегал, это правда. Вот только, родная, сейчас главное — ты сама. Для любой семьи страшно отпускать детей, когда приходит своё время. А недостатки есть у всех: ошибки, метания, поступки, о которых не всегда говорят за столом. Самое важное — кого ты видишь рядом сегодня. Я заметила, как Миша на тебя смотрит, и вижу, как ты рядом с ним расцветаешь. Папа это тоже увидит. Ты не чужая ему, и он будет не чужой, если рядом с тобой он честный и любящий. Катерина поискала в лице мамы уверенность, которой ей сейчас не хватало. — А если он думает, что я ошибаюсь?.. — Может быть, и думает, — мягко ответила женщина и улыбнулась. — Но со временем любые сомнения уходят, когда видят счастье своих детей. — Я на твоей стороне. И он, поверь, тоже будет. Всё остальное — в прошлом. Князева, наконец, смогла полуулыбнуться в ответ: теперь застарелая тревога становилась меньше, а вера в себя — крепче. Мамин голос был её поддержкой, тёплым и надёжным фоном этой непростой, но своей истории. Вскоре она вновь осталась одна – Надежду тактично увела новоявленная сватья, не забыв игриво подмигнуть её дочери. Ободряюще отсалютовав им, наша героиня продолжила своё незамысловатое занятие в виде наблюдения за всей честной компанией. Надо сказать, совсем недолго – Миша, наконец, вернулся к ней, мельком улыбнулся, приобнял за плечо. Но девушка почувствовала, что его мысли где-то ещё — он быстро утёрся к друзьям, влился в их разговор, кто-то уже наливал ему очередной бокал. Катя не сердилась — она прекрасно понимала, насколько важно для него быть своим среди этой рок-н-рольной братии. Она наблюдала за ним с нежностью, словно участвуя в большом общем празднике, но всё равно начинала чувствовать себя немного лишней, чужой в этом шумном мире, где все друг друга знают годами. Тут рядом появилась Ксюша — такая же новенькая в этой истории, как и она: — Ты нормально? — блондинка в синем обтягивающем платье, как раз в тон голубым глазам, и с бокалом неизвестного коктейля на тонкой ножке села рядом. Она внимательно вгляделась в лицо подруги, будто чувствуя её переменчивое настроение. — Да нормально… просто без Мишки чувствую себя немного не в своей тарелке. «Какой эгоизм, Князева. Дай человеку пообщаться с мужиками» - подумала та и усмехнулась немного виновато. — Ой, слушай, мне тут гораздо страшнее, — искренне призналась Ржевская. — Я вообще здесь никого не знаю, кроме вас, молодожёнов и Паши. А мы… мы даже толком не знакомы. Думала, всё это только приключение, а тут он вдруг начинает смешно ухаживать, шутит путано, цветы дарит… Я даже не знаю, что думать. Катя сочувственно улыбнулась: — Паша вообще загадка — кажется будто открытый. А потом ляпнет что-то, и снова не поймёшь, что у него на уме. Но он хороший, правда. Просто народ здесь особенный, свои законы. Ты главное будь терпимей к его буддийским замашкам. – усмехнулась русая и шутливо развела руки в позе медитации. Если бы не ситуация, Ксения бы рассмеялась. Но сейчас она оперлась на локоть, и чуть смутилась: — Как думаешь… у меня вообще есть с ним шанс? Или он просто так, поиграться? Князева мысленно усмехнулась. Только что она сама чуть не разрыдалась на плече у мамы, а теперь уже утешает Ксюшу, будто опытная старшая сестра, хотя раньше всё было в точности да наоборот. Затем внимательно посмотрела в глаза подруги, почувствовав родство в этом ощущении новой, чужой среды: — Я думаю, всё возможно. Ты ему явно нравишься, это бесспорно. Но самое главное, чтобы ты сама себе нравилась рядом с ним. А всё остальное уже сложится — ну или не сложится, как пойдёт. Ржевская легонько протаранила своим плечо русой, обе на секунду посмеялись и выдохнули: болтать вдвоём оказалось куда проще, чем метаться по незнакомой компании. И этот момент искренней поддержки, когда каждая ощущала себя «новенькой» и уязвимой, стал для обеих тихим островком тепла и спокойствия посреди рок-н-рольного веселья. - Давай, новенькая, учись питерским буги! – прозвучал задорный голос Сажинова, внезапно материализовавшего у столика. Он потянул блондинку за руку, а та посмотрела на подругу с таким видом, будто её потащили на заклание. Катерина хохотнула, и высоко вскинув брови, с задором обратилась к клавишнику. - Как не стыдно изменять традициям, Пашка, - а как же пого? Ответом ей стал лишь его поддатый смех. Ну а чего ещё ожидать на свадьбе. Девушка невольно спросила себя, удастся ли ей сегодня поговорить с кем-то больше пяти минут? И, кстати, о поддатости – уже с час её стакан сиротливо зиял пустотой, а голова была предательски трезвой. Так что она, поднявшись и ловко обогнув танцующих гостей, пробралась к барной стойке. Не успей Князева заказать виски, как к ней подскочил виновник торжества, жених и главный заводила вечера. Вид был у брата подвыпивший, довольный, торжественно-растрёпанный; полы расстёгнутой жилетки бряцали кнопками и цепью, а глаза светились озорством. — О, Катюха! — Андрей изобразил удивление из лучших юношеских времён. — Ты чего тут киснешь? Вон Горшок уже каркает с Кинчевым о великой музыке. Он громко рассмеялся и показал на Мишу, который, вскидывая руки, на полном серьёзе что-то доказывал Константину у сцены: — Опять, наверно, спорят, с какой песни начинать революцию. Катя попыталась что-то возразить, но Князь не дал ей и слова вставить. — Слушай, - подвинулся он ближе к сестре, уперевшись в край полированной стойки. - Ты что — ждёшь очереди на философский кружок? Девушка чуть не подавилась воздухом от такого поворота. Он что, хочет, чтобы она так вот просто взяла и влезла в их разговор? Будто прочитав сестринские мысли, Андрей махнул рукой. Это было лишь началом перед примеркой им совсем другой роли - фронтмен поклонился, преувеличенно, как в театре, и протянул руку: — Разрешите пригласить прекрасную даму на самый торжественный из торжественных танцев этого вечера? – его язык слегка заплетался от тавтологических оборотов, но выглядело это крайне забавно. Девушка рассмеялась, жестом указывая бармену на свой бокал, куда тут же плеснули порцию виски: — Ты серьёзно? Хочешь устроить конкурс лучшего позорища? — Ну, если не мы, то кто тогда? — тут же парировал брат и, не дав возможности отказаться, галантно взял её за талию. Музыка как будто сама подстроилась: кто-то включил старый медляк — медленный, чуть ироничный, даже слегка карикатурный. Рокер оказался комично серьёзен: делал танцевальные па, старательно не попадая в такт, размахивал свободной рукой, изображая ловкого кавалера из ушедших эпох. Гости вокруг, увидев это, зааплодировали и засвистели. Краем глаза Катерина уловила образ захлёбывающейся хохотом Агаты в компании сестры и Аллы. Кате стало смешно и легко — вся недавняя тоска буквально рассеялась под напором дурашливого танца. Андрей, делая вид, что ведёт на балу императора, вдруг стал тихо напевать ей в ухо слова некой старой «любимой» ею песенки из «Акустического альбома», за что рисковал схлопотать по слишком уж счастливой тыкве. Танец подходил к концу, когда музыка вдруг сменилась на мягкие аккорды какой-то старой романтической баллады. Брат театрально покрутил её на месте, едва не падая от собственной несерьёзности. Их руки разомкнулись, и Князева почувствовала лёгкий толчок, задающий направление. Пару раз шагнув в неизвестность, Катерина оказалась в Мишиных руках. Он улыбнулся почти смущённо, обняв её за талию. А она ответила ему тем же, гадая от чего так горят раскрасневшиеся щёки – от предшествующей пляски или от столь волнительной близости любимого мужчины, да ещё и на виду всей рок-н-рольной тусовки. Некоторое время они стояли, медленно покачиваясь в такт музыке. Вокруг гасли огоньки смеха, все разом притихли, давая влюблённой паре чуть больше интимности – кто-то разделил с ними импровизированных танцпол, кто-то умостился за столиками. — Кажется, в последний раз я вот так просто танцевал на своей свадьбе, — неожиданно признался Миша, улыбаясь чуть растерянно. — Сто лет назад. Катя, лукаво взглянув на него, пошутила: — Не волнуйся, никто не выдаст твою романтичную натуру, — шепнула она, озорно обходя глазами зал, — ну, разве что вот он, — кивнула в одну сторону, — а, ещё и он… и, пожалуй, вот тот тоже… Миша тихо засмеялся. С каждым шагом движения их становились всё увереннее, а весь внешний шум и внимание будто переставали существовать — остался только их маленький островок сейчас и здесь. Внезапно атмосфера сменилась на почти сказочную — тёплый свет лампочек выхватывал золотистые отблески в волосах Катерины, а взгляд музыканта стал тёплым, удивлённым, как будто впервые замечал её среди всего этого праздника. Молчание оказалось красноречивее любых слов — между ними происходил свой, особенный диалог, понятный лишь двоим. Он не уловил, сколько прошло времени, пока вдруг не почувствовал лёгкую дрожь её плеча — девушка тихо рассмеялась. — Миш? — позвала она, не поднимая головы с его груди. — М? — отозвался он, не выпуская её из объятий. Князева улыбнулась уголком губ: — Музыка закончилась. — Да? — легкомысленно ответил Горшок, даже не взглянув по сторонам, будто всё происходящее было частью его тайного плана. — Думаешь, она нужна? Он чуть крепче обнял её, и этот жест сказал главнее всякой музыки: в их мире и так звучало всё, что было нужно. И в этот момент сказку внезапно оборвало восклицание Агаты: - Девчонки, кто будет ловить букет? Наша героиня предпочла бы тихо-мирно постоять в сторонке, но у молниеносно уцепившейся в её кожаный пояс Ксении были совершенно иные намерения. Она лишь виновато простилась взглядом с фронтменом, компанию которого шустро разбавил Андрей и прочие представители мужской половины – кто один, кто в сопровождении жён. - Ты же знаешь, что я не верю в эту дребедень! – возмущённо воскликнула русая, которую бесцеремонно впихнули в центр образовавшейся кучки из потенциальных невест у края импровизированного танцпола. - Тогда просто поддержи меня! – возразила Ржевская, занявшая позицию позади. Агата подняла небольшой букетик из красных роз, перевязанный лентой того же цвета, над головой. В зале смолкли даже самые заядлые балагуры, и раздался задорный отсчёт. — Раз! Два! Три! — и Агата резко бросает букет через плечо. Он летел, точно специально выцеленный судьбой, прямо в Князеву. Она успела лишь ойкнуть, чуть пригнулась, отступив вбок: старая спортивная ловкость не подвела. В следующее мгновение букет оказался в руках Ксюши. Вокруг раздался бурный смех, кто-то одобрительно зааплодировал. Ржевская разом покраснела, сжала цветы в ладонях, взглянула на подругу и рассмеялась вместе с ней, всё ещё не веря, что это произошло. — Катька, ты это видела?! — взбудораженно воскликнула блондинка. Катя с облегчением засмеялась и потёрла плечо, радуясь происходящему и чувствуя невероятную благодарность за этот момент весёлой суеты и новых историй. Вскоре музыка снова наполнила зал: пары закружились в последних танцах, настало время прощальных тостов и объятий. Праздник постепенно стихал, превращаясь в мягкое послевкусие, полное счастья, трогательных воспоминаний и надежды — такой же лёгкой, как только что пойманный букет. Нити гитарных переборов тянулись к потолку, в углах разговаривали тихо, и даже стулья к этому часу казались чуть усталыми. За сдвинутыми столиками в глубине, окружённые музыкантами и простыми гостями, Миша и Катя сидели рядом — плечом к плечу, как уже привыкли за последние дни. Горшенёв хмелел с размахом старого панка, громко и искренне, по нескольку раз объясняя каждому, какое счастье — видеть вокруг людей близких и напиваться не в одиночестве. Князева сегодня держалась удивительно ровно, хоть и обещала брату «нажраться». Вино и крепкие напитки добавляли цвета щекам, но в глазах оставались сосредоточенность и весёлый свет — он всегда появлялся у неё, когда один небезызвестный рокер был рядом. Прожив вместе всего-то несколько новых дней, они уже будто поверили, что так будет всегда — одинаковый свет на кухне, одинаковый чайник, одинаковое утро и даже одинаковая лень возвращаться в пустую постель, если один уже уснул. Когда бармен начал громко зевать и собирать оставшиеся бокалы, Катерина тихо сказала: — Пошли домой? Даю тебе фору: до пятого этажа обгонять не буду. Горшок сделал попытку возмутиться, но встал с таким пьяным достоинством, что только рассмешил её, самого себя и всех, кто был за столом. — Вот скажи мне честно, — уже на улице пробурчал он, крепко обнимая девушку одной рукой, — ты специально выбрала квартиру на пятом этаже без лифта, чтобы я трезвел прямо на лестнице? — Конечно, — засмеялась Катя, придерживая его за локоть. — Тут или трезвеешь, или переселяешься к соседям снизу, если силы не рассчитал. Они быстро поймали такси, и уже через четверть часа в рассветном окне показался знакомый дом. Долгий подъём норовил стать ритуалом: на каждом пролёте Миша хотел отдышаться, оба то смеялись, то шушукались вполголоса, то всерьёз жаловались друг другу на отсутствие в доме прогресса. Русая, опережая его на ступень, дразнила нарочно: — Ну, Горшенёв, стареешь, кажется. А ведь была надежда, что ты поднимешь меня на руках! — Во-первых, — Миша стоял, прислонившись к перилам, — будь тут лифт — я бы на нём тебя хоть куда возил. А во-вторых… забыл, блин. На пятом, у самой двери, оба тяжело выдохнули — и тут же рассмеялись. В квартире всё было как прежде: привычный легкий беспорядок, мягкий свет и слабый аромат кофе. Панк свалился на стёганный пуф у двери, наблюдая за тем, как девушка присаживается на корточки и помогает ему разуться, — почти виновато, немного смущённо, но благодарно. — Слушай, я ведь не хотел опять так напиваться, понимаешь, да? — признался он, провожая взглядом стягивающую с себя косуху Катерину. — Вот прям завтра встану и в спортзал, чтобы тебя с пятого таскать. Та, улыбаясь, подошла ближе, обхватила прохладными ладонями его лицо: — Просто приходи домой, ладно? Горшенёв обнял её крепко и притянул к себе, вынудив упереться в пуфик коленом. — Домой, — прошептал он, будто пробуя слово на вкус – такое новое и согревающее душу. — Теперь у меня есть, куда возвращаться, даже если до пятого без лифта... Они замерли в полосе света у двери, слушая, как просыпается город внизу, и обоим было ясно: сколько бы ни было этих пролетов и трудных дней впереди — теперь каждый их совместный подъём только укрепляет их маленький, упрямый и очень счастливый мир.***
Августовским днём квартира в Купчино была наполнена атмосферой спешки. Генератором её был опаздывающий на репетицию Миша, то мечущийся по квартире в поисках телефона, то нервно выворачивающий наизнанку спортивную сумку с вещами, раскладку которых в освобождённую ему часть шкафа откладывал каждый Божий день, а со свадьбы Андрея и Агаты их прошло немало – целых одиннадцать. И хоть молодые укатили в свадебное путешествие, буднюю жизнь группы никто не отменял. Почти каждый день Горшок ездил на Гостинку – вдохновение накрыло его волной, подобной тем, что топят корабли в бушующем море. То же можно было сказать о Катерине – последний заказ от Альберта прошёл как по маслу – и теперь у неё было время полностью посвятить себя сайту группы. Это было похоже на чувство взбудораженности, не оставляющее ни на минуту, грызущее изнутри до тех самых пор, пока не вырвется наружу. У кого-то через музыку, а у кого-то через ленты интерфейсов и программного кода. Сегодня всё было как обычно – панк мычал себе под нос набросанную накануне мелодию, сажав в зубах блокнот, и торопливо зашнуровывал ботинки у двери. Катя с улыбкой наблюдала эту картину, подперев плечом перегородку между кухней и гостиной. Пришедшая на огонёк Ржевская залипла в телефоне - к дивану её придавила чёрная как уголь тушка упоённо мурчащего котёнка, который, похоже, теперь был полностью удовлетворён тем объёмом внимания, что ему уделяли. Закончивший со своим занятием Миша притянул девушку и дурашливо чмокнул её в висок: - Не скучай, вечером буду, - затем заглянул в «окно» перегородки и махнул рукой. – Давай, Ксюх, пока! - До скорого! – крикнули ему в ответ не глядя – чего не сделаешь ради спокойного сна пушистой крохи. Горшенёв ушёл, оставив за собой лёгкий хлопок дверью и ощущение солнечного летнего утра, а Катерина двинулась в сторону кухни. Там, на барной стойке, своего часа дожидалась пара больших винных бокалов из новоприобретённого набора. Шурша коготками по паркету, тут же нарисовался Сид – видно думал, что хозяйка соизволит подкинуть ему чего-нибудь вкусненького. - Так, товарищ, свою норму на сегодня ты уже слопал! - с лицом, с каким, должно быть, нянчат маленьких детей, заявила русая и, ухватив в одну руку посуду, а в другую уже открытую бутылку, вернулась к успевшей принять позу, готовую к употреблению и долгих разговоров, подруге. - С ума сойти, Ксень, - присвистнула Катя, разливая красное сухое. – Ещё каких-то… месяца полтора назад мы вот так же сидели на твоей кухне и пили то же вино, а сейчас мы здесь. Порой ловлю себя на мысли, что жизнь разделилась на «до» и «после», знаешь, просто зияющей пропастью. Она подала предназначавшуюся блондинке посудину и откинулась на мягкие подушки, подобрав под себя ногу. Та по-доброму усмехнулась: - Ну на тебя-то событий побольше выпало, - подметила Ксения, протягивая к ней руку. Тонкий звон огласил комнату, и девушки рассмеялись. - В смысле… - вновь затянула Ржевская. – Что дальше? Катя уселась на подлокотнике, чтобы смотреть ей в глаза. Она крутила в упёршихся в колени руках посудину и вдруг нахмурилась. - Если честно, не знаю. Мне впервые за пару лет так спокойно на душе. От Вербина избавилась, наконец-то. Если бы не Мишин отец с его связями, возможно меня бы тут вообще не было. Хотя… - Что? – не поняла Ксюша. Она сделала глоток и отставила бокал на журнальный столик. - Он так быстро сдался, что даже не верится. Вот представь – ты сбежала из психушки, пересекла границу, преследовала, пряталась, пугала… а потом просто испугалась пары лбов из спецназа и свалила обратно. Не ве-рит-ся, Ксюх, - отчеканила Катя и, фирменно вскинув бровь, сделала большой глоток вина. Терпкая жидкость разлилась теплом в груди, отдаляя тяжёлые мысли не на второй, но близко к тому, план. - Ты сама сказала – он сбежал из психушки. Может ему там совсем мозги наизнанку вывернули? – пыталась найти объяснение подруга. – К тому же, это он с тобой такой крутой был, а тут ребята, знающие своё дело. Князева вздохнула с таким видом, будто эту загадку ей теперь не разгадать до конца жизни. В прочем, эта ситуация вообще слабо тянула на ту, что нужно было держать в голове столько времени. Пошёл он к черту. - Ладно, давай оставим это гнилую тему, я кое о чём тебе не рассказала, - цокнула языком Князева с интригующим видом. – Мишка мне предложил в тур с ними поехать. И-и я думаю согласиться. - Да ну? – изумилась блондинка, двигаясь ближе. – Паша мне рассказывал, что он какой-то уж слишком жёсткий, и мы долго не увидимся. Но я хотела между делом нагрянуть, сделать ему сюрприз. Катя улыбнулась упоминанию Сажинова, а затем кивнула: - Да, почти до Нового Года. Придётся брать ноутбук с собой, работу никто не отменял, - девушка соскользнула с подлокотника на сиденье и задорно взглянула на подругу. – Давай, рассказывай, как у вас с Пашкой? Ржевская чуть покраснела, заправляя за ухо мешающую прядь волос. — Он такой заботливый… и, ты знаешь, у нас разговор сразу пошёл – ещё по пути за город. И после поездки - всё как-то очень легко с ним складывается теперь. А после свадьбы… всё окончательно закрутилось. Князева кивнула, тепло глядя на растерянную в чувствах подругу: — Я очень рада за вас. Пусть дальше будет только больше хорошего. Ты заслуживаешь парня, с которым легко — и спокойно. В этот момент по квартире разнёсся звук звонка в дверь — резкий и неожиданно громкий. Подруги переглянулись: разговор на самом интересном месте повис в воздухе. - Наверное пиццу привезли, - с улыбкой подметила Катерина, ставя свой бокал на столик и полубегом добралась до двери. – Или Мишка чего забыл. Она распахнула дверь с привычной лёгкостью, и тут-то всё пошло наперекосяк. На пороге стоял Олег. В глазах у него была та беспощадная, наглая злость, которую русая помнила по худшим снам. Он шагнул в прихожую, не давая опомниться. Из гостиной послышался лязг разбивающегося стекла. Князева судорожно втянула воздух, попятилась к лежащему на полке телефону, но тут же была одёрнута крепкой хваткой за волосы. Из груди вырвался болезненный вскрик, а глаза цвета грозового неба заволокло ужасом. - Я смотрю, ты по мне очень скучала, - надменно просипел мужчина, и притягивая её к себе и задирая голову так, чтобы та смотрела ему в лицо. – Что? – поинтересовался он хищно, прослеживая женский взгляд до мобильника. Затем взял устройство и насмешливо подразнил. – Хочешь позвонить своему ненаглядному? Или ментам, которые меня пасли? Ты правда думала, что избавишься от меня так просто, ты, дрянь? Вербин швырнул телефон куда-то вперёд. Характерный удар об пол и что-то ещё прозвучал как вмиг ускользающая надежда на спасение. - Отпусти её! – прокричала Ксюша, уже набирающая номер на своём телефоне. Олег грубо оттолкнул Катю вглубь квартиры, так, что она больно приземлилась на бок и проехалась по гладкому паркету ещё метра полтора. - Никто никуда не будет звонить, девочки. - самодовольно заявил он, выхватывая из её руки устройство, и с размаху ударил Ржевскую по лицу. Блондинка упала на диван, хватаясь за щёку, и тихонько заскулила. Незваный гость вытащил моток верёвки и скотч из карманов куртки и принялся связывать девушку, бормоча себе под нос что-то нечленораздельное. Катя поднялась, ощущая, как адреналин взрывается где-то между сердцем и желудком. Бесшумно приблизившись к обидчику, она прыгнула ему на спину, ногтями впиваясь в шею. Он сбросил её, ударив спиной и затылком об стену. Ксюша закричала уже по-настоящему страшно: - Не трогай её! - Заткнись! – рявкнул он в ответ, на мгновение отвлекаясь от Князевой. Та резко, со всей силы, рванулась вперёд, лбом пробивая его нос с хрустом, в тот момент, когда Вербин вновь повернулся к ней. Резкая боль волной прошлась к затылку, а сознание поплыло перед глазами. Катя чувствовала, как ноги становятся ватными, как цепкие руки уже не держат её оседающее по стене тело. Она погрузилась в застилающий чёрными щупальцами рассудок мрак с примесью воспоминаний. Удушье стягивает горло, всё вокруг меркнет и затихает. Катя проваливается в беззвёздную пустоту, сквозь которую ещё долго доносится только собственный сдавленный хрип и гул крови в ушах. Где-то на краю сознания — спешные шаги по коридору, звук захлопывающейся двери, и в квартире снова пусто. Холодный пол под дрожащими руками, перед глазами марево. С трудом, через силу, Катя поднимается, цепляясь за стены, и выходит из ванны. Это единственный шанс. Рывок, больно отзывающийся в мышцах ног. Резкая боль, звон разбивающегося стекла. Кровь, обжигающая кожу. Дорога мелькает перед глазами. Знакомые двери приёмного покоя. Ксюша. Она вернулась к свету от периодически взрывающего тишину телефонного писка. С трудом разлепив трепещущие веки, Князева чуть приподняла голову и осмотрелась. В комнате царил полумрак, разгоняемый только одинокой лампочкой над вытяжкой. В мелькающем сквозь задёрнутые шторы свете фар блестели на полу осколки винного бокала. Ксюша полулежала на диване связанная, с заклеенным ртом и паникой во взгляде, который не сводила с подруги. Катерина попыталась пошевелиться. Всё тело ломило то ли от долгого лежания в одном положении, то ли от предшествующих ударов. Руки связаны за спиной – грубая верёвка больно впивается в запястья. Вербин метался по комнате, наугад закидывая её вещи в дорожную сумку. Его движения были резкими, затравленными, и весь он будто готов взорваться в любую секунду. На полу валялись её книги, у сумки порвались ручки — он всё хватал с яростью, как вор, которому некогда оглядываться. Она нащупала пальцами ноги крупный кусок стекла и, не сводя глаз с суетящегося мужчины, попыталась подтянуть его ближе к рукам. Через какое-то время ей это даже удалось. Нащупав гладкий предмет, Князева крепко ухватила его в ладони и принялась резать верёвки. Получалось скверно – острые края резали кожу и на ладонях, и на предплечьях, но она упорно продолжала, морщась от боли. Мобильник вновь зазвонил откуда-то из-под тумбы. Она вздрогнула, роняя осколок на пол с глухим лязгом. «Вот чёрт» - мысленно выругалась она. Олег резко обернулся. Лицо покраснело, верхняя губа дергалась — уже не скрывал ни страха, ни злости: - Очухалась, наконец-то. А я тут уже и вещички твои почти собрал, только есть одна проблема, - он грубо схватил её за плечо и поднял на ноги, несмотря на болезненные всхлипы и шипение. – Твой клоун уже час названивает и орёт под окнами. Ты пойдёшь вниз и скажешь ему — чтобы забыл и не возвращался. Иначе здесь кому-то конец. Поняла? А если не получится убедить — попрощайся с подругой. Причин сомневаться в его словах просто не было – Вербин зашёл слишком далеко. Да и по его поведению стало понятно окончательно – он безумен. Пальцы мерзко касались запястий, пока он развязывал руки. Горло саднило, щёки пылали от унижения и страха. Как только путы спали, Князева сорвалась с места, словно разрядившись током, и кинулась к двери. - Эй – окликнул её Олег. – В порядок себя приведи и оденься – не хватало ещё, чтобы он что-то заподозрил. Девушка злобно зыркнула на него и подошла к зеркалу. Вид у неё был просто ужасный – красные затравленные глаза, взъерошенные волосы, кожа бледная как у мертвеца, а в глазах застыли слёзы. Она наскоро причесалась и растёрла щёки в попытках придать им хоть какой-то оттенок. Накинула куртку, натянула ботинки и, бросив решительный взгляд на Ксюшу, вылетела из квартиры. Она бежала по лестнице, едва не падая, и только на выходе из парадной наконец остановилась, вжимаясь в холодную стену под тяжестью происходящего. На секунду прикрыла глаза, отчаянно пытаясь вернуть в лёгкие воздух, и вышла во двор. Горшенёв увидел её сразу. На его лице была тревога, но когда он увидел её — бледную, с измученными глазами — всё внутри у него сжалось в оголённый провод, где каждый нерв ― боль. Он кинулся к ней: - Князева, ё-моё! Ты чего на звонки не отвечаешь, что случилось? Он шагнул навстречу, чтобы обнять, защитить, но она остановила его жестом, вся дрожащая, собирающая остатки воли. Катя вскидывает на него глаза — в них огонь стыда, страха, мольбы и что-то холодное от решимости. Она выдавливает слова по сценарию Олега, но с каждой фразой будто режет себя по живому. - Не приходи больше сюда, не ищи меня. Голос хриплый — страшно, что он поверит, но ей надо быть убедительной. Она не смеет дать ему ни малейшей надежды — ради Ксюши. - Ну ты чего несёшь-то, а? – он пытается успокоить, схватить её за плечи. Такие родные карие глаза горят тревогой и любовью, от которой внутри начинает буквально рвать. – Кать, что произошло? Но та отстраняется. Она вынуждает себя быть резкой, холодной, почти жестокой. — Замолчи, — срывается она, громко и резко, как чужая. — Просто уйди. Между нами ничего не было и быть не может. Всё это — ошибка. Ты понимаешь? Ошибка! Я не знаю, чем я думала, впуская тебя в свою жизнь. Миша застывает: в нём будто что-то трещит. — Не смей… — глухо отзывается он. — Ты сейчас просто… ты не понимаешь… — Уходи! — почти кричит она, со злобой, которой в ней никогда не было. — Все были правы, Андрей был прав: бывший наркоман остаётся наркоманом. Я не хочу такого рядом — мне не нужен твой бардак, твои срывы, твои обещания и твоя “борьба”. Мне не нужны все эти сказки о счастливой жизни! Она произносит “сказки” нарочито отчуждённо, вкладывая в это слово едва заметную интонацию — ту самую, тревожную, но ярость и боль не дают ему уловить сигнальное слово. Он багровеет на глазах; в его груди всё смешалось: страх, унижение, оскорбление, нестерпимая боль. Он почти рычит: — Знаешь, пошла ты… — шепчет он, уже почти теряя голос от ярости. — Пошла ты, твоя правда, твоя программа “исправления”. Больше можешь не ждать меня. Музыкант разворачивается, уходя крупной размашистой походкой, едва держась, чтобы не свернуть с дороги к какому-нибудь прохожему или не разбить кулак об дерево по пути. Ярость колотит его изнутри — ему больно, тяжело, унизительно. Катя смотрит ему вслед, чувствуя, как всё обрывается внутри. Он уходил — быстро и жёстко, почти сбитый с ног её словами. Прижав ладонь к губам, девушка сгибается в беззвучном плаче, но медленно, со всей тяжёлой решимостью возвращается в подъезд. Нужно поспешить к Ксюше — всё остальное неважно, даже если сердце надорвется навсегда… Обессиленная и на пределе, она прикрыла за собой дверь и будто не видела прежде, как Олег бросает её вещи документы в сумку. — Что ты творишь? — прохрипела она сорвавшимся голосом. - Поедешь со мной обратно в Берлин. Как я и сказал. Князева зло выдохнула, терять ей уже было почти нечего: — Ты ничтожество. Лучше сдохнуть, чем снова быть с тобой. Ты ничего не решаешь в моей жизни, понял? Она вскинула взгляд — глаза горели яростью и отчаянием. Вербин вдруг рванулся, схватил её за плечи, встряхнул так, что у неё закружилась голова. — Заткнись! Ты никто тут, поняла, тварь?! — прошипел он, брызгая слюной. — Лучше веди себя тихо, иначе я твою подружку порежу к чертям собачьим! Катя попыталась вырваться; он отпихнул её к стене — она снова больно ударилась спиной, но тут же налетела на него, кусая и царапая, пробуя выцарапать себе выход. — Пусти меня, мразь! — заорала русая. Олег взбеленился, замахнулся кулаком: — Ах ты дрянь! — от удара в живот из глаз посыпались искры. Он начал ещё сильнее кричать, таща её к двери в спальню. — Значит ты не хочешь нормально? Будем по-другому! Девушка, захватив момент, вырвалась, врезала ему коленом в пах, тут же метнулась прочь и захлопнула дверь в ванную. Она пыталась забаррикадироваться — повернула защёлку, прислонилась всем телом. Сердце бешено колотилось: “Только бы не вышиб… только бы не вышиб…” Но Вербин обрушивался на дверь всем телом, с конца коридора уже доносится его бешеное рычание. Один удар — дверь дрогнула. Второй — она трещит по петлям. На третий установочный толчок он влетает в ванную, отбросив её на холодный кафель. Чёртово дежавю. Катерина схватила что-то тяжёлое, прилетевшее под руку вместе с ней, и бросила ему в лицо, но промахнулась. Вскочила, попыталась отползти, но он схватил её за волосы: — Отвали! Помогите! — взревела она, цепляясь ногтями за его руку. — Слушайся меня, сучка! Или я тебя здесь же прикончу! Мужчина хрипло зарычал и, рванув её наверх, ударил лбом о зеркало. Эхо разбитого стекла пронеслось по всей квартире. Боль вспыхнула в темени и потекла по лицу горячей кровью. Перед глазами поплыли чёрные круги. Она вновь была готова отключиться, если бы не резко дёрнувший её за запястье Олег – он поволок её через проём. Русая тут же встрепенулась — она брыкалась, скребла ногтями, цеплялась за всё, что попадалось, но он был сильнее и тяжелее. Обессиленно ища хоть какой-то шанс, она снова хрипло закричала: — Сдохни! Отпусти меня! — отчаянно, страшно. Он не слышал — тащил её на кровать, резким движением разорвал футболку на груди, навис, пытаясь прижать, зажимая рот. На лице его было уже нечто звериное; Князева в панике вырывалась, пыталась лягнуть, бить локтем, как умела… Она осознала: секунд тридцать — и всё…***
Питерский воздух был плотным и липким, фонари казались мутнее обычного, а тротуар под ногами Горшка словно не держал. Он шёл, судорожно сжимая в пальцах зажигалку, нервно затягиваясь сигаретой, а внутри всё горело. «Какого хрена…? Она ведь смотрела мне в глаза. Всё это время — и после всего… Как у неё язык повернулся? Почему даже не попыталась объяснить? Или это и есть — её настоящие мысли?» В ушах у него всё ещё звучали Катины слова, каждое — будто гвоздь в крышку гроба: «Ты — ошибка. Бывший наркоман… Не было ничего.» Боль была не столько оскорбляющей, сколько запутанной. Он перебирал в голове самые недавние дни: как она улыбалась, как смотрела на него, как засыпали в обнимку. «Это же была не притворная нежность… Я верил в это. Блять, да я не просто верил, я всё про себя ей отдал, доверился, как никому. А она просто решила оставить меня на асфальте как ненужное барахло?» Миша злился сильнее, чем помнил себя злым за годы. Обида смешивалась с бессилием — не было понятно, что делать, куда себя деть. «Может, она действительно всё придумала с самого начала? Может, Андрей был прав? Только вот глаза её не врут. Это я хорошо знаю. Она боялась чего-то, но чего…? Или просто наигралась и ушла.» Он вновь перебирал в памяти их разговор: где могла быть фальшь, где зло, где боль. Панк раздражённо пнул камень на пустом тротуаре. «Да нет, не могла она вот так легко. Не разлюбила ж за полдня. Я как дурак до последнего был готов бороться, а она бросила первое оружие. Просто выкинула нашу историю на помойку?» В груди тяжело оседала злость. «Она ведь знала, куда бить… Зацепила именно там, где было больнее всего. Словно хотела, чтобы я уж точно не вернулся. Ради чего? Ради Князя? Ради своей независимости? Или ради кого-то ещё?» Он сжал челюсти так, что зубы заскрипели. В глазах появилось что-то хищное: — Вот же… — выдохнул со свистом, глядя на кривое отражение в витрине. — Значит, так и было? Просто очередная сказочная роль? «Сказка…» Он уже хотел пойти дальше, закурить ещё одну сигарету, но вдруг очередной раз вспоминает: интонацию. Не само слово — а тот особый, тихий, почти незаметный акцент. Он замирает на несколько секунд, простреливаемый холодным подозрением, и вдруг понимает: «Она пыталась мне что-то сказать. Пыталась донести. Просила внимания, просила помощи. Я не услышал. Ёб твою мать, Горшок, ты же сам придумал это тупое слово!» В этот миг его злоба обращается в страх: что, если она в опасности — прямо сейчас, одна, беззащитная? Миша бросает сигарету на асфальт, резко разворачивается, в его шагах появляется бешеная, уже безрассудная решимость. А в голове только голос любимой женщины — не тот, резкий, а настоящий, испуганный. Ему больше не важно, обидела ли его Катя специально. Главное — не опоздать. Лестничные пролёты мелькали перед глазами, как кинолента в аварии. Дверь опять не захлопнулась, и музыкант в глубине души надеялся, что Князева нарочно оставила ему лазейку. Он проникает в квартиру максимально тихо. Воздух гудит молчанием, только горький запах крови и страха. Горшенёв находит Ксюшу, перепуганную, связанную на диване — быстро и развязывает ей руки, шепчет: — Тсс. Я здесь. Ты не одна. И тут — резкий, отчаянный крик из спальни, от которого всё внутри него оборвалось. Он с силой пинает дверь, почти вырывая петли: в ту же секунду сцена врезалась в сознание, как ожог. Катя — на смятой кровати, футболка разорвана, волосы, лицо и руки в крови, взгляд остекленелый, полный ужаса и отчаяния. Этот подонок навис над ней, с рваным дыханием, в глазах мерзкая преданность и зверское удовлетворение. Он сжимал девушку, придавив своими тяжелыми руками, зажимал ей рот — в это мгновение между прошлым и будущим всё остановилось. В груди у Миши что-то лопнуло. В ярости и ужасе он не мог даже крикнуть, слова превращались в дикое рычание. Сознание будто разрывалось на образы. Катя — его Катя, самая любимая и беззащитная на этом свете, которой он обещал защиту, теперь была жертвой. Его сердце обдал ледяной ветер, пальцы сжались до боли. Он бросился на Олега, выдернул того, будто тряпичную куклу, одним резким движением выволок в коридор. Кулаки сами нашлись на его теле: первый удар — будто ударил по своим самым страшным кошмарам, второй — по собственной слабости, третий — по всему, что не успел предотвратить. Горшенёв бил с дикой силой, словно каждое движение подчинялось только одной цели — раздавить всю мерзость, что таилась в нём. Ему было мало: вспоминал Катин страх, её кровь, жадные руки этого человека, и бил, пока лицо того не размазалось в кровавое месиво. В голове стоял гул. Удары сыпались один за другим. Миша не чувствовал ни холода, ни криков, ни того, как бьётся сердце — только всё разгоралось внутри. Он бил глухо, вслепую, пока женский голос не прорезал плотность кошмара. — Миша, хватит… Прошу… Остановись! В этот момент мужчина, весь в крови, замер. Его грудь разрывала тупая, звериная ярость, но он видел, как русая обхватывает ладошками его сбитую о чужое лицо руку – как она дрожит и плачет, и молит только о том, чтобы он смог вернуться — к ней и к себе самому. В кулаках ещё вибрировала неумолимая злость и боль за женщину, которую он только что спас. Медленно возвращаясь в реальность, он отступает назад и снимает рубашку, что надевал утром поверх футболки, и накидывает на неё. За окнами уже шумят милицейские сирены, за дверью слышится резкий рокот сапог. Олега забирают «лицом в пол». Он кричит вслед: «Это всё из-за тебя! Я тебя ещё достану». Но Горшку уже всё равно. Следователь удивительно быстро взял у них показания, и стражи правопорядка покинули помещение – их место заняла бригада скорой помощи. Музыкант вроде бы даже не сопротивлялся, когда женщина в халате обрабатывала его сбитые костяшки. Только смотрел на Князеву. Пожалуй, чтобы смыть с неё всю кровь, нужно было окатить её спиртом с ног до головы. Но врач ограничивается тем, что стирает засохшие дорожки с лица и обрабатывает ссадины. Вскоре они остались втроём посреди всего этого хаоса. Ксюша мерит шагами комнату, растирая дёргающиеся от шока щеки. В конце концов садится на журнальный столик, замыкая импровизированный кружок из Михи, сидящего на диване, и Кати, пристроившейся на полу у самого его края и вытянув перед собой ноги. Когда всё стихает, панк задумчиво смотрит на забинтованные кисти и спрашивает, склонившись к девочкам: — А кто сломал ему нос? Ксения растерянно, но с проблеском гордости смотрит на подругу и кивает в её сторону. У той трясутся руки, лицо не отражает никаких эмоций. Набрав в лёгкие воздуха, пропитанного кровью и медикаментами, Михаил молча наливает им по стакану виски, а сам остаётся подпирать плечом перегородку с прихожей. Ржевская на автомате выпивает и, благодарно улыбнувшись, тактично исчезает с глаз, оставляя их наедине. Повисает тишина. Катя вся будто выжжена этим кошмаром — но сейчас в её голосе не просто извинение, а вся жизнь, вся боль, всё отчаяние и мольба о прощении: - Миш, - слабо зовёт она, сокращая жалкое расстояние в пару шагов между ними прямо так, на коленках. — Прости меня, пожалуйста. Всё, что я сказала тебе внизу — не было правдой… Я не хотела так. Я просто… Я испугалась за Ксюшу, за тебя, за всех, кого могу потерять, и поступила очень жестоко. Я знала, что этими словами сделаю тебе очень больно. Я видела, но всё равно сказала… Я люблю тебя, правда… Катя затихла у его ног, дрожащая, вся в слезах, но впервые за весь кошмар этого дня, не пряча своего отчаяния. Она выдавала ему не только свои чувства, но и всю боль, с которой не могла больше справиться одна. Горшенёв смотрел на нее сверху вниз — впервые за всю их историю так долго и молча, как будто что-то внутри него всё ещё сопротивлялось, боялось быть вновь обожжённым. Но когда она уткнулась лицом в его ладони, он не отдернул рук. Он чувствовал любые её мурашки, любой рывок дыхания всем телом. — Кать, — прохрипел он с натянутой злой нежностью, — Ну чего ты делаешь… Зачем так… Он опустился рядом и сгрёб её в охапку, не думая уже ни о своём гневе, ни о гордости — только о ней, такой живой и безоружной сейчас. В груди всё переворачивалось: боль от предательства, страх за неё, злость на самого себя, почти детская слабость перед её слезами и её любовью. — Я не могу сейчас всё взять и забыть, — шептал он ей в висок. — Я не железный, понимаешь, да? Ты же… ты моё самое лучшее, ты мой дом теперь. Мне всё поперёк встало, когда ты там, внизу, смотрела на меня так, будто тебе всё равно, как будто я тебе больше не нужен. Богом клянусь, Кать, я такое не забуду. Он замолчал, крепче прижимая её к себе, будто только так можно было доказать, что она снова в безопасности. — Но… — его голос зашёлся, — а разве у меня есть выбор? Ты же моя... Я тебя не отпущу, даже если весь мозг вынесешь, — в голосе мелькнули слёзы, которых за ним бы никто не предполагал. — И если ты на самом деле любишь — тогда всё остальное… переживём. К чёрту страхи. Он погладил её по голове, с упрямой нежностью поднимая её лицо ладонями, чтобы увидеть эти глаза: — Только давай больше без этого. Если страшно — говори. Если всё наперекосяк — зови. Мне плевать, какой ты покажешься: сильной или раскисшей… Главное - настоящей. В его глазах – этих, чёрт возьми, самых добрых глазах больше не осталось ярости — только глубокое, чуть растрёпанное чувство без остатка, в котором были и их боль, и новая надежда. Он прижал её к себе так крепко, будто боялся снова потерять. — Я тебя люблю, дурёха. И никуда я теперь не денусь. Впервые за этот долгий, страшный вечер в квартире послышался осторожный смех — ещё неловкий, но живой…***
Утро на стыке лета и осени в Петербурге было удивительно ясным и легким, будто сама погода решила поддержать это важное прощание. Во дворе Гостинки уже стоял микроавтобус «Короля и Шута» – нагромождённый инструментами, чемоданами и дорожными сумками. Музыканты суетились вокруг, укладывая последнее, обсуждая маршрут, перебрасываясь привычными подколками вполголоса. Катя стояла чуть поодаль с сумкой через плечо, и наблюдала за этой вакханалией. Легкая дрожь в руках — не от страха, а от предвкушения. По всему двору разносились голоса участников: Миша спорил с Андреем по поводу какой-то из деталей программы, Яша напевал себе под нос новый куплет, Серёга осматривал содержимое рюкзака и без конца пересчитывал упаковки с гитарными струнами. Неподалёку на тротуаре стояли их провожающие - Ксюша и Агата. Последняя была еще чуть усталой, но очень счастливой, с лёгким загаром – всего пару дней назад они с Андреем вернулись из свадебного путешествия. Она несколько раз обнимала тех, кто садился в автобус, успевала напутствовать каждого и шутить: — Если потеряетесь где-нибудь в Тамбове, звоните, я как раз адаптируюсь к смене часовых поясов. Ксюша, наоборот, выглядела непривычно спокойной и взрослой. Она получила должность в городской больнице, и новую жизнь, которую впервые принимала с радостью. — Всё, — сказала Ржевская, обнимая подругу крепко-крепко. — Я совсем остаюсь, представляешь? Не думала, что так получится… — А я с самого начала так и думала, — ответила Катя, улыбаясь, — Здесь тебе самое место. В автобус уже подсаживались ребята. Князь обнимал жену на прощание, тем же самым занимались и Паша с Ксенией, а кто-то кричал из окна: — Давайте быстрее, а то в пробки встанем! Князева задержалась на крутой ступеньке всего на секунду, снова посмотрела на подруг. В глазах Нигровской был привычный азарт, в другой - лёгкое, тёплое волнение, и спокойная, новая решимость. — Пиши мне, — попросила Ксюша тихо. — Не забывай про наш план. — Обещаю. — кивнула русая, и повернулась обратно. Там, наверху, уперевшись руками в поручни, стоял Миха: - Ну что, готова окунуться в наш рок-н-рольный мир? – улыбчиво поинтересовался он, подавая руку, будто и правда намеревался препроводить в её в совсем другое измерение. Катерина задорно вскинула бровь и ухватилась за предложенную ладонь: - С тобой – куда угодно, Капитан Горшок!.. Дверцы щелкают, мотор вздрагивает — позади остаётся Питер, август, привычная жизнь. На стекле отражаются взволнованные лица, кто-то смеётся, кто-то сразу натягивает наушники. Сердце начинает стучать чаще. Автобус выворачивает из двора, за окном медленно поползли знакомые дома. Первый аккорд нового турового сезона дан, и вместе с ним — новые перемены, дороги, города, и своя особая радость впереди.30 августа, аэропорт Пулково
Петербург встречает вечерним холодком, тусклыми фонарями, влажным воздухом и металлическим блеском лент на лётном поле. К только что остановившемуся самолету подаётся трап, и первым вниз уверенно спускается высокий, массивный мужчина в дорогом сером плаще – лет пятидесяти с небольшим. Его движения точны, чеканны — в каждом шаге узнаётся выученная за годы привычка не теряться и не торопиться, будто весь окружающий хаос давно ему подчинён. Его лицо резкое, насыщенное складками и проницательным взглядом. За ним — долгие годы жизни в Германии, бизнес-класс, немецкий паспорт. Но в походке, в упрямой линии плеч, килограммах старых воспоминаний угадывается нечто более глубокое, оставшееся в питерских дворах и подворотнях. Когда-то его имя заставляло многих здесь понижать голос и держаться настороже: криминальное прошлое города давно вписано в его биографию неофициальными чернилами. Он проходит паспортный контроль почти машинально — штамп, равнодушная улыбка на лице молодого пограничника, игнорирующего странное, едва слышное напряжение в воздухе. Паспорт с немецким гербом ложится в портфель к иным документам. Мужчина плавно минует стеклянный коридор аэропорта, задевая взглядом темные отражения в витринах — слишком хорошо ощущая внутри города его старые потайные ходы. Он покидает терминал без спешки. Звук его шагов по плитке неприятно вторит ветру. Воздух напитан ожиданием; кажется, город сам затаился, угадывая возвращение человека, который пришёл сюда не просто как бизнесмен, а как тот, кто знает, как здесь ведутся старые счёты. Бриллиантовые капли конденсата на стекле дрожат при его проходе мимо, а в немом взгляде — тяжесть дел, для которых не нужен свидетель. Петербург будто узнаёт этого человека — и встречает его с хмурой тревогой.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!