Том 1, Глава 4 - Тепло бесполезной свечи

Было тихо. Обычно, тишина представляет из себя частичное отсутствие звука. Невозможно полностью заглушить дыхание или писк в ушах. Но не смотря на невозможность этого, фраза «тотальная тишина» полностью всё описывала. Здесь было катастрофически тихо. Без гула в ушах, без биения сердца в висках. Просто полное, абсолютное отсутствие звука, которое давило на барабанные перепонки тяжелее любого шума. Комната не имела названия. Её и комнатой-то назвать было сложно - скорее, каменный пузырь, отстранённый от остального мира. Стены, выложенные из грубого тёмного камня, не отражали свет, а впитывали его, как тряпка-промокашка. Единственный его источник - тонкая, дрожащая свеча в медном подсвечнике на краю стола. Даже она боялась что-либо сказать. За этим столом, в самом центре каменного пузыря, сидела фигура. Конечно, термин «сидела» был условностью. Её форма была расплывчатой, и казалось, что всё её обличие высечено из того же мрака, что и всё вокруг. Подол тёмного платья лежал на каменном полу неподвижно, растворяясь где-то внизу. Поза была не позой отдыха, а позой полного истощения. Отсутствия сил даже для того, чтобы сжать кулаки. В голове не было мыслей. Было лишь тяжёлое, беззвучное густое месиво. Зачем всё это? Вопрос звучал где-то на задворках сознания, но не находил отклика. На него просто не было сил. Отвечать на этот вопрос сродни вести интеллектуальную борьбу против самого мироздания. Бессмысленно. Изнурительно. Интересно, знает ли оно само ответ на все интересующие всех вопросы? Знает ли что действительно имеет хоть какой-то смысл? Знает ли он, что устроен неправильно? Знает ли он, как сильно она его ненавидит? Нет. Не знает. И знать не может. Эти вопросы просто есть, и ответа на них существовать не может. Миру всё безразлично. А безразличие хуже любой злобы. Зло можно победить. На безразличие невозможно даже воздействовать. Всё, на что ты можешь воздействовать и всё, что имеет хоть какой-то смысл, обладает одним ужасным свойством - его легко можно потерять. И глазом моргнуть не успеешь. А всё почему? Мир иррационален. Всё, что ты хочешь сохранить - исчезает. А всё, что должно исчезнуть - остаётся с нами до самых последних дней. Зло здесь не наказывается. Добро не вознаграждается. Всё работает в точности да наоборот. Страдают те, кто молчит. А когда они набираются сил закричать - мир делает вид, что оглох. Счастье считается слабостью. Любовь - уязвимостью. Чем больше чего-то ценного, тем хрупче оно на самом деле. Единственная справедливость здесь то, что её нет ни для кого. Она отвернулась от этих невыносимых размышлений. Они лишь разжигают в ней ещё больше этого горячего, тлеющего чувства внутри. Возгарая, оно поглощает всё остальное, лишь подпитывая себя. Когда другие огоньки тухнут, огонёк ненависти горит всё ярче. Её взгляд упал на стопку книг, придвинутую к свече. Старые фолианты в потёртых переплётах. Сколько они тут уже лежат? Даже думать об этом не хочется… Рука потянулась к верхнему тому, почти сама собой. Кожа переплёта была холодной и шершавой. Она открыла его не на первой странице, а где-то в середине. Каждый том был написан им. Каждая строчка была написана его почерком и описывала его мысли. Все они были написаны в период его жизни. Жизни того, кого она так любила, но чьё имя также ненавидела. Строки были переполнены уверенностью о структуре пространства, о гипотезах, о гармонии вселенной. Он верил в эту гармонию. В то, что за хаосом скрывается логичный, прекрасный порядок, который можно постичь, если быть достаточно умным и добрым. Он верил, что мир воздаёт тем, кто живёт с чистым сердцем. «Воля к порядку является основой разумного бытия. Хаос это болезнь. Мы можем, мы должны накладывать на мир структуру. Это наш долг как мыслящих существ.» — так гласили строки, выведенные чётким, твёрдым почерком, не знавшим сомнений. Горькая, кислая усмешка застыла у неё на губах. Ирония была настолько густой, что ею можно было подавиться. Каждая страница была укором. Не ему, а ей. Потому что часть её всё ещё цеплялась за эту глупость. Часть её, вопреки всему, хотела продолжать ему верить. Это был самый добрый и яркий человек, которого она знала. И не только она. Если могла бы спросить тех, кого с ней больше нет - они ответили также. Все верили ему. Также как он верил себе. Искренне верил в то, что он познал этот мир и тот откроется ему. Вся трагичная ирония заключалась в том, что человек, больше всех веривший в эту детскую мечту - будто мир воздаёт по заслугам, будто знание и доброта что-то значат, - больше всех от этой веры и пострадал. Его разум, его открытость, его желание понять всё - это и стало его проклятием. Он видел дальше других, а потому первым и столкнулся с болезненной стеной реальности. Он был самым ярким человеком, которого хоть кто-то знал. Его целеустремлённость вдохновляла, что аж ослепляла. Он сиял так ярко, что сгорел дотла, оставив тех, что в него верил в кромешной тьме. Он потянул за собой в пропасть всех, кто был рядом. Кто доверял. Кто любил. Этот мир не делит людей на мудрецов и глупцов. Глупец лишь тот, кто верит в деление. А он был самым большим глупцом, которого только рождал этот свет. Величайшим и несчастнейшим глупцом. Он обожал этот мир и верил в его мудрость. А мир лишь показал ему, насколько он, человек с добрым сердцем и светлым умом, ничтожен перед лицом всеобщего безразличия. Он проиграл. Его книги это не знание. Это коллекция красивых, но бесполезных ошибок. Память о том, как можно потратить целую жизнь, пытаясь найти смысл в бессмысленном. Она отодвинула стопку. Книги пошатнулись, чуть не упав. Ей было всё равно. Пусть падают. Пусть рассыпаются в прах, как и всё, во что он верил. Глупец. Можно ли винить глупцов в том, что они глупцы? Вина предполагала, что кто-то мог поступить иначе. А он? Он был таким, каким был. Солнцем, которое не знало, что может обжечь. Его нельзя было винить в том, что оно светило. Только в том, что оно погасло, оставив всех обожжёнными и ослеплёнными. А можно ли винить слепых в том, что они по своей воле идут к обрыву, не зная, что он впереди? Можно. Особенно если их слепота была добровольной - они закрывали глаза на то, что не хотели видеть. Но это были лишь её ответы на собственные вопросы. Действительности не знал никто. Тишина, конечно, не отвечала. Она никогда не отвечала. Она была вечным, немым собеседником, отражающим лишь собственное безмолвие. И вот внезапно оно зашипело. Затрещало. Язычок огня забился в предсмертной агонии, побеждённый каплей расплавленного воска. Вот он - ответ. Даже этот жалкий свет отказывал ей в нём. Она даже не моргнула. Что с того? Зрачки всё равно не успеют расшириться, чтобы уловить то, чего нет. Теперь в её распоряжении оставались только книги, которые она не могла видеть, стол, который не могла чувствовать, и мысли, кружившие по одному и тому же зацикленному кругу. В полной темноте мысль обрела чёткость. Все пути были отрезаны. Все его методы тщетны. Оставался только один. Тот, что лежал за гранью его философий, за пределами всех его «должны» и «можно». Путь, который он с ужасом отверг бы. Он ошибался в главном. Его методы оказались глупостью. Мир не воздаёт. Мир лишь забирает. И единственный способ что-то получить — отнять самому. И в этот момент, когда мир окончательно поглотил последний источник света и звука, позади раздался новый. Шурш-шурш. Шорох прямо у её ног. Она замерла, вслушиваясь. Звук повторился. Потом лёгкий, почти невесомый толчок в подол платья. Её рука, лежащая на колене, медленно разжалась. Пальцы, онемевшие от долгой неподвижности, дрогнули. Она не потянулась к нему. Она медленно, невероятно медленно опустила руку в темноту. Она даже не знала, что делает, когда её ладонь опустилась вниз, в тёплую пушистую темноту. Кончики её пальцев встретили мягкую шерсть. Существо под её рукой выгнуло спину, прижалось, и его урчание стало громче и более довольным. — Мррр… мяу? Надежда - это огонёк, который потухнет в ней последним.

△▼△▼△▼△▼△▼△▼△▼△▼△▼△

— У тебя такие холодные руки… — Тебе неприятно? — Нет, мне просто холодно. — констатировал юноша, чуть подпрыгнув, пытаясь получше ухватить её под коленями. Девушка на его спине была лёгкой, но её постоянная прохлада пробивалась сквозь ткань его рубашки. Звуки её босых ножек, шлёпавших по камням, затихли. Теперь слышны были только его собственные, более тяжёлые шаги из-за прибавившего веса. Девушка прижалась к его спине, подбородком упёршись в его ключицу. Он чувствовал, как она старается дышать ровно, чтобы не мешать. С одной стороны, этот холодно-кожный комфорт на его спине был откровенно дискомфортен. Но с другой же… Это создавало некий баланс. Хоть и очень странный. На его лице не осталось участка телесного цвета, уши налились кровью и, казалось, что вот-вот задымятся. Если бы не живой кондиционер, его мозг точно бы сварился в однородную массу. Хотя, справедливости ради, именно она и была причиной. «Я ведь никогда вот так девушку на спине не носил…» — не то чтобы у него был богатый опыт в чём-то другом, но вот этот конкретный сценарий - точно впервые. Всё таки, современные проблемы застенчивых идиотов переносятся и в фэнтезийные мира. — Эй, Арик. — снова прошептала она. — М-м? — Я… я не тяжёлая? Он фыркнул и напряжение в его перегруженных плечах на мгновение чуть спало. Глупость вопроса была настолько чистой и наивной, что даже усталость отступила. — Ну знаешь… — процедил он, стараясь вложить в голос как можно больше ехидства. — Была бы ты на пару килограмм худее, я бы вообще не напряга… Ай, больно же! — он вскрикнул, когда маленькая, с виду хрупкая ручонка, которая, казалось, могла сломаться от одного только взгляда, шлёпнула его ладонью по макушке. Удар был неожиданно чувствительным. — То-есть всё-таки тяжёлая, да? Сам ты тяжёлый, понял? — Что?! — парень аж подпрыгнул от неожиданности. — Это я-то тяжёлый? Ты у меня на спине висишь! А ну, слезай, сейчас сама пойдёшь! Он сделал вид, что хочет её сбросить, но руки, державшие её под коленями, даже не ослабили хватку. Зефирка в ответ лишь сильнее обвила его шею, прижавшись холодной щекой к его пылающей коже. — Не пущу. Ты сказал, что донесёшь. — Говорил, что донесу до поворота. А поворот уже метров триста назад наверно был. — Ты не считал. Так что не считается. Закрыв свою варежку и тем самым этот глупый спор, герой лишь цокнул языком и направился дальше. Улицы Ибена к вечеру менялись. Шумная центральная артерия с её криками торговцев осталась далеко позади. Огромное солнце медленно приближалось к линии горизонта, заходя за треугольные крыши, заставляя их тени падать и удлиняться на полу-пустых улицах. Вторые источники освещения и по совместительству создатели этой атмосферы - маслянистые лампы светили из окон домов, помогая залить солнцу всё вокруг тёплым светом. Хотя Арик ведь недавно выяснил, что технологии электричества в этом мире существуют, уличные лампы даже в самых важных и богатых частях города установлены не были. Причины этому оставались для него загадкой. Как и было сказано - улицы уже потихоньку пустели. Контраст с первыми впечатлениями от здешней повседневной жизни. где люди толкались, как сельди в бочке, был разительным. Но это и не удивительно, всё-таки закат почти достиг своей завершающей фазы. Цикл завершался: все расходились по своим норам, чтобы завтра начать тот же самый бег по кругу. Герои тоже искали место для ночлега. Денег с продаж книг, по словам тому, кому они были проданы, хватит на чуть-ли не месяц ни в чём безотказной себе жизни. Подошла бы любая гостиница, даже в центре города. Но почему-то они всё ещё шли. — Арик. — голос девушки прозвучал позади. — Мы же ищем где переночевать, да? — Ага. — буркнул он. — Но мы уже прошли мимо многих таких мест. Ты ищешь что-то особенное? Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Арик замер, чувствуя, как под ним его алиби рассыпается в прах. Он заёрзал, пытаясь найти ответ, который не звучал бы как полная чушь. — Ну, понимаешь… — он закашлялся, глядя куда-то в сторону. — Не все же гостиницы… одинаковые. Может, есть потише, или подешевле… — слова путались, превращаясь в невнятное мычание. Он чувствовал, как Зефирка молча наблюдает за его брехнёй, и от этого становилось только хуже. Именно в этот момент, когда он уже готов был сдаться и признать, что вновь не смог победить из-за своей слабо-развитой фантазии, его взгляд наткнулся на то, что подсознательно искал всё это время. В глубине узкого короткого переулка, на фасаде невзрачного домика, теплился огонёк. Ничем от всех других таких-же не отличался, но даже с такого расстояния он грел. Пекарня - единственная, что не ещё не закрылась в этот час. — Ты… потратил столько времени, потому что тебе сладкого захотелось? — голос Зефирки прозвучал прямо у него над ухом. В нём не было насмешки, лишь тихое, детское удивление. — А ты, оказывается, тот ещё сладкоешка. И меня… меня в честь сладости назвал. — Нет! Вовсе не поэтому! Просто… Он смотрел не на неё, а вдаль единственной улицы, где последний янтарный край солнца тонул за чёрными силуэтами крыш. Потом тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал усталее, чем все их скитания по городу. Солнце садится. Значит, день подходит к концу. Начинается новый день - завтра. Завтра. Завтра у Марти должно быть день рождения. Именно это разрубило его нутро на крошечные осколки. Это было непростительно ужасно. Он - хозяин, единственный человек в двух мирах, который должен об этом помнить, посмел отложить это. Теперь же, когда под ногами ощущается хоть какое-то подобие устойчивого фундамента, он обязан был начинать всё исправлять. Если он позволит завтрашнему дню пройти как-то иначе, всё, что он видит перед собой - потеряет всякий смысл. Это его единственная причина нахождения в этом мире. Ключевое слово «его». Он украдкой посмотрел на Зефирку. На её спокойное, чуть озадаченное лицо, что грело душу. Всё таки она хочет помочь. Хотя это больше услуга за услугу, но ведь… Она помогает найти кота. Лишь просто кота. Она может понять, кто такой Марти. Но не может осознать кем он является. И не должна. Именно он должен спасти Марти. Именно он должен вернутся с ним домой в свой мир. В этом же - он один с такой целью. Поэтому он проведёт завтрашнее утро в одиночестве. Всё таки помогают ему именно в поисках. А всё остальное… Не имеет никакого значения. — Подожди тут, я скоро приду. — сказал он, отстраняясь и ставя её на землю у стены пекарни. — Постой! — Зефирка сделала шаг вперёд, её босые ноги шлёпнули по холодным камням. — Ты… ты просто проигнорировал меня! Мы же вместе! Арик уже было положил руку на холодную железную дверную ручку. И остановился. Ведь позади него девушка прошептала: — Это связано с котом, да? Он резко обернулся, удивление мелькнуло в его глазах. — Откуда…? — Когда ты говоришь о нём или думаешь, у тебя всегда одно и то же лицо. Сейчас у тебя такое же лицо. Очень грустное. Арик сжал ручку так, что костяшки побелели. Он смотрел на девушку, которая читала его как открытую книгу. — Я же говорил, мы слишком мало знакомы, чтобы ты подмечала такие вещи… — Но я подмечаю. — парировала она без всякой злобы. — Так что? Молчание повисло между ними, нарушаемое лишь далёкими вечерними звуками города. Арик вздохнул, сдаваясь. Сопротивляться было утомительнее, чем просто выговориться. — Завтра... — начал он, не глядя на неё, уставившись в трещину на камне у своих ног. — Завтра у Марти день рождения. И я… я не хочу, чтобы этот день прошёл просто так. Я хочу купить что-нибудь. Даже если он не сможет это съесть. Даже если это глупо. Он рискнул взглянуть на девушку, что не улыбалась. Не выглядела расстроенной или смущённой. Она просто слушала, чуть склонив голову набок, и в её глазах светилось нечто, что он не мог назвать жалостью. Скорее… пониманием. — Но это же хорошо. — наконец сказала она, и её голос прозвучал так же тихо, как его. — Что ты хочешь это сделать. Значит, он для тебя важен. — Ты… не считаешь это идиотизмом? — Нет. — покачав головой, её белые волосы колыхнулись в вечернем воздухе. — Я ничего не понимаю в днях рождения. Никогда не праздновала, а лишь читала в книгах. Но если это делает тебя таким решительным, то это должно быть что-то очень хорошее. Она подошла ближе и осторожно положила свою холодную ладонь ему на сжатый кулак, всё ещё лежавший на дверной ручке. — Давай вместе выберем. Я… я хочу посмотреть, что такое «день рождения». Открыв дверь, за ним виднелась пожилая женщина, заканчивая последние приготовления для закрытия. Судя по её взгляду, что она бросила, увидев двух новых клиентов, была она не очень этому рада…

△▼△▼△▼△▼△▼△▼△▼△▼△▼△

Резкий, глухой удар вывел его из раздумий. Последнее, что он услышал перед тем, как в его озадаченное лицо прилетел порыв ветра от закрывающиеся двери был: — Убирайтесь! У меня тут не приют для беспризорных! …хриплый, полный раздражения окрик. Это был какой уже раз? Шестой? Девятый? Он уже сбился со счёта. Но это и не имело смысла. Всё равно всё происходило будто по одному заверенному сценарию: 1. Герои находят гостиницу, таверну, постоялый двор, неважно. 2. Их встречает хозяин данного заведения и осматривает их. 3. И в 100% случаев звучит отказ, основанный на разных факторах:       3.1. Все места заняты. 3.2. Не принимают детей. По какой-то причине все считали Зефирку его младшей сестрой. Видимо внешность для них не влияет на родственную связь. 3.3. Или банальное призрение и отвращение к паре, что словно из помойки вылезла. Босая девушка в одной рубашке и парень, что весь в синяках. Конечно, стоит признать, пернатые мудазвонов действительно метки. — «И когда я начал визуализировать свои мысли в виде списка…» Действительно, хороший вопрос. Читать такое неудобно, да и выглядит не презентабельно. Хотя, не ему говорить за красоту мыслей. Особенно когда совсем недавно он на полном серьёзе размышлял над вариантом махнуть рукой на блага цивилизации и арендовать стойло в конюшне. А что, звучит не так уж и плохо. Стоить будет дёшево, сэкономить можно будет. Даже при учёте отсутствия проблем с финансами, у них есть одно неприятное свойство - финансы со временем заканчиваются, а значит и появляются с ними проблемы, поэтому экономия была бы не лишней. Тем более он видел подобное в аниме. И вроде как никаких траблов у героев не возникало. Да и ещё Арик был отлично знаком с лошадиной культурой! Благодаря всё тому же аниме. Это определённо тёмная страница его истории просмотра… — Может, в аниме просто не показывали, как главный герой три часа ходит по кругу и слушает, как его посылают? — пробормотал он себе под нос. Если бы такое показывали, то такой сериал никто бы не смотрел. Идея со стойлом, которая минуту назад казалась гениальным ходом экономного стратега, теперь вызывала лишь тошноту. Он представлял себе сено, запах навоза, и Зефирку, сидящую на ящике в углу рядом с лошадью, которая смотрит на неё с недоумением. Нет, даже для его пошатнувшегося достоинства это было слишком. — Арик. — тихий голос вырвал его из плена радужных фантазий с пони. Зефирка указала пальцем на очередное строение. — Там, кажется, тоже можно остановиться. — Там, здесь, везде… — вздохнул юноша, потирая переносицу. — Ладно, пошли. Последняя попытка на сегодня. Так как он не умел разбирать здешние завитушки на вывесках, парень мог лишь тупо следовать за указывающим пальцем беловолосой тяночки и верить ей на слово. Здание выглядело как соседнее. А соседнее как соседнее. А соседнее от соседнего как соседнее… Да-а-а, они определённо давно отошли от нормальных, состоятельных районов города, раз уж всё вокруг было построено по принципу ctrl C + ctrl V. Одноэтажные, приземистые, они сливались в одно сплошное, унылое полотно. Вздохнув от усталости, Арик подошёл к указанной двери. Наученный горьким опытом, он уже приготовился давить свою жалобную мину. Конечно, было неудобно постоянно перекладывать свёрток с выпечкой в другую руку и стараться её удержать. Ступеньки тут уж слишком короткие, а если не на них стоять, то до двери вообще не дотянешься. Так они простояли, отсчитав в умах десять медленных секунд. Тишина. Даже дуновения ветра не ощущалось за дверью. — Может не расслышали? — он вновь подступил к двери и заменил глухой стук на звонкий, от костяшки пальца. Ответа снова не последовало. Ни шагов, ни голоса, ни даже ворчливого бормотания из глубины дома. А ведь вывеска всё ещё раскачивалась над ними. — Что-ж, тогда… Простите за вторжение! — громко сказал он в щель между дверью и косяком, следуя последним остаткам привитой ему вежливости. — Мы заходим! Он толкнул дверь. Та поддалась с тихим скрипом, не будучи запертой. Всё равно это было последнее заведение, в которое он собирался зайти. Остальные пути вели либо к вышеупомянутой конюшне, либо к коробкам из-под пиццы… Прямоугольное помещение освещалось тусклым светом, просачивающимся через запылённое окно. Минимум мебели: пара стульев у стенки, деревянная стойка, напоминающая барную и полупустой шкаф с оторванной дверцей. Описывать было решительно нечего. И этому не была причина чей-то лени. — Эх, походу заброшка… — Арик сделал шаг вперёд, и его голос гулко отозвался в пустоте. — Ну, даже интуиция порой подводит любого… Хотя нет, ты же вывеску прочитала! Значит, подвело собственное чтение? Он обернулся, чтобы поделиться своим гениальным выводом, и замер. Замер, потому что хоть он и первый переступил через порог, позади никого не оказалось. Ему пришлось обернутся ещё раз, вернувшись в исходное положение. Девушка, к которой он обратился, уже стояла перед стойкой «регистрации», рассматривая пожелтевшую бумагу, приклееную к стене с десятком таких же бумажек. Та помахала рукой, жестом прося его подойти. — Так что, где все-то? — Ну слушай… — её голос прозвучал задумчиво, что было для неё редкостью. Она ткнула пальцем в одну из бумаг. — Тут всё в каких-то рисунках, можешь помочь? Надо же, действительно редкость. Хоть читать он не умеет, но каракули разбирать — его конёк. Волей-неволей выработаешь такой навык со временем, когда у всех вокруг него был просто отвратительный почерк и часто походил на живописную древнюю фреску, чем на читаемый текст. Проще говоря, разбирать неразборчивую херню он умел. Правда, здешние закорючки были другого порядка, но принцип, казалось, был универсальным. Взглянув на обоссаные листы, черноволосый юноша принялся детально их рассматривать. Выглядело это как попытка ребёнка написать план действий к чему-то. Наличие кучи красных стрелочек явно об этом говорило. Но вот смысл всего остального, связанного этими стрелочками… — Я тоже ничё не понял… — наконец выдохнул Арик, потирая переносицу. — Кошелёк, монета, стрелочка ведёт под дверь… Ей богу, лучше бы онлайн регистрацию изобрели, чтоб такие танцы с бубном не устраивать. Услышав прям комбо неизвестных ей слов и фраз, девушка вопросительно склонила голову набок, и её белые волосы мягко сползли на плечо. — Я не совсем понимаю, что ты умеешь ввиду, но… Может это означает, что в качестве оплаты стоит закидывать деньги под дверь? — А тебе точно нужна моя помощь? — фыркнул он, чувствуя, как его гордость «знатока каракулей» даёт трещину. Ага, пришёл «помочь» расшифровать инструкцию, которую девочка, что и попросила помочь, поняла быстрее него. — Похоже, ты уже всё сама решила. — Просто предположила. — скромно ответила Зефирка. — Просто звучит так странно… Никогда ни о чём подобном не слышала. Затем она снова уставила свой взгляд на своего спутника. Поймав этот взгляд, Арик даже чуть засмущался и отвёл глаза. — Ты чего так на меня смотришь? Я тоже об подобном ничего не слышал. — Разве? Я помню ты рассказывал, как тебе тоже приносили всякое перед дверью, когда ты не выходил. — Я тогда болел! Это вообще другой случай! Хотя… Может, ситуация всё-таки не столь отличающаяся? Наверняка и в этом мире была распространена практика запирания в комнатах. Вдруг владелец тоже оказался так называемым «хикки» - затворником, избегающим чужих взглядов. Смело было предполагать подобное, но у них было косвенное подтверждение на бумаге, оставленной им. Некоторые рисунки, если присмотреться, можно было интерпретировать именно в эту пользу: человечек в квадрате комнаты, множество знаков «не входить» и грустный смайлик. Если с оплатой и мотивацией хозяина они худо-бедно разобрались, то возникал следующий, куда более практичный вопрос. — Допустим, а если хозяин безвылазно в своей комнате сидит, то кто нам ключи отдаст? — Ну-у-у… Судя по всему все комнаты открыты, а ключи лежат внутри. — Знаешь, я совсем не удивлён, почему это место выглядит таким унылым. С такими то правилами и не удивительно. То-есть тут всё держится буквально на самообслуживании и честном слове? Свободные комнаты никак не защищены, оплата не контролируется. Если всё так, то почему бы… Он сделал драматическую паузу для драматизма. — …не заплатить и заселиться? — закончил он, понизив голос до конспиративного шёпота. Прям гений на мыслях такое спрашивать прям перед дверью владельца. — Не хочу даже думать, что с нами будет! Я ещё не насладилась жизнью на свободе! Я даже нормально не поела сегодня! — Да расслабься. — отмахнулся он. — Я же сказал, чисто из интереса интересуюсь. Так, справедливости ради, просто мысли вслух. — Я надеюсь личность за дверью не восприняла твои слова как план действий… Нас могут снова вышвырнуть. Или… или эта дверь внезапно откроется, и оттуда выйдет что-то огромное и очень недовольное! — её воображение уже рисовало яркие картины тёмного незавидного будущего. — Ладно, хватит языком чесать. По крайней нас отсюда не выперли, верно? — сказав это, расстегнул наплечную сумку. — Сколько тут ночлег стоит, можешь по виду определить? На всё том же изобразительном листе были изображены круги, по чьим кривым, зазубренным краям можно было разглядеть монеты. — Судя по цвету это… 3 медных кароля на ночь. — Ха, этот торт и то дороже стоил. Не стоило ему это говорить. Он произнёс это невпопад, просто чтобы заполнить тишину, но слова повисли в воздухе и немедленно обернулись против него. Теперь в его собственной голове зашевелились сомнения. Что же такого может быть в комнате по столь низкой стоимости? Лучше бы тогда конюшня… Он сглотнул, заставив себя сосредоточиться на практическом и достал из сумки небольшой, потёртый кошель, развязал шнурок и заглянул внутрь. Ничего похожего на медь по цветовой гамме обнаружено не было. — Так, это… Как думаешь, тут сдачу выдают? А то как-то жирно будет отдавать целую золотую. — Ты только сейчас об этом задумался? — Ну да, есть такое… — пробормотал он, чувствуя себя идиотом. Жаба задушила, но он всё же закинул жёлтую монету под дверную щель. Раздался лёгкий шорох, будто она куда-то прокатилась по дереву, и… тишина. Вот забавно будет, если окажется, что она провалилась под дырявый пол. — Ну всё. — он поднялся, отряхивая колени. — Пойдём поскорее, а то чувствую, что прям тут готов заснуть. Коридор, в который они свернули, был длинным, узким и безупречно пустым. Его украшали лишь криво висящие пустые рамки, с которых давно сняли картины, и маленькие, пыльные тумбочки у каждой второй двери. Арик методично дёргал каждую дверную ручку. Первая - заперта. Вторая - заперта. Третья… к удивлению, тоже. Оказалось, что «свободных комнат» тут не так уж и много. — Довольно-таки многолюдно для такого гов… кхм, заведения. — поправился он, дёргая очередную ручку. Наконец, у самой дальней двери, рядом с которой не было даже тумбочки, ручка поддалась с тихим щелчком. Дверь бесшумно отъехала внутрь. Комната, открывшаяся их взглядам, была крошечной. Очень. Арик, переступив порог, мог бы, кажется, коснуться противоположной стены, не сделав и двух полноценных шагов. Основное пространство занимала массивная, широкая кровать с просевшим матрасом и застланным грубым, когда-то видимо белым, а ныне неопределённого цвета — покрывалом. Рядом с ней ютился крошечный табурет, а у стены под небольшим, мутным окном стоял узкий деревянный сундук, больше похожий на гроб. Без понятия, как эта мебель из словно пережёванной древесины времён Мезозоя ещё существует. — Господи… — процедил Арик, окидывая взглядом это великолепие. — Не, ну если закрыть глаза, то выглядит не так плохо. Но Зефирка, похоже, видела ситуацию иначе. Её взгляд, скользнув по сундуку и кривому табурету, остановился на кровати. И на её лице расцвела самая настоящая, неподдельная улыбка. — Ух ты, смотри! Кровать! — Прежде чем Арик успел что-то сказать, она сделала два быстрых шажка и запрыгнула на неё. Пружины под матрасом взвыли жалобным, металлическим стоном, будто девушка весила тонн эдак 50. Что бы было с конструкцией, если бы на неё сел реально жирдяй - и подумать страшно. Зефирка уселась на краю и принялась болтать ногами. Её пятки не доставали до пола, поэтому каждое движение заставляло её тело слегка подпрыгивать в такт этому своеобразному метроному. — Она така-а-ая огромная! Всего одна, а уже занимают почти всю комнату. Никогда и представить не могла, что такие вообще существуют. Разве не здорово? Арик замер, наблюдая за этой картиной. И именно в этот момент его мозг, верный слуга в деле поиска подвохов - щёлкнул. Всего одна, да? Вроде бы, всего два слова. Но это запустило в его голове каскад самых идиотских, насквозь низкосортных, ассоциаций. Он видел это. Ох, как часто он это видел! Стандартный сеттинг дешёвого исекая или, что хуже, гаремника. Двое героев (обычно противоположных полов), одна комната, одна кровать. Неловкость, случайные прикосновения, внезапное падение, губы к губам… Потом обязательная сцена умывания утром, где девушка почему-то всегда в одной рубашке, а главный герой делает вид, что не смотрит, но смотрит… Хотя подождите-ка. Зефирка же всегда ходит в одной лишь рубашке. Твою мать, значит они изначально начали с первой ступени! — «Нет-нет-нет-нет». — Такое нельзя вытворять с девушкой, которую встретил в этот же день! Он же ведь не лоликонщик! Да, он ведь не лоликонщик… — Так-так-так, стопэ! — не определившись, обратился ли он к тяночке, или же подал стоп-слово своим мыслям, парень выступил. — Т-тебе не кажется, что ситуация довольно-таки… Кхм, «крайне неудобная». — Э-э? О чём это ты? — она повернула голову назад и осмотрела плоскость позади себя. После она протянула, хлопнув себя ладонью по лбу. — А-а-а-а! Ты боишься, что я займу слишком много места и ты будешь плохо спать! Вот же я глупая! Арик замер с открытым ртом. Его мозг, только что проскакавший галопом по всем кругам ада штампованных сюжетов, с визгом затормозил. — Что? Нет, я… — Не беспокойся! — перебила она с искренней, солнечной улыбкой. — Я обещаю, буду лежать очень-очень тихо и ровно! И не буду храпеть во сне! Ну… я думаю, что не буду. Я никогда не слышала, как я храплю. К тому на этой кровати тебя 4 поместится, может даже больше! — Я не об этом! Парень и девушка остаются наедине к комнате, где всего одна кровать… Это явно путь к сюжетным поворотам, которые нам с тобой точно не нужны! Говоришь, что читала дохрелион романов и не знаешь о подобном? — Я, пожалуй, воздержусь от любопытства, что же за «книги» ты читал, раз уж говорил о таком… — Да и у меня на родине такое как-то не комильфо, ясно? — Кам-что? — Зефирка наклонила голову, её белые волосы скользнули по плечу. — Не обрывай эту фразу конкретно на этом месте! — выпалил Арик, чувствуя, как уши наливаются жаром. Он отчаянно пытался вернуть разговор в хоть какие-то рамки приличия, но слова выходили всё более корявыми. Он размахивал руками, как будто отгонял невидимых демонов плохого сценария, которые уже начали виться вокруг единственной кровати. — Короче, я сплю на полу, ты на кровати. Конец дискуссии. — На полу? Но ты же всю дорогу ныл о затёкшей спине. Тем более, разве тебе не будет холодно или неудобно? Он ожидал увидеть на лице Зефирки то самое понимание или, на худой конец, растерянность. Но её там не было. Она уже стояла в другом конце комнаты, склонившись над массивным деревянным сундуком. — Послушай-ка! А что, если я буду спать здесь? Я проверю. — Она откинула крышку с глухим стуком. Пыль взметнулась столбом. Внутри было сухо, пусто и достаточно просторно для её миниатюрной фигуры. И прежде чем Арик успел издать какой-либо звук, она ловко забралась внутрь, улеглась на бок и свернулась калачиком. — В самый раз! — её голос, слегка приглушённый деревом, донёсся из сундука. — Как будто для меня и сделали. Арик открыл рот, чтобы возразить. Мысль о том, что она будет спать в ящике, показалась ему вдруг в тысячу раз более нелепой и неудобной, чем все его мнимые опасения насчёт совместного сна. Щёки горели уже не от смущения, а от стыда за свою идиотскую скованность. — П-погоди. — наконец выдавил он. — Ты не можешь спать в ящ… Но он не успел договорить. Зефирка уже действовала с невозмутимой эффективностью. Она стянула с кровати одно из двух тонких одеял и подушку, аккуратно сложила их внутри сундука, создав некое подобие гнезда. Потом повернулась к нему, и на её лице расцвела та самая, солнечная и абсолютно искренняя улыбка. — Готово! — она хлопнула в ладоши — Теперь всё в порядке. Больше нечего волноваться, верно? Арик замер, наблюдая за этим с скомканным лицом. — Да уж… — пробормотал он, потирая затылок. — В порядке. Только… если будет неудобно… Для человека, который вырос, считайте, в тепличных условиях — такая кровать не подходила под понятие «удобно». Скудный, дряхлый сундук, в который даже самые нелюбимые вещи стрёмно складывать — он сломается и вещи с собой заберёт в вечный вещный рай, был наполнен просто брошенным одеяном. Какие ужасы оно пережило даже героям хорроров страшно. И это мы ещё не говорим про… — Ита-а-а-ак. Раз уж с этим разобрались… — воскликнула девушка звонко хлопнув в ладони, после чего указала на свёрток (про который сам Арик успел забыть) кончиком пальца. — С днём рождения твоего кота, я полагаю? Арик почувствовал, как комок подкатывает к горлу.

△▼△▼△▼△▼△▼△▼△▼△▼△▼△

Дверь в квартиру скрипнула. Арик поднял голову от монитора, зажмурившись от света в прихожей. Было уже за полночь. Он уже успел и позабыть, что остался дома наедине с собой. Свет был жёлтым и тёплым, падая из прихожей в тёмную комнату. Они стояли в дверном проёме, застывшие, как две фигуры из другого, более яркого мира. Отец, обычно такой собранный и немного отстранённый, сейчас держался за косяк, раздражая глаз редкой, растерянной улыбкой. Но главным был взгляд матери. В её глазах, обычно озабоченных счетами и работой, горел сейчас такой чистый, ничем не замутнённый восторг, что это было почти больно смотреть. Она держала на руках завёрнутое полотенце, будто младенца запеленали в шаурму. И прижимала она его к груди с нежностью, с какой держат самое дорогое. Полотенце шевелилось. — …та женщина сказала, что он родился прямо в то время, как мы его забрали. — донёсся до Арика обрывок её фразы, наверно обращённый к нему. Её улыбка стала ещё шире, растянувшись до ушей. — Вот же повезло, да? Прямо в один день. Она осторожно, как с хрустальной вазой, развернула угол полотенца. Из складок выглянула крошечная мордочка с прижатыми ушами и огромными, испуганными жёлтыми глазами. Котёнок был маленьким милым комочком. Отец неловко почесал затылок. — …ну, думали, тебе… чё-то там нужно. Чтобы не скучно было. А то ты всё в своей комна… — Он не договорил. Мать мягко толкнула его локтем, не отрывая взгляда от котёнка. — Мы ему даже имени ещё не дали. Может, у тебя есть варианты? Мир в тот момент сжался до размера дверного проёма, до трёх фигур в нём и этого крошечного существа на руках у матери. Парень видел, как лицо матери буквально светилось изнутри этим счастьем. Видел непривычную мягкость в глазах отца. Вряд-ли он бы хотя бы раз в своей последующей жизни увидел бы такую картину. Всё его естество, всё отстранённое раздражение подростка, запертого в себе, столкнулось с этим немым вопросом. Он должен был что-то сказать. А какая должна быть естественная реакция? Внутри всё замерло, а снаружи время текло, и промедление уже становилось ответом. Материнская улыбка начала чуть дрогнуть по краям, отец отвёл взгляд, снова становясь строгим. И тогда он открыл рот, чтобы наконец сказать… — Ну всё, понос экспозиции закончился. — Голос юноши прозвучал хрипло и резко, словно он перерезал горло той самой памяти. Он моргнул, снова увидев перед собой полумрак чужой комнаты и Зефирку, смотрящую на него с недоумением. — …Что? — спросила она. — Ничего. — отмахнулся он, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Просто… вспомнил кое-что неважное. Тишина в комнате повисла густая, нарушаемая лишь мерцающим треском свечи. Арик сидел за небольшим столиком, сгорбившись, его взгляд был прикован к пламени, которое отражалось в его глазах двумя крошечными, дрожащими огоньками. Зефирка сидела напротив, поджав ноги под себя. Полумрак поглощал стены, мебель, делая островок света вокруг стола единственным местом, которое имело значение. В центре этого островка, на тарелке, стоял торт. Небольшой квадратик простого бисквита, щедро, до белизны, посыпанный сахарной пудрой. Прозвучит странно, но его стойкость достойна восхищения. Его протащили через пол города, зажав под мышкой. После этого он минимум должен был превратится в сладкие крошки, а пудра рассыпаться на всё вокруг. Но нет - пудра держалась, а сам торт выглядел абсолютно нетронутым. Ну и ещё… Один из главных и узнаваемых атрибутов праздничного торта - свеча воткнута именно в торт, а не стоит рядом отдельно. Тут всё просто. Логика подсказывает, что сочетание выпечки с плавленым воском - не совсем хорошая. Но в любом случае, неважно где находится свеча. Она всегда сохраняет свою магию, независимо от местоположения. — Обычно именно именинник должен задувать свечу и загадывать желание… — произнёс юноша, и его голос прозвучал плоским, усталым от нахлынувшей грусти. Зефирка молча наблюдала за ним. Потом, осторожно, будто боясь спугнуть, положила свою ладонь ему на плечо. — Мне кажется, даже несмотря на расстояние… Он и сам желает поскорее вернуться к тебе. Очень сильно желает. Поэтому… Может, стоит всё же загадать желание? Не за него, а для него. Он медленно выдохнул. Напряжение в плечах под её ладонью начало понемногу растворяться. — Ладно, тогда… Тогда получается, я должен загадать желание за нас обоих. Он наклонился к свече. Глаза его были закрыты. Внутри не было никакой пафосного и эпичного монолога. Была лишь одна, простая, отчаянная мысль, направленная в пустоту, туда, где сейчас мог находиться Марти. Вернись. Арик открыл глаза и задул свечу. Тонкая струйка дыма поплыла в темноту, унося с собой это слово. — С Днём Рождения, Марти. — добавил он в пустоту, и слова эти повисли всё в той же темноте. Это был самый худший день рождения в его жизни.