Глава 13: Каменное лицо

За окном резиденции сгущались сумерки. Прохладный вечерний ветер гулял по улицам Конохи, шелестя листвой. Но в кабинете Хокаге атмосфера была куда холоднее, чем на улице. В комнате горела лишь одна настольная лампа, выхватывая из полумрака две фигуры. Наруто Узумаки стоял у своего стола, но на его лице не было привычной солнечной улыбки. Он выглядел уставшим и предельно серьезным. Напротив него, словно неотъемлемая часть тени этого кабинета, стоял Саске Учиха. Наруто протянул товарищу плотный, запечатанный свиток. Его голос звучал глухо и твердо, без лишних эмоций: — Здесь вся известная информация, которую смогли добыть наши разведчики, — произнес Седьмой, глядя прямо в глаза другу. — Это досье на организацию, о которой мы говорили. Они специализируются на подделке государственных документов высокого уровня... и на продаже детей с редкими Кеккей Генкай на черных рынках. Саске, сохраняя свое привычное, ледяное спокойствие, даже не моргнул. Он коротким, плавным движением перехватил свиток своей единственной правой рукой. Бумага на мгновение блеснула в свете лампы, прежде чем исчезнуть в складках его дорожного плаща, скрытая за спиной. — Я понял, — коротко отозвался Учиха. В его голосе не было эмоций, только холодное спокойствие. Наруто отвел взгляд, чувствуя неприятный укол вины. Ему было тяжело снова разлучать семью друга, зная, как редко они видятся и как сильно Саске нужен дома. — Извини, что тебе снова приходится уходить на долгие годы... — с виноватой, немного натянутой улыбкой произнес Наруто, привычным жестом неловко почесывая затылок и стараясь скрыть волнение за маской беззаботности. — Сакура-чан, наверное, совсем не обрадуется, да и... Но Саске бесцеремонно перебил его. Он лишь коротко, едва слышно выдохнул через нос, всем своим видом показывая, что ему не нужны пустые сантименты. Его единственный видимый глаз внимательно, словно сканируя, уставился на Хокаге. Учиха слишком хорошо знал своего друга, чтобы не заметить фальшь. — Ты какой-то сам не свой, Наруто, — прямо бросил он, его голос звучал ровно, но требовательно. — Что-то случилось? Наруто лишь коротко, безнадежно махнул рукой, отгоняя свои же жалкие попытки перевести тему. Он тяжело опустился в кресло, которое скрипнуло, словно принимая на себя не только вес Хокаге, но и весь груз его вины. Скрывать что-то от Саске было действительно бессмысленно. Эти глаза видели истину сквозь любую маску, а интуиция Учихи, отточенная годами скитаний, безошибочно улавливала малейшую фальшь. К тому же, Наруто прекрасно помнил их историю: команда «Така», охота за Восьмихвостым, война... Карин была не просто чужой куноичи, она была частью того прошлого, которое сформировало Саске. Они прошли через многое вместе с Суйгецу и Джуго, и Наруто знал, что для Саске это имя не пустой звук. Наруто потер лицо ладонями, собираясь с мыслями, и наконец произнес, глядя в одну точку на столе: — Карин погибла... Тишина в кабинете стала осязаемой. — Она была не одна. Она была с сыном. К счастью, мальчика, Акито, удалось спасти. Анбу подоспели вовремя, но Карин... её уже было не вернуть. Наруто сжал кулаки так, что кожа на костяшках побелела. Он поднял на друга взгляд, полный боли и сомнений. — Но я всё ещё не могу найти себе места, Саске. Кажется, что сколько бы я ни работал, я всё равно делаю недостаточно... Я обещал защищать всех, но это получается плохо… Обычно невозмутимый, словно скала, Саске изменился в лице. Маска ледяного спокойствия, которую он носил годами, дала трещину. В его единственном видимом глазу промелькнул неподдельный шок, смешанный с тревогой. Он сделал резкий шаг к столу, и его голос прозвучал неожиданно громко и требовательно, эхом отскочив от стен кабинета: — А что с детьми? Они в порядке?! Наруто, опешив от такого напора и никогда не видя друга таким взволнованным из-за чужих людей, рефлекторно вскинул руки перед собой, успокаивающе покачивая ладонями: — Эй, тише, тише, всё нормально! Они живы. Он тяжело вздохнул, опуская руки, и его лицо снова помрачнело. — Они в порядке, по крайней мере, физически. Хану я забрал к себе, она сейчас живёт с Хинатой и детьми, привыкает понемногу... — Наруто на секунду замялся, отводя взгляд. — Но вот с Акито пришлось туго. Хокаге сцепил пальцы в замок, и его голос стал глуше, наполняясь бессильной злостью: — Советники настояли на том, чтобы поместить его в специализированный детский дом №2. Они аргументировали это тем, что мальчик может быть потенциально опасен для деревни и нуждается в строгом надзоре. Ведь... — Наруто поднял тяжелый взгляд на Саске, — он убил нападавшего. Восьмилетний ребенок убил взрослого шиноби. Совет и даже Дайме Страны Огня утвердили это решение. Я пытался спорить, но ничего не смог противопоставить их «протоколу безопасности». Саске застыл. Он был поражен. Он не проронил ни слова, но внутри него бушевал ураган. Информация укладывалась в голове тяжелыми кирпичами: Карин мертва, дочь у Наруто, а сын... Мальчик проявил жестокость, несвойственную ребенку, и теперь заперт в месте, которое больше напоминает тюрьму. Он пытался сопоставить факты, и картина, вырисовывающаяся перед ним, становилась всё более тревожной. Саске медленно, опустился в кресло напротив стола Наруто. Его взгляд уперся в пол, а плечи, обычно расправленные и напряженные, бессильно опустились. Тяжелое, вязкое молчание нависло над кабинетом, заглушая даже шум ветра за окном. Наруто в недоумении наблюдал за другом. Он хмурился, не понимая, почему судьба далекой знакомой и чужих детей вызвала такой бурный, почти болезненный отклик в душе всегда хладнокровного и отстраненного Учихи. Минуты текли мучительно медленно. И вдруг тишину разорвали слова — тихие, но оглушительные, словно гром среди ясного неба. Саске произнес это почти спокойно, с пугающей обреченностью, словно наконец сбрасывая с плеч невидимый, но невыносимый груз. Это прозвучало не как факт, а как исповедь: — Это мои дети... Хана и Акито... Наруто застыл. Его мозг на секунду просто отказался обрабатывать эту информацию. Смысл сказанного завис в воздухе. Сначала Хокаге дернулся, открыв рот, чтобы переспросить, нервно усмехнуться: «Что? Мне послышалось? Ты шутишь?». Но он промолчал. Слова застряли в горле сухим комом. Он смотрел на поникшую фигуру друга, на его сжатую в кулак единственную руку, и страшное осознание начало просачиваться в сознание. Его голубые глаза медленно, неумолимо расширялись, становясь размером с пять копеек. Весь мир Наруто в этот миг пошатнулся. Сакура. Сарада. Карин. Дети. Всё смешалось в одну безумную картину, и Наруто сидел, парализованный шоком, не в силах даже выдохнуть. Словно физически ощущая роящиеся в голове друга вопросы, Саске продолжил. Его голос звучал ровно, почти монотонно, но в этой сухости скрывалась глубокая, застарелая печаль. — Девять лет назад... — начал он, глядя куда-то сквозь стену. — Я был на миссии за пределами Страны Огня. Чтобы найти новую информацию я зашел в бар в одной глухой деревушке. И случайно встретил там Карин. Саске рассказал всё. Без лишних красок, только сухие факты, из которых складывалась картина той ночи. Это не было историей великой любви, скорее — моментом слабости двух одиноких людей, связанных общим прошлым и шрамами войны. Он рассказал о той ночи, о том, как ушел утром, не зная о последствиях. Рассказал, как случайно спустя долгие годы нашел в деревне их — своих детей, о существовании которых даже не подозревал. Наруто слушал молча, боясь пошевелиться. Шок сковал его. Образ Саске, верного мужа и отца Сарады, трещал по швам, уступая место образу человека, которого настигли тени прошлого. Когда рассказ подошел к концу, Саске замолчал на мгновение, собираясь с силами для самого главного вывода. — Я чувствую, что должен... что я нужен им. Как минимум сейчас, — тихо, почти шепотом произнес он, сжимая подлокотник кресла. — Я уверен, Наруто, что кто-то из них, или даже оба, пробудили Шаринган. Особенно Акитт... Саске поднял на Хокаге свой единственный видимый глаз, в котором читалась глухая вина. — Эти глаза прокляты, Наруто. Ты знаешь это не хуже меня. Они приносят лишь боль, ненависть и страдания. Это проклятие нашей крови, от которого не убежать. Он опустил голову, и его черные волосы скрыли лицо. — Но я чувствую себя лишним. Будто я не имею права быть рядом. Не сейчас. Не спустя такое огромное время, когда их мать мертва. Я чувствую себя... опоздавшим. Словно я чужой, который пытается ворваться в их разрушенный мир, когда уже ничего нельзя исправить. Саске замолчал, и эта тишина была громче любого крика. Наруто смотрел на друга и видел перед собой не великого шиноби, а потерянного человека, раздавленного виной. Наруто молчал. За все годы своей бурной жизни, наполненной битвами, смертями и политическими интригами, с подобной ситуацией он сталкивался впервые. Он побеждал сильнейших и объединял нации, но сейчас, глядя на поникшего друга, он чувствовал абсолютную беспомощность. Ему казалось, что нет таких слов или техник, которые могли бы помочь Саске или облегчить его ношу. Спустя минуту тяжелой тишины, Наруто всё же решился задать вопрос, который вертелся на языке с самой первой секунды: — А... а Сакура знает? Кто-то вообще в курсе? Саске ответил мгновенно, без тени колебаний, словно уже тысячу раз прокручивал этот диалог в голове: — Не знает. Я думаю, что никто не знает. Пока что. Он сделал паузу, глядя на свою руку. — Акито... он слишком похож на меня. Черты лица, волосы, характер. Я думаю, это лишь вопрос времени, когда всё вскроется. Такое сходство невозможно игнорировать вечно. Наруто тяжело вздохнул, принимая информацию. Он сложил руки на столе, сцепив пальцы, и задумчиво нахмурился. — Если кто-то из них и пробудил Шаринган, — медленно произнес он, взвешивая каждое слово, — то я думаю, что они могли догадаться, кто их отец. Сейчас не так много вариантов. Хокаге ненадолго замолчал, вспоминая последние дни жизни Ханы в его доме. — Насколько мне известно из моих личных наблюдений, это точно не Хана. Учитывая эту новую «информацию», я не замечал в Хане чего-то... «нестандартного». Ни всплесков странной чакры, ни изменений в глазах. Саске лишь коротко, сухо кивнул, понимая, что именно имеет в виду Наруто. Саске медленно, с усилием поднялся с кресла. Маска невозмутимости возвращалась на его лицо, словно броня. Внутри он уже корил себя за эту вспышку, за лишнюю эмоциональность, которую позволил себе проявить. Он стоял, раздумывая о нынешнем, таком разном положении Ханы и Акито. Чувство вины жгло, и он попытался компенсировать своё отсутствие единственным практическим способом, который пришел в голову. Саске посмотрел на Наруто своим тяжелым, серьезным взглядом: — Если нужны деньги для обеспечения Ханы, то... Наруто не дал ему закончить. Он резко выставил ладонь вперед, перебивая друга, и его голос прозвучал тепло, но твердо, не допуская возражений: — Не переживай, Саске. Мне не нужны деньги. С этим всё хорошо. Она часть семьи, так что забудь об этом. Саске замер на секунду, глядя на Хокаге. В этом отказе было больше поддержки, чем в тысяче слов утешения. Он лишь коротко, благодарно кивнул и, развернувшись, направился к выходу. Его плащ взметнулся черным крылом. Уже у двери он взялся за ручку, но на мгновение замер, не оборачиваясь. Голос его снова стал сухим и деловым, как у командира на миссии: — Я выдвинусь сегодня. Все отчеты, как и всегда, буду присылать через ястреба. Наруто молча кивнул, глядя в спину уходящему другу. Дверь кабинета закрылась, отрезая полосу света из коридора. Саске ушел, растворившись в ночи, оставив Наруто наедине с тяжелой тайной один на один. Саске покинул здание резиденции, оказавшись на прохладной вечерней улице. Он не стал тратить время на ходьбу. Воздух вокруг него слегка исказился, закручиваясь в вихрь листьев, и фигура Учихи исчезла в технике Шуншина, оставив после себя лишь легкое колебание ветра. В следующее мгновение он уже материализовался перед мрачным периметром специализированного учреждения. Высокий бетонный забор и колючая проволока выглядели в темноте зловеще, напоминая тюрьму для особо опасных преступников, а не детский дом. Саске спокойно, не таясь, подошел к главной железной двери. Он не стал ждать или искать звонок, а просто нанес короткий, гулкий удар кулаком по металлу. Сверху тут же ожила камера наблюдения. Объектив с тихим жужжанием повернулся, и линза выдвинулась, наводя резкий зум прямо на лицо незваного гостя. Механизм замер на секунду, словно переваривая информацию, а затем за дверью послышалась какая-то суета. В отличие от долгого ожидания Акито, в этот раз тяжелые механизмы замков сработали с невероятной скоростью. Лязг засовов слился в единый грохот, и массивная дверь распахнулась. На пороге стоял дежурный чунин. Его лицо было бледным, а глаза широко раскрыты. В мире шиноби не было человека, который не знал бы в лицо «Тень Хокаге». Один его вид внушал трепет и страх. Охранник сглотнул, нервно переступая с ноги на ногу, и, заикаясь, выдавил: — З... здравствуйте, Учиха-сама... Ч-что вас привело сюда в такой час? Саске смотрел на него сверху вниз своим фирменным, нечитаемым взглядом, от которого у чунина по спине побежали мурашки. — Хочу встретиться с управляющим этого места, — ровно и холодно произнес он. Это была не просьба, а утверждение факта. Чунин лихорадочно соображал. В голове билась мысль о строгом приказе директора: «Никаких посетителей, особенно на ночь глядя». Но перед ним стоял живой кошмар врагов Конохи и правая рука Хокаге. Отказать такому человеку было равносильно подписанию смертного приговора. — Д... да, конечно, проходите, — затараторил охранник, поспешно отступая в сторону и открывая проход шире. — Кабинет директора находится на третьем этаже, справа по коридору. Вы сразу заметите дверь, она отличается от остальных. В-вас нужно проводить? — Нет, — коротко, как удар кнута, бросил Саске. Он прошёл мимо опешившего охранника, пересёк пустой двор и уверенно направился к главному входу. Открыв массивную дверь здания, он вошёл в холл. Дежурные у стойки охраны, увидев, кто именно вошел в их обитель, замерли. Их глаза расширились, а разговоры мгновенно стихли. Саске прошёл мимо них, даже не удостоив взглядом, словно они были лишь предметами интерьера, и направился к лестнице. Поднимаясь вверх, он хранил абсолютное молчание. Но, оказавшись на лестничной площадке второго этажа, Саске внезапно замер. Он медленно развернулся, и его взгляд упёрся в тёмный, длинный коридор, уходящий вглубь этажа. Там, среди десятков пустых и холодных отголосков, он отчетливо ощутил знакомую сигнатуру. Чакра Акито. Она была там, в конце этого коридора — приглушённая. Саске стоял неподвижно несколько секунд, глядя в темноту коридора, где за одной из железных дверей сидел его сын. Усилием воли он отвернулся от коридора и продолжил подниматься на третий этаж, к кабинету того, кто отвечал за содержание Акито. Саске без стука распахнул тяжелую дверь из красного дерева, впуская в прокуренный кабинет немного свежего воздуха из коридора. За столом разворачивалась интересная картина. Директор, забыв обо всем на свете, предавался чревоугодию. Перед ним стояло огромное блюдо, заваленное горой жареных куриных окорочков, с которых буквально капало масло, и картофелем, утопающим в густом, жирном сырном соусе. Мужчина держал в обеих руках по куску мяса, жадно вгрызаясь в них и пачкая лицо жиром и специями. Услышав скрип двери, он даже не повернул головы, лишь нахмурил брови, продолжая жевать с набитым ртом. — Кто заходит ко мне не постуч... — начал он грозно, брызгая крошками, но, лениво повернув голову к входу, осекся. Слова застряли у него в глотке. Глаза директора полезли на лоб, лицо мгновенно побагровело, а затем побелело. Он судорожно вдохнул, поперхнулся куском курицы и закашлялся, хватаясь жирными пальцами за горло. Перед ним стоял Саске Учиха. Тот самый человек, чьим именем пугали вражеских шиноби. Директор вскочил со своего скрипящего кресла с такой прытью, на которую, казалось, его грузное тело было неспособно. Он начал суетливо, панически вытирать лоснящиеся от жира руки прямо о свой дорогой, трещащий по швам пиджак, оставляя на ткани масляные разводы. — Кхм... кхе... — он с трудом проглотил еду, пытаясь натянуть на лицо подобострастную, заискивающую улыбку, которая выглядела жалко на фоне его перепачканного соусом рта. — Д-добрый вечер! Какая честь... Что вас привело сюда, Учиха-сан? Саске не ответил. Он даже не моргнул. Он просто медленно, бесшумно двинулся к столу, не сводя с него тяжелого, давящего взгляда. Саске подошёл вплотную к столу, игнорируя запах еды и табака. Он плавным движением извлек из складок плаща небольшой свиток и раскатал его на единственном чистом участке столешницы. Бумага была испещрена сложными формулами фуиндзюцу. Учиха приложил ладонь к центру печати и пустил немного чакры. С тихим хлопком взвилось небольшое облачко белого дыма, и когда оно рассеялось, на свитке лежал туго набитый, увесистый тканевый мешок. Саске взял его и с тяжелым звоном, от которого у директора загорелись глаза, переставил ближе к толстяку. — Здесь средства, которых хватит на несколько лет, — произнес он ровным, деловым тоном. — Каждый месяц выделяй небольшую сумму и выдавай её на руки Акито Узумаки. Директор, загипнотизированный видом пухлого мешка, сначала заторможенно моргнул. Фамилия «Узумаки» сбила его с толку — он лихорадочно перебирал в памяти списки детей, пытаясь сопоставить этого «важного» мальчика с тем оборванцем, которого привели сегодня. Но звон монет заглушил все вопросы. — О, безусловно! — расплылся он в улыбке, уже протягивая свои жирные руки к мешку. — Мы позаботимся о... Договорить он не успел. Воздух в кабинете внезапно стал тяжелым, как свинец. Температура, казалось, упала на десяток градусов за долю секунды. Саске выпустил лишь малую часть своей Ки — Жажды Убийства, — но для гражданского этого было достаточно, чтобы сердце пропустило удар. Директор замер с протянутыми руками. Его парализовало первобытным ужасом. Ему показалось, что за спиной Учихи возникла гигантская тень, готовая разорвать его на куски. — Если хоть один рё исчезнет из этого мешка не по назначению, — голос Саске стал тихим, но пробирал до костей, — ты будешь отвечать лично передо мной. Взгляд единственного глаза — впился в душу директора. Он побелел, став похожим на мертвеца. Он хотел что-то сказать, оправдаться, заверить в своей честности, но челюсть лишь мелко тряслась, не в силах выдать ни звука. Он лишь часто, судорожно закивал, покрываясь холодным потом. Убедившись, что послание дошло, Саске мгновенно убрал давление. Он развернулся, взметнув полами плаща, и вышел из кабинета, оставив директора наедине с мешком денег и мокрым от страха костюмом. *** Тем временем в доме Седьмого Хокаге, в теплой и уютной гостиной, разворачивалась картина, достойная финала битвы шиноби — правда, комического масштаба. — ТЫ НАДОЕЛ УЖЕ РАСКИДЫВАТЬ СВОИ ГРЯЗНЫЕ ВЕЩИ ПО ВСЕМУ ДОМУ! — голос Ханы гремел на весь дом, заставляя вибрировать стекла в рамах. В центре комнаты стояла разъяренная девочка. Её красные волосы, казалось, встали дыбом от гнева. Одной рукой она мертвой хваткой вцепилась в воротник футболки Боруто. Сын Хокаге, обычно бойкий и дерзкий, сейчас напоминал ватную игрушку. Его лицо было бледным, глаза превратились в белые круги, а душа, казалось, пыталась покинуть тело через пятки. Хана с нечеловеческой для её возраста силой трясла его туда-сюда, как нашкодившего котенка. Голова Боруто моталась в такт рывкам, он пытался что-то промямлить в свое оправдание, но из горла вылетали только нечленораздельные звуки: «Бл-л-э-э...». — Я тебе не домработница! — рявкнула Хана и, резко развернувшись вокруг своей оси, раскрутила несчастного Боруто. Отпустив воротник, она отправила его в полет. Боруто пролетел пару метров и с глухим звуком «БДЫЩ!» впечатался в стену, на секунду прилипнув к ней, как плакат. Затем он медленно, со скрипом, сполз вниз по обоям, оставив за собой невидимый след поражения, и распластался на полу, дергая ногой в конвульсиях. Хана, довольная результатом воспитательной работы, пафосно выдохнула, сдувая упавшую на глаза челку. Она демонстративно похлопала в ладоши, отряхивая их друг об друга, словно только что вынесла мусор. — Дело сделано, — читалось в её позе. В дальнем углу комнаты, стараясь не привлекать к себе внимания разбушевавшейся фурии, стояли Хината и Химавари. Хината, наблюдая за тем, как «отчитывают» её сына, не могла сдержать улыбки. Она прикрыла рот ладонью, и её плечи подрагивали от тихого, мелодичного смеха. Эта сцена напомнила ей рассказы Наруто о Кушине — похоже, в доме появилась девочка с таким же огненным характером. Маленькая Химавари же смотрела на Хану с восхищением, переводя взгляд с поверженного брата на его «мучительницу». *** В камере №17 сгустилась ночная тьма, разбавляемая лишь тусклым лунным светом. Акито сидел на краю своей жесткой кровати. Он был еще мал, поэтому его ноги не доставали до холодного бетонного пола и мерно, маятникообразно покачивались в воздухе. Руками он уперся в тонкий матрас по бокам от себя, вцепившись пальцами в дешевую ткань и чувствуя под ней твердые пружины. Его взгляд, немигающий и глубокий, был устремлен в узкое решетчатое окно. Там, в вышине, сияла полная луна, бесстрастно освещая спящую деревню. Из окна открывался отличный вид на знаменитую скалу Хокаге. Каменные лики, высеченные в горе, казались наблюдателями, следящими за всем, что происходит внизу. Акито медленно скользил взглядом по их чертам, слева направо. Первый, Второй, Третий... Он рассматривал их, пытаясь найти в этих каменных гигантах ответ на вопрос, почему справедливость в этом мире работает так избирательно. Наруто, Седьмой, был последним в этом ряду. Мысли стали тяжелыми, и Акито мотнул головой, отгоняя их. Он перевел пустой взгляд на маленький столик у стены. Там стоял металлический поднос, который час назад с лязгом просунули через специальную откидную дверцу — «кормушку». Ужин был под стать месту: серая, уже остывшая каша и кусок черствого хлеба. Акито съел лишь половину, механически проглотив несколько ложек, просто чтобы заглушить урчание в животе. Аппетита не было. Еда казалась безвкусной, как и этот серый бетон вокруг. Внезапно Акито замер, перестав качать ногами. По его спине пробежал холодок, но не от сквозняка. Внутри головы, словно вспышка на радаре, возникло странное, доселе незнакомое ощущение. Он отчетливо почувствовал чужое присутствие. Это не было ни звуком, ни запахом — это было ощущение сгустка энергии, тепла живого человека, который находился еще в нескольких метрах за толстой стеной, в коридоре. Это новое чувство, пугало своей четкостью. Он "видел" этот сгусток, приближающийся именно к его камере. Спустя пару секунд реальность подтвердила его странное предчувствие. Тишину коридора нарушили тяжелые, гулкие шаги армейских ботинок по бетону. Они остановились прямо у его двери. Раздался громкий, властный удар кулаком по металлу, заставивший Акито вздрогнуть. С резким скрежетом откинулась заслонка «кормушки» — небольшого окошка в середине двери. — Поднос, — раздался из коридора голос охранника, звучащий так же холодно и безжизненно, как и железная дверь. Акито поспешно спрыгнул с кровати. Босые ноги шлепнули по ледяному полу. Он подбежал к столу, схватил железный поднос двумя руками, стараясь держать равновесие, чтобы остатки еды и приборы не упали. Подойдя к двери, он понял, что окошко расположено слишком высоко для него. Мальчику пришлось встать на цыпочки, вытягиваясь всем телом, чтобы дотянуться и положить поднос на откинутую дверцу. Человек по ту сторону грубо дернул поднос на себя, забирая посуду. Акито уже хотел опуститься на пятки и отойти, как вдруг рука охранника снова показалась в проеме. В камеру влетел плотный бумажный конверт, который с тихим шелестом упал на бетонный пол у ног мальчика. — Ежемесячное пособие, — коротко бросил охранник. С громким металлическим лязгом кормушка захлопнулась, и звук шагов начал удаляться, оставляя Акито в тишине наедине с белым конвертом. Акито застыл, глядя на белый бумажный квадрат на сером бетоне. Брови поползли вверх — в этом месте, где экономили даже на еде, конверт выглядел чужеродным предметом. Осторожно, словно боясь, что бумага может взорваться, он нагнулся и поднял конверт. Он был неожиданно плотным. Дрожащими пальцами мальчик надорвал край и заглянул внутрь. Глаза Акито округлились. Он поспешно вытащил содержимое. В его маленьких ладонях оказались хрустящие, новенькие купюры. — Раз, два... пять... десять... — шептал он одними губами, пересчитывая деньги. Десять тысяч рё. Акито ошарашенно уставился на веер банкнот. Для ребенка, это было целое состояние. Сумма казалась астрономической. На эти деньги можно было не просто питаться целый месяц, но покупать вкусную, настоящую еду, а не эту тюремную баланду. Ещё бы и осталось на что-то. Но вместо радости его тут же окатило холодной волной паники. «Они ошиблись?» — пронеслась паническая мысль. — «Перепутали камеру? Или это проверка? Если они узнают, что я взял чужие деньги, меня накажут?» Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Он не верил в щедрость такого места. Сердце заколотилось где-то в горле. Акито судорожно оглянулся на дверь, ожидая, что она вот-вот распахнется и охранник потребует деньги назад. Медлить было нельзя. Сжав купюры в кулак, он на цыпочках, но очень быстро метнулся к покосившемуся шкафу. Распахнув дверцу, он нащупал свой подсумок шиноби. Дрожащими руками он расстегнул его и засунул деньги на самое дно, под холодную сталь кунаев и сюрикенов. Закрыв подсумок и забросав его сверху одеждой, он захлопнул шкаф и прижался к нему спиной, тяжело дыша, словно только что совершил преступление. Тайна грела карман, но холодила душу. Акито снова забрался на кровать, подтянув колени к груди, пытаясь сохранить тепло под тонким, колючим одеялом. Сон не шел. Хотя тело ныло от усталости, разум продолжал лихорадочно работать. В голове крутилась одна мысль: завтрашний день. Ему нужно было встать ни свет ни заря. Этот проклятый спецприемник находился на самом отшибе, в глуши. До Академии быстрым шагом идти не меньше часа. А значит, подъем должен быть еще до рассвета, чтобы успеть в академию. Но пугала не дорога. Пугало само возвращение. Его не было почти месяц. В мире шиноби слухи распространяются быстрее ветра. Акито лежал и с ужасом представлял, как он войдет в класс. Знают ли они? Знают ли, почему его не было? Знают ли, что его матери больше нет? Или, что ещё хуже... знают ли они, что он теперь живет за колючей проволокой? В воображении всплывали косые взгляды, шепотки за спиной, пальцы, указывающие на него. Ком в горле стал невыносимым. Он перевернулся на другой бок, заставив старые пружины жалобно взвизгнуть. «Хватит», — мысленно приказал он сам себе. — «Думать об этом бессмысленно. Что будет, то будет». Усилием воли он отогнал мрачные образы, заставляя себя сосредоточиться на темноте комнаты. Постепенно усталость взяла свое. Веки налились тяжестью, дыхание выровнялось, и Акито провалился в тяжелый сон. *** Первые лучи солнца едва коснулись ржавых прутьев на окне, когда Акито открыл глаза. Привычка просыпаться рано, выработанная за последние годы, сработала и здесь. Он сел на жесткой кровати, чувствуя, как затекди мышцы от неудобной позы: тонкий, продавленный матрас практически не скрывал впивающиеся в спину металлические пружины. Слегка потянувшись до хруста в позвоночнике, он встал босыми ногами на ледяной бетон и направился в тесную ванную комнату. Акито повернул вентиль крана. Трубы недовольно загудели, и из крана ударила ледяная струя — горячая вода в этом месте подавалась строго по расписанию, и утро в это время не входило. Он плеснул воду в лицо, обжигая кожу холодом, чтобы окончательно прогнать сон и некоторые мысли. Подняв голову, он взглянул в зеркало. Оно было разбито — паутина трещин искажала отражение, разделяя лицо смотрящего на осколки. Из зазеркалья на него смотрел бледный мальчик с всклокоченными, черными как вороново крыло волосами — точной копией волос того человека, которого он теперь презирал. В таком виде идти в Академию было нельзя. Акито взял с раковины кусок дешевого мыла. Он включил душ, но не стал вставать под него целиком. Вода была ледяной, а тело и так ныло от старых ран и холода камеры. Сняв футболку и оставшись по пояс голым, он низко наклонился над поддоном, подставляя под упругие струи только голову. Ледяная вода обожгла кожу, заставив стиснуть зубы, но Акито не издал ни звука. Он быстро намылил волосы, смыл пену и выключил воду. Вытерев голову полотенцем, он подошел к покосившемуся шкафу. Достав свою привычную черную футболку, Акито замер. В его руках, на темной ткани, ярко выделялся алый водоворот — герб клана Узумаки. Он не стал надевать её сразу. Акито медленно провел пальцем по символу. Клан его матери. Клан, славившийся невероятной жизненной силой. Сейчас этот герб был для него не просто одеждой, а единственной связью с той, кого он потерял, и щитом от той темной, ненавистной крови Учиха, что текла в его жилах. Тяжело вздохнув, он натянул футболку через голову. Красная спираль легла на спину, словно знак отличия, который он был обязан нести с гордостью. Акито натянул чёрные шорты и привычным, отработанным движением закрепил на правой ноге подсумок с оружием. Формально детям запрещалось разгуливать с боевым снаряжением вне полигонов, но в его случае на это закрывали глаза, учитывая его статус ученика Академии. Затем он надел стандартные сандалии шиноби и натянул на руки чёрные нарукавники. Плотная ткань скрыла под собой старые шрамы и следы ожогов — последствия его жестоких, изнурительных тренировок, которые он предпочитал прятать от посторонних глаз, не желая показывать свои слабости. Подойдя к шаткому столу, он подхватил свой рюкзак, в котором лежали учебники. Закинув лямку на плечо, Акито вышел из камеры в темный коридор. Он притянул тяжёлую железную створку от себя и вставил ключ в скважину. Замок, как и вчера, поддавался с трудом. Ему пришлось приложить усилие, навалившись на дверь плечом, чтобы проржавевший механизм наконец провернулся и с неохотным, визгливым скрежетом запер его пристанище. Акито начал спуск по лестнице. На удивление, в коридорах стояла мертвая тишина — ни криков, ни стонов, ни лязга металла, лишь эхо его собственных шагов отскакивало от облупленных стен. На первом этаже, за укрепленной стойкой, дежурили охранники. Они уже были осведомлены о его особом положении. Никто не преградил ему путь, но их взгляды — липкие, тяжелые и настороженные — провожали его спину до самого выхода. Акито чувствовал их кожей, но даже не повел плечом, продолжая смотреть прямо перед собой. Толкнув массивные входные двери, он вышел из затхлого полумрака здания на утренний воздух. Впереди лежал серый плац, залитый потрескавшимся бетоном. Акито пересек пустой двор и подошел к главной железной двери в периметре забора. На посту стоял тот самый чунин, который вчера чуть не поседел от встречи с Саске. Увидев приближающегося мальчика, он на пару секунд замер, вглядываясь в его лицо. Затем, молча и стараясь не встречаться с Акито глазами, он загремел ключами. Тяжелый замок поддался с протяжным, ржавым скрежетом. Акито шагнул за периметр. За спиной тут же лязгнул засов, отрезая его от тюрьмы — до вечера. Перед ним лежала единственная грунтовая дорога, серой лентой уходящая через пустырь в сторону Конохи. Вокруг не было ни души, только ветер гулял по пожухлой траве. Поправив лямку рюкзака, Акито двинулся вперед, направляясь в Академию. *** Тем временем у ворот Академии кипела утренняя жизнь. Хана и Боруто, вместе проделавшие путь от дома Хокаге, уже подходили к главному входу. Но внезапно, всего в паре метров от ворот, Хана резко затормозила, словно наткнулась на невидимую стену. Боруто, по инерции сделавший еще пару шагов, удивлённо обернулся. Он заметил, как изменилось лицо его новой соседки: беззаботность исчезла, уступив место тревоге. Хана нервно оглядывалась, сканируя толпу учеников. — Эй, ты чего остановилась? — озадаченно спросил он, подходя ближе. — Звонок скоро. Хана не посмотрела на него. Её взгляд метался по сторонам, заглядывая за углы близлежащих зданий и проверяя каждую подходящую к школе дорогу. — Я жду Акито, — ответила она, и в голосе слышалось напряжение. — Он явно не в Академии. Я его там не чувствую. Боруто скорчил смешную гримасу, сведя брови к переносице, словно услышал величайшую глупость в своей жизни. — Чо-о-о? — протянул он скептически. — Как это ты его «чувствуешь»? Хана лишь неопределенно повела плечами, не прекращая свои поиски. Для неё это было так же естественно, как дышать, но объяснять это нормально она не могла. — Не знаю, как объяснить... Но я чувствую его уже давно, — тихо произнесла она, вглядываясь в дальний конец улицы. — Мне даже достаточно одного взгляда, чтобы понять, что он чувствует. А сейчас... его здесь нет. Боруто посмотрел на неё с откровенным сомнением. В его взгляде читалось: «Ну всё, девчонка точно поехала кукухой». Он решил, что стресс последних дней окончательно подкосил её умственные способности, и спорить с сумасшедшей себе дороже. — Ну... ладно, — он пожал плечами, всем видом показывая, что умывает руки. — Дело твоё. Я пойду, не хочу опоздать. Он развернулся и пошел ко входу, оставив её одну. Хана лишь коротко кивнула ему вслед, не сдвинувшись с места. Она осталась стоять у ворот, вглядываясь в каждый угол, из которых должен был прийти её брат. Спустя пару минут томительного ожидания Хана встрепенулась. Внутри, словно натянутая струна, отозвалась знакомая, родная пульсация чакры. Она резко обернулась назад, вглядываясь в пустой угол за зданием. Однако глаза не сразу увидели то, что чувствовало сердце. Прошло еще долгих пять минут, прежде чем за углом показалась фигура. Это был Акито. Он не шел — он бежал, но бежал тяжело, с надрывом, явно на пределе своих детских сил. Заметив Хану, он попытался ускорить шаг, хотя легкие горели огнем. Хана не стала ждать. Сорвавшись с места, она полетела ему навстречу и, не сбавляя скорости, буквально прыгнула на него, обвив руками шею в крепких объятиях. — Ха-а.. — только и смог выдать Акито. От удара у него, и без того измотанного марафоном, буквально выбило дух. Дыхание перекрыло, в глазах на мгновение потемнело. Его ослабевшие ноги подогнулись, и он чудом удержал равновесие, едва не рухнув на асфальт под весом сестры. Ему пришлось сделать несколько неловких шагов назад, чтобы устоять. Хана, наконец, разжала хватку и отступила на шаг. Она смотрела на него, сияя своей фирменной широкой улыбкой, словно солнце вышло из-за туч. — А я уже думала, ты не придешь! — радостно воскликнула она. Акито не мог ответить. Он стоял, слегка согнувшись и уперев руки в колени, жадно глотая воздух и пытаясь унять бешеное сердцебиение. Вокруг них текла академическая жизнь. Мимо проходили ученики: кто-то несся сломя голову, боясь опоздать, кто-то брел со скучающим видом, пиная камешки. Старшеклассники, сверстники — пестрая толпа, занятая своими разговорами. И вдруг из этой толпы вынырнула фигура. Человек, проходя мимо со спины, не сбавил шаг и жестко, казалось намеренно врезался плечом в плечо Акито. Удар был ощутимым — Акито, ещё не восстановивший дыхание, пошатнулся. Акито, с трудом устоял на ногах. Хана тут же нахмурилась, готовая высказать наглецу всё, что о нём думает, но слова застряли у неё в горле, когда они оба разглядели, кто именно так бесцеремонно толкнул Акито. Это был Юки Хьюго. Их одноклассник и признанный гений своего поколения. Он даже не замедлил шаг, продолжая идти с прямой, словно натянутая струна, спиной. Юки выглядел безупречно и холодно. Его длинные, прямые белые волосы, характерные для его клана, струились ниже лопаток, перехваченные на конце простой лентой, но несколько прядей всё равно падали на лицо, обрамляя его аристократически бледную кожу. Его глаза — безжизненно-бледные, лавандового оттенка Бьякуганы — смотрели вперёд с пугающим для восьмилетнего ребенка высокомерием. Он был одет в традиционные одежды клана Хьюго: свободную рубаху кремового цвета с длинными широкими рукавами и тёмно-коричневые штаны, заправленные в стандартные синие сандалии шиноби. На его лице застыла маска скуки и превосходства, словно столкновение с Акито было для него не более чем касанием сухой ветки. Но следом за ним, словно тень, семенила ещё одна фигура. Это была Юна, его сестра-двойняшка. Она разительно отличалась от брата, хотя их черты лица были немного схожи. Если Юки был льдом, то она казалась хрупким снегом. Внешность девочки словно сошла с картинки: у неё были такие же белоснежные волосы, но, в отличие от брата, они были аккуратно подстрижены в каре, заканчиваясь чуть ниже подбородка и мягко обрамляя её круглое, детское лицо. Густая прямая чёлка падала на лоб, акцентируя внимание на её больших, выразительных глазах цвета бледной луны. Юна была одета в тёмно-серую водолазку с высоким горлом, поверх которой было накинуто легкое светлое кимоно, связанное на талии, что делало её похожей на маленькую фарфоровую куклу. Юна, заметив грубость брата, замерла на месте. В её больших, чистых глазах промелькнула паника. Она явно не хотела ссоры, скандала или драки прямо у ворот Академии. Конфликты пугали её. Она резко остановилась и обернулась к пострадавшему. Её пальцы нервно сжали ткань светлого кимоно. — П-прости! — выдохнула она дрожащим, тихим голосом, обращаясь к Акито. Она подняла на него взгляд, и их глаза встретились: его — уставшие, черные как бездна, и её — бледные, лавандовые, полные искреннего сожаления. В этот момент, встретившись с ним взглядом, Юна внезапно смутилась. На её фарфорово-бледных щеках проступил заметный розоватый румянец, делая её ещё больше похожей на испуганную куклу. — Брат не хотел... он просто... — она замялась, не зная, как оправдать его высокомерие, и просто склонила голову. — Извини его, пожалуйста. Хана, которая в этот момент уже набрала в грудь воздуха и сжала кулаки, готовая догнать наглеца Юки и, невзирая на его статус гения, хорошенько врезать ему между глаз, застыла. Искренность и робость Юны подействовали на неё как ведро холодной воды. Хана выдохнула, разжимая кулаки, и её гнев утих, сменившись легким недоумением. Юна, заметив, что буря миновала, поспешно, немного неуклюже поклонилась им обоим в знак примирения. — Простите ещё раз! — пискнула она. И, больше не смея задерживаться, она развернулась и быстро засеменила своими маленькими шажками вслед за удаляющейся фигурой брата, стараясь сократить дистанцию, но боясь подойти слишком близко. Акито медленно поднял руку к плечу, которое задел Юки. Демонстративным, брезгливым движением он отряхнул ткань футболки, словно смахивая невидимую грязь, оставленную чужим прикосновением. Внутри шевельнулось глухое раздражение, но он подавил его. Устраивать конфликт здесь и сейчас было бессмысленно. Он даже не был до конца уверен, сделал ли Юки это специально, чтобы спровоцировать его, или просто был слишком высокомерен, чтобы замечать кого-то на своем пути. Акито перевел спокойный, даже равнодушный взгляд на сестру и коротко бросил: — Пошли. Хана тут же моргнула, сбрасывая с лица остатки воинственности. Хмурое выражение мгновенно исчезло, уступив место её привычной, лучезарной улыбке. Она энергично кивнула и поспешила следом за братом. Тишина между ними продлилась недолго — уже через секунду она снова болтала за двоих, наполняя воздух звонкой трескотней и отгоняя мрачную атмосферу утреннего инцидента, пока они приближались к дверям Академии. Хана распахнула дверь аудитории с привычной уверенностью и сразу же нырнула в гул класса. Акито, следовавший за ней, на мгновение замер у порога. Его рука зависла в воздухе, а внутри шевельнулось желание развернуться и уйти. Сделав глубокий, невидимый вдох и мысленно собравшись, он переступил черту, входя в шумное помещение. Аудитория жила своей жизнью. Боруто, навалившись на парту Сарады, о чём-то увлечённо её расспрашивал, активно жестикулируя. — Он правда уже ушел? — долетел обрывок его фразы. Сарада, поправляя очки, коротко кивнула, и в её голосе слышалась легкая грусть: — Да, папа ушёл вчера. И неизвестно, когда вернётся на этот раз. У доски суетилась староста, Сумире. Она нервно махала руками, пытаясь перекричать разноголосый хор одноклассников: «Ребята, прошу, займите свои места! Учитель Шино скоро будет здесь!», но её тонкий голосок тонул в общем шуме, и мало кто обращал на неё внимание. На первом ряду, словно отделенные невидимой стеной от остального хаоса, сидели двойняшки Хьюго. Юки сидел с идеально прямой спиной, глядя перед собой с надменным безразличием, будто происходящее вокруг было ниже его достоинства. Юна, сжавшись на соседнем стуле, тихо перебирала края рукавов своего кимоно, стараясь быть незаметной. Но стоило Акито сделать несколько шагов вглубь класса, как атмосфера изменилась. Шум, словно по команде, начал стихать, пока не превратился в напряженное гудение. Разговоры обрывались на полуслове. Десятки взглядов — любопытных, настороженных, опасливых — скрестились на фигуре в черной футболке с гербом Узумаки. Акито чувствовал эти взгляды кожей, как физическое давление. Но он не опустил голову и не ускорил шаг. Сохраняя ледяное выражение лица и стараясь смотреть сквозь одноклассников, он прошел мимо рядов. Он поднимался по ступенькам амфитеатра всё выше, пока не добрался до самого последнего ряда, подальше от всех. Там, в углу у окна, он молча опустил рюкзак на парту и сел. Хана тут же плюхнулась на соседний стул. Сумире, заметив, что гул в классе наконец-то стих и большинство учеников успокоились, облегчённо выдохнула. Плечи старосты опустились, и она, чувствуя усталость от попыток навести порядок, медленно поднялась по ступенькам к своему месту. Акито тем временем расстегнул рюкзак и достал свою тетрадь, кладя её на парту и готовясь к первому уроку. В этот момент боковым зрением он заметил движение: к его столу медленно, в своей привычной ленивой манере подошёл Шикадай. Акито поднял голову, молча глядя на него. Шикадай выглядел слегка смущённым: он неловко почесал затылок, словно не зная, как лучше себя вести, а затем протянул руку, негромко пробурчав: — С возвращением. Акито замер. Сначала он опустил взгляд на протянутую ладонь, затем снова посмотрел в глаза Шикадаю. Он протянул свою руку в ответ и пожал ладонь Нары, коротко кивнув. Шикадай, словно выполнив свой долг, тут же сунул руки глубоко в карманы и с привычным усталым видом поплёлся прочь. И как раз в этот момент пронзительная трель звонка разрезала воздух. Дверь аудитории открылась, и на пороге появилась высокая фигура в темных очках и куртке с высоким воротником — в класс вошёл Шино Абураме. Акито едва заметно приподнял брови в удивлении. Этого человека, он видел за учительским столом впервые. Хана, словно уловив его немой вопрос своей интуицией, тут же наклонилась к его уху и заговорщически прошептала: — Это наш новый учитель, Шино-сенсей. Он появился где-то неделю назад. Акито лишь коротко кивнул, принимая информацию к сведению. Тем временем Шино подошёл к доске. Он обвел класс непроницаемым взглядом скрытых за стеклами очков глаз и произнёс своим характерным, спокойным и немного монотонным голосом: — Доброе утро. Продолжим с того места, на чем остановились. Открывайте параграф пять, глава «История Кагэ», страница двадцать шесть. Тишину аудитории тут же наполнил сухой шелест — десятки учеников одновременно зашуршали страницами. Хана достала свой толстый учебник истории. Она подвинула книгу на середину парты, разместив её между собой и Акито, и ловко перелистнула страницы, открывая нужную главу с изображениями прошлых лидеров деревень. Шино поправил темные очки и взял указку. Его голос, ровный и лишенный ярких эмоций, наполнил класс, заставляя даже самых непоседливых учеников притихнуть — по крайней мере, на пару секунд. — Итак, перейдем к Четвёртому, — произнес он, постучав указкой по портрету блондина с добрыми глазами. — Его звали Минато Намикадзе. Во времена Третьей Мировой Войны Шиноби его скорость была настолько велика, что вражеским деревням был дан официальный приказ: при встрече с «Жёлтой Молнией Конохи» — немедленно отступать. Он усовершенствовал технику Второго Хокагэ, превратив её в искусство мгновенного перемещения... Как только Боруто услышал имя Минато, он, не в силах сдержать гордость, резко откинулся на спинку стула. Запрокинув руки за голову и качаясь на задних ножках стула, он расплылся в широкой улыбке во все тридцать два зуба и громко, на весь класс, вскрикнул: — Хе-хе! Это мой дедушка, даттебайо! Реакция последовала мгновенно. Раздался глухой звук удара. Сарада, сидевшая рядом, молниеносно отвесила ему тяжелый подзатыльник, от которого Боруто едва не клюнул носом в парту. Сарада спокойно, с легкой, но пугающей зловещей улыбкой, поправила очки средним пальцем, сверкнув стеклами, и вежливо произнесла: — Извините, Шино-сенсей. Он больше не будет перебивать. Шино лишь устало, едва заметно вздохнул, опустив плечи. Он коротко кивнул и, не меняя интонации, продолжил лекцию, словно привык к подобным выходкам. Акито же не обратил внимания на эту клоунаду. Он сидел неподвижно, внимательно слушая Шино. Что-то в манере речи этого учителя, в его спокойствии и компетентности вызывало у Акито неподдельный интерес. Конечно, он слышал о Четвёртом, знал о его подвигах и спасении деревни от Лиса, но слушать детальный разбор его истории, техник, и стратегий от опытного джонина было намного полезнее сухих фактов из жизни. Он впитывал каждое слово, пытаясь представить ту самую легендарную скорость. Акито слушал, затаив дыхание. Когда Шино перешел к описанию легендарного Хирайшина, брови мальчика невольно поползли вверх от изумления. Масштаб силы и гениальности Четвёртого казался непостижимым. Мысли Акито тут же метнулись к его собственным попыткам освоить Райке — технику, которая должна была лишь увеличить его физическую скорость. Но даже этот шаг давался ему с чудовищным трудом и болью, разрушая его тело. Разница между его жалкими попытками ускориться и божественной скоростью Намикадзе была не просто колоссальной — это была непреодолимая пропасть. Пока голос учителя ровно гудел на фоне, Акито, движимый внезапным интересом, притянул к себе учебник истории, лежавший на середине парты. Он перелистнул пару страниц вперед, туда, где текст сопровождался схематичными изображениями трехзубчатого куная, и впился взглядом в сухие строчки параграфа: «Техника Летающего Бога Грома (Хирайшин но Джуцу). Классификация: Пространственно-временное ниндзюцу (Дзикукан Ниндзюцу). Данная техника позволяет пользователю мгновенно перемещаться в любую точку, отмеченную специальной формулой-печатью (дзюцу-шики). Важно отличать это от простого ускорения: Хирайшин представляет собой мгновенную телепортацию сквозь пространство, игнорирующую физическое расстояние и препятствия. Пользователь исчезает в одной точке и в то же мгновение появляется в другой, независимо от того, как далеко находится метка». Хана, подперев щёку ладонью и удобно устроившись локтем на парте, слегка повернула голову. Она уже давно перестала вслушиваться в монотонный голос Шино-сенсея, всё её внимание переключилось на соседа. Она заметила этот редкий, неподдельный огонек интереса в глазах брата. Акито не просто читал — он словно пытался разобрать текст на атомы. Его взгляд был цепким, напряженным; было видно, как в его голове со скрипом проворачиваются тяжелые мысли, выстраивая логические цепочки и сопоставляя факты. Хана не стала его отвлекать или дёргать глупыми вопросами. Она лишь продолжала наблюдать за ним косым, внимательным взглядом из-под упавшей на глаза челки, молча изучая его сосредоточенный профиль и гадая, какие именно мысли сейчас роятся в его голове. Внезапно Акито оторвал взгляд от текста и, повинуясь внезапному импульсу, поднял руку. Шино замер на полуслове, заметив движение на задней парте. Он привычным жестом поправил очки и, сфокусировав скрытый взгляд на ученике, спокойно произнес: — Слушаю. Акито кожей почувствовал, как десятки глаз снова повернулись в его сторону. Шикадай, сидевший несколькими рядами ниже, лениво откинулся на спинку стула, сцепив руки в замок за затылком, и скосил глаза, чтобы лучше видеть происходящее. Акито, стараясь игнорировать всеобщее внимание, задал вопрос, который вертелся у него на языке: — А можно ли в наше время обучиться Хирайшину? В классе повисла тишина. Шино молчал несколько секунд, словно взвешивая каждое слово и оценивая амбиции ученика, прежде чем ответить. Его голос стал еще более серьезным и поучительным: — Теоретически — возможно всё. Но на практике... — он сделал паузу. — Хирайшин классифицируется как техника S-ранга, то есть высшей степени сложности. Это не просто ниндзюцу. Чтобы приблизиться к её освоению, шиноби должен обладать глубочайшими, мастерскими познаниями в Фуиндзюцу — искусстве запечатывания, чтобы создавать и мгновенно активировать пространственные формулы. Шино прошелся вдоль доски, постукивая указкой по ладони. — Кроме того, это требует феноменального, запредельного контроля чакры и реакции, превосходящей обычные человеческие возможности. Без этого тебя просто разорвет в пространстве. Но главная проблема даже не в сложности. На данный момент в мире не осталось носителей этого искусства. Секреты техники считаются утерянными. Сейчас эта техника — лишь легенда, недосягаемое наследие Конохи. Акито едва заметно поник. Ответ учителя прозвучал как приговор, гася внезапно вспыхнувшую искру надежды. Легендарная техника, которая могла бы компенсировать его недостатки в скорости и стать ключом к силе, оказалась не просто сложной — она была практически недосягаемой, словно мираж в пустыне. S-ранг, утерянные знания, требования к чакре... Это была еще одна стена, в которую он уперся лбом. Однако он не позволил разочарованию отразиться на лице слишком явно. Акито лишь коротко, сдержанно кивнул, принимая эту информацию к сведению и возвращаясь в свою привычную броню отчужденности. Он опустил взгляд в учебник, но буквы теперь казались просто чернильными пятнами. Шино, увидев, что вопрос исчерпан, поправил воротник и, как ни в чем не бывало, развернулся к доске. Монотонный гул его голоса вновь наполнил аудиторию, продолжая погружать учеников в историю Третьей Мировой войны шиноби. Учебные часы потекли серой, монотонной чередой. Лишь изредка, на коротких переменах, Акито перебрасывался парой фраз с сестрой слушая ее болтовню или обменивался понимающими кивками с Шикадаем. Но вот прозвенел долгожданный звонок после третьего урока, возвещая о начале большого перерыва на обед. Они поднялись на просторную открытую крышу Академии, где гулял свежий ветер. Акито и Хана устроились у невысокого бетонного ограждения, присев на корточки и облокотившись спинами о шершавую стену. Акито, даже не думая о еде, устремил тяжелый, немигающий взгляд вдаль — на знаменитую скалу Хокаге. Его глаза, словно примагниченные, игнорировали остальные лики, снова и снова возвращаясь к каменным чертам Минато Намикадзе. История, рассказанная Шино, запала глубоко в душу, разбередив незаживающую рану. Хирайшин. Техника, игнорирующая пространство и время. В голове Акито снова и снова прокручивалась та страшная сцена в горах. Грохот камнепада. Пыль. И то проклятое, бесконечное расстояние между ним и мамой. Он был быстр для своих годов, он использовал Райке, разрывая собственные мышцы, но этого оказалось недостаточно. Он был слишком медленным в тот момент. Те роковые секунды, которых ему тогда не хватило, стоили ей жизни. «Если бы я владел этой техникой...» — горькая, отравляющая мысль пульсировала в висках. — «Мне не нужно было бы бежать. Я бы просто оказался рядом. Мгновенно. Я бы смог спасти её. Она была бы жива прямо сейчас». Интерес к Четвёртому перестал быть просто любопытством ученика — он превратился в навязчивую идею, в болезненное «а что, если». Его пальцы непроизвольно сжались, царапая бетон под ногами. Вдруг тихий, уютный щелчок пластиковой защелки вырвал его из пучины мрачных раздумий. Акито вздрогнул и повернул голову. Хана, устроив на коленях цветастую коробочку, сняла крышку с бенто. В воздух поднялся аппетитный парок, возвращая его из прошлого в реальность. Хана с сияющим видом извлекла из упаковки два набора деревянных палочек. Один она протянула брату, расплываясь в довольной, гордой улыбке: — Держи! Это я приготовила вместе с тетей Хинатой. Акито молча кивнул, принимая прибор. Он только успел с характерным сухим щелчком разломить палочки надвое, как реальность внезапно пошла в атаку. Не успел он даже моргнуть, как перед его носом возникла угроза S-ранга: сочный кусок мяса, обильно политый темным соусом, зажатый в палочках Ханы. — Скажи «а-а-а-а»! — потребовала она тоном, не терпящим возражений. Акито вспыхнул мгновенно, как спичка. Его лицо залила густая краска, превращая его в спелый помидор. — Т-ты чего творишь?! — сдавленно пискнул он, пытаясь тактически отступить. Он резко отшатнулся назад, пытаясь увеличить дистанцию, но забыл одну важную деталь: он сидел спиной к бетонному ограждению. Его затылок глухо стукнулся о стену, отрезая путь к отступлению. Хана, видя, что жертва загнана в угол, перешла в наступление. Она нависла над ним, опираясь одной рукой о стену рядом с его головой (почти как в романтической манге, только с куском говядины вместо поцелуя), и буквально прижала палочки к его плотно сжатым губам. Соус опасно балансировал на мясе, грозясь капнуть на его футболку. — Ну же! — настаивала она, глядя на него огромными, умоляющими глазами маньяка-кормильца. — А-а-а-а! Открывай рот, самолетик летит! — Какой к черту самолетик?! Мы не в детском саду! — пробурчал Акито сквозь стиснутые зубы, пытаясь увернуться от «самолетика» влево, но палочки синхронно двигались за ним, как самонаводящаяся ракета. — Не вредничай! тебе нужно хорошо питаться! — Хана взяла его за волосы, чтобы удержать его голову на одном месте. — А-А-А-А! Понимая, что сопротивление бесполезно, Акито сдался. Он зажмурился, словно прыгал в пропасть, резко открыл рот и с громким «АМ!» схватил кусок мяса, чуть не прихватив вместе с ним палочки. Хана тут же просияла, убирая руку. — Так бы и сразу! Вкусно же? — спросила она, пока Акито, красный как рак и сердито надувший щёки, агрессивно жевал, стараясь не смотреть ей в глаза. Обед продолжился, но теперь инициатива полностью перешла к Хане. Пока Акито механически жевал, она болтала без умолку, стараясь заполнить паузы своим голосом. Её вопросы сыпались один за другим, полные искренней, детской тревоги: — А как там, в этом... пансионате? Тебе там нравится? Кровать мягкая? А кормят как? У тебя есть соседи, или ты один? Акито слушал этот поток, и с каждым вопросом ему становилось всё тяжелее. Он не мог рассказать ей правду. Не хотел. Поэтому он выбрал ложь, чтобы лишний раз не волновать сестру. — Там... нормально, — коротко ответил Акито, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он кивал в такт своим словам, и Хана, глядя в его спокойные глаза, верила. Или очень хотела верить. Она заметно расслабилась, довольная тем, что у брата всё благополучно. Когда с едой было покончено, Хана аккуратно собрала пустые коробочки бенто, завернула их в платок и убрала в сумку. Они вернулись в аудиторию как раз к звонку. Оставшиеся уроки слились для Акито в одну серую, монотонную массу. Он сидел у окна, слушал бубнеж преподавателей, записывал что-то на автомате, но мыслями был далеко — то возвращаясь к технике Четвёртого, то ожидая вечера, когда ему снова придется вернуться в свою одиночную камеру. *** Солнце стояло в зените, заливая академический двор ярким, безжалостным светом, когда занятия наконец подошли к концу. Поток учеников выплеснулся из дверей Академии, наполняя улицу шумом, смехом и топотом сандалий. Акито и Хана стояли чуть в стороне от основного потока, у самых ворот. Внезапно к ним подлетел Боруто. Энергия била из него ключом, словно он и не сидел полдня за партой. Он резко затормозил перед ними, поправил лямку рюкзака и, не замечая повисшего между братом и сестрой напряжения, бодро бросил Хане: — Ну что, пошли домой? Хана даже не посмотрела на него. Она отрицательно качнула головой, делая маленький шаг ближе к брату, словно пытаясь сократить дистанцию между их мирами. — Я останусь с Акито, — твердо ответила она. — Погуляем немного. Я приду потом, к вечеру. Боруто уже открыл рот, чтобы согласиться и попрощаться, но его опередил сам Акито. — Иди, — его голос прозвучал тише, чем обычно, но в нём слышалась сталь. — Мне всё равно не позволяют проводить время вне стен, кроме как в Академии. Сразу после уроков я обязан вернуться. Хана замерла. Её брови поползли вверх, а в глазах вспыхнуло неподдельное удивление, смешанное с возмущением. — Это еще почему? — резко спросила она, разворачиваясь к нему всем корпусом. — Что за бред? Акито почувствовал, как сердце кольнуло виной. Ему пришлось снова надеть маску беззаботности. Он виновато почесал затылок, и на его губах заиграла легкая, едва заметно дрожащая улыбка — жалкая попытка скрыть правду. — Ну-у... — протянул он, стараясь звучать непринужденно. — Там строгие правила, режим и всё такое, мол для нашей же безопасности. Ничего не могу поделать, прости. Хана насупилась. Она раздраженно, с шумом выдохнула через нос, скрестив руки на груди. — Дурацкое это какое-то место! — буркнула она со злостью, пиная носком сандалии камешек. — Тюрьма какая-то, а не пансионат. Но, взглянув на виноватое лицо брата, её гнев тут же испарился. Она не могла долго злиться на него или на обстоятельства, когда они наконец увиделись. Черты её лица смягчились, и она тепло, ласково улыбнулась ему на прощание. — Ладно... Хорошо, — она легонько сжала его плечо. — Тогда увидимся завтра. Пока, братик! — Пока, — эхом отозвался он. Хана развернулась и пошла к ожидавшему её Боруто. Они двинулись прочь по улице, о чем-то переговариваясь. Акито остался стоять на месте, словно пригвожденный к асфальту. Он не уходил. Он стоял и смотрел им в спины — на удаляющуюся фигурку сестры, у которой была семья, дом и свобода. В его взгляде сквозила легкая, щемящая грусть, которую он позволил себе лишь тогда, когда они отошли достаточно далеко, чтобы не увидели его настоящие эмоции. Акито медленно брел по оживленным центральным улицам Конохи. Вокруг кипела жизнь, но он чувствовал себя так, словно его отделили от остального мира невидимой, но непробиваемой стеклянной стеной. Солнце всё ещё светило ярко, но для него этот свет казался тусклым и холодным. Его взгляд скользил по сверстникам. Вот группа мальчишек, громко смеясь, носится друг за другом с деревянными кунаями, играя в ниндзя. Они были беззаботны. Вот девочки сидят на скамейке, поедая данго и обсуждая какие-то пустяки. К кому-то подбежал отец, подхватил на руки и закружил в воздухе. Глухая, ядовитая зависть поднималась в груди, смешиваясь с горькой обидой. «Почему?» — этот вопрос пульсировал в висках. — «Почему они могут просто жить? Почему они могут идти куда хотят, смеяться, быть с семьей? А я...» Он сжал лямки рюкзака так, что побелели костяшки пальцев. У него отобрали самое ценное — свободу. Отобрали возможность быть рядом с единственным родным человеком, который у него остался. Хана была там, в тепле, в безопасности, а он был здесь — один, выброшенный на обочину, словно бракованная деталь. Ему было обидно до слёз. Он не сделал ничего плохого. Он просто защищался. Он просто пытался спасти маму. Разве это преступление, за которое нужно лишать свободы? Разве он заслужил этот холодный бетон и решетки на окнах? Несправедливость этого мира давила на плечи тяжелее, чем набитый рюкзак. Акито опустил голову, пряча взгляд, полный боли, и ускорил шаг, стараясь быстрее пройти сквозь этот праздник чужих жизней, в которых он теперь был чужим. Проходя мимо бесконечных рядов торговых лавок, взгляд Акито неожиданно зацепился за выцветшую, едва заметную вывеску небольшого книжного магазинчика, зажатого между шумной пекарней и лавкой с оружием. В голове тут же всплыли слова Шино-сенсея: «Фуиндзюцу». Искусство запечатывания. Фундамент для той самой легендарной техники Четвёртого, которая могла бы изменить всё. Акито, повинуясь внезапному импульсу, остановился. Он не надеялся найти там секретные свитки S-ранга, но хотя бы узнать что то... Он толкнул легкую деревянную дверь. Над головой мелодично звякнул маленький латунный колокольчик, оповещая о посетителе. Акито шагнул внутрь, и шум улицы мгновенно отрезало, словно ножом. В магазине царил приятный полумрак и тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых настенных часов. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом старой бумаги, туши и сухой древесины. Пространство было тесным, но использовалось до последнего сантиметра. Вдоль стен возвышались массивные стеллажи из темного дерева, которые, казалось, прогибались под тяжестью содержимого. Они были забиты до отказа. Здесь были не только книги в твердых переплетах с позолоченными корешками. Полки ломились от свитков: тонких и толстых, старых, пожелтевших от времени, и совсем новых, пахнущих свежей типографской краской. Некоторые свитки были небрежно свалены в плетеные корзины на полу, другие — аккуратно расставлены по ячейкам, словно соты в улье. Корешки пестрели иероглифами: «Основы чакры», «История Пяти Великих Наций», «Травоведение», «Тактика боя». В лучах света, падающих через пыльные окна, танцевали мириады пылинок. В глубине помещения, за высоким прилавком, который был завален стопками книг так, что напоминал баррикаду, сидел хозяин этого царства. Это был древний старик, сморщенный, как печеное яблоко. Его лицо представляло собой карту из глубоких морщин, а редкие, абсолютно седые волосы, похожие на пух одуванчика, были аккуратно зачесаны назад. На кончике крючковатого носа балансировали круглые очки в толстой роговой оправе, которые визуально делали его глаза огромными и проницательными. Старик был одет в простое коричневое кимоно, поверх которого был наброшен вязаный жилет. Он сидел, сгорбившись над какой-то толстой книгой, и медленно, слюнявя палец, перелистывал страницу. Услышав звон колокольчика, он даже не поднял головы сразу. Лишь спустя пару секунд он лениво скосил взгляд поверх очков, оценивающе оглядел вошедшего мальчика с ног до головы, задержав взгляд на гербе Узумаки, и, потеряв интерес, снова уткнулся в чтение, тихо хмыкнув себе под нос. Акито подошел к высокому прилавку, за которым, словно мумия в музее, восседал древний старик. Он был настолько стар, что казалось, будто он помнит еще времена основания Конохи. Его лицо напоминало печеное яблоко, сплошь покрытое глубокими морщинами, а глаза были скрыты под кустистыми, седыми бровями, свисающими почти до щек. Старик даже не шелохнулся, продолжая смотреть в книжку, словно находясь в нирване или глубоком сне с полуоткрытыми глазами. Акито вежливо кашлянул, привлекая внимание: — Кхм-кхм. Здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, где находится отдел с Фуиндзюцу? Реакции не последовало. Прошла секунда, другая. Затем голова старика начала поворачиваться с медленным, сухим скрипом, похожим на звук несмазанной дверной петли. Он уставился на мальчика своими глазами-щелочками, шамкая впалым, беззубым ртом. — А? — выдал он скрипучий звук, больше похожий на выдох. Акито, сохраняя терпение, набрал в грудь воздуха и повторил четче: — Подскажите, пожалуйста, где находится отдел с Фуиндзюцу? Старик нахмурился, его лоб превратился в гармошку. Он медленно, трясущейся рукой приставил ладонь к уху, из которого торчал пучок седых волос, и наклонился через прилавок к Акито, едва не касаясь его носом. — А? — переспросил он снова, моргая выцветшими глазами. У Акито дернулся глаз. Он наклонился ближе и произнес громко, почти по слогам: — ОТДЕЛ! С ФУИНДЗЮЦУ! ГДЕ?! Старик лишь почмокал губами, всасывая щеки внутрь из-за отсутствия зубов, и снова подался вперед, демонстрируя абсолютную глухоту. — А? Громче, молодой человек! — прошамкал он, брызгая слюной. — Я плохо слышу, батарейки в аппарате сели ещё при Шестом! Терпение Акито лопнуло. Вена на его лбу вздулась. Он уперся руками в прилавок, набрал полные легкие воздуха и рявкнул так, что с книжных полок посыпалась вековая пыль: — ПОДСКАЖИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ГДЕ НАХОДИТСЯ ОТДЕЛ С ФУИНДЗЮЦУ?!! Крик эхом отразился от стен. Старика буквально отбросило звуковой волной назад. Он вздрогнул всем телом, его редкие седые волоски на голове встали дыбом, а очки сползли на самый кончик носа. Он ошарашенно похлопал глазами, вставил мизинец в ухо, потряс им, словно прочищая канал, а затем расплылся в широкой, совершенно беззубой, но довольной улыбке, обнажая голые розовые десны. — А-а-а! Фуиндзюцу! — радостно прошамкал он, словно Акито только что сообщил ему радостную новость. — Так бы сразу и сказал, внучек! А то бубнишь себе под нос, как мышь под веником... Третий ряд, вторая полка снизу. Акито, уже успокоившись, с облегчением выдохнул, коротко кивнул и бросил: «Спасибо». Но стоило ему сделать пару шагов в направлении нужного ряда, как в спину снова прилетело громогласное и вопросительное: — А? Акито замер на секунду, но тут же ускорил шаг, решив проигнорировать деда. Попытка донести до его сознания слово «спасибо» могла занять остаток дня и окончательно лишить его голоса. Нужный ряд встретил его тишиной и запахом старой бумаги. Казалось, время здесь остановилось. Полки были покрыты толстым, бархатистым слоем «вековой» пыли — явный знак того, что искусство печатей нынче не в моде и сюда никто не заглядывал годами. Свитков здесь было значительно меньше, чем в популярных отделах стихийных техник, но Акито это не остановило. Он начал сгребать всё, что казалось важным. В его охапку полетели свитки с основами каллиграфии чакры, толстые теоретические талмуды для новичков и более тонкие, потемневшие от времени свитки с продвинутыми практиками и формулами барьеров. Акито, кряхтя от натуги, кое-как дотащил эту неустойчивую пирамиду из десятка разнокалиберных свитков до прилавка и с глухим стуком свалил их перед стариком. В воздух взметнулось облако пыли, заставившее деда поморщиться. Старик поправил сползшие очки и с пугающей, черепашьей медлительностью протянул дрожащую руку к вершине кучи. Он взял первый свиток, долго вертел его в руках, щурясь на ценник, словно пытаясь разгадать древний шифр, а затем подвинул к себе огромный, громоздкий калькулятор. Сухой, узловатый палец завис над кнопками. Тык. Пауза. Дед пожевал губами. Тык. Еще одна пауза, чтобы проверить, ту ли цифру он нажал. Тык. Акито обреченно выдохнул, понимая, что этот процесс может затянуться до самого заката. Спустя мучительные тридцать минут, сопровождаемые лишь мерным «тык... тык...» и тяжелым дыханием, старик наконец подвел черту. — Четыре тысячи семьсот пятьдесят рё, — прошамкал он, глядя куда-то сквозь Акито. Брови Акито поползли вверх. Сумма была внушительной, болезненно ударяющей по его скромным сбережениям. На секунду здравый смысл возопил, предлагая отказаться от этой затеи и сберечь деньги на еду или что то еще, но Акито усилием воли отогнал эти мысли. Если это поможет ему стать быстрее, сильнее, если это приблизит его к уровню Четвертого хоть на один процент — цена не имеет значения. Акито, занятый внутренней борьбой и подсчетами, даже не взглянул на мутный жидкокристаллический экран калькулятора. А зря. Там, перед четверкой, тускло, почти выгорев от времени, светилась бледная единичка, превращая реальную сумму в 14,750 рё. Ошибся ли старик, чьи подслеповатые глаза просто не разглядели первую цифру, или же он намеренно «пропустил» её? Точного ответа не было. Акито выдохнул, расстегнул крючок подсумка на бедре и, пошарив на дне, извлек пачку купюр. Он отсчитал ровно 4,750 рё и положил их на прилавок. Старик дрожащими, сухими руками, похожими на ветки, сгреб деньги и, не пересчитывая, смахнул их куда-то вниз, в недра своего стола. Акито скинул рюкзак с плеч, поставил его на пол и расстегнул молнию до упора, готовясь загрузить добычу. Он взял первый, самый толстый свиток — лег. Второй — поместился рядом. Третий пришлось утрамбовывать с силой. Но когда он попытался впихнуть четвертый свиток, рюкзак натянулся как барабан. Места больше не было. Акито замер в замешательстве, глядя то на битком набитый рюкзак, то на внушительную гору из шести оставшихся свитков, лежащих на прилавке. Старик, наблюдавший за тщетными попытками мальчика запихнуть невпихиваемое, тяжело вздохнул. Словно ржавый механизм, он медленно, со слышимым хрустом в позвоночнике, потянулся куда-то под прилавок и извлек оттуда небольшой, потертый свиток с деревянными валиками на концах. Дрожащими пальцами он раскатал его по столешнице. Бумага была желтоватой, старой, а по всей длине тянулась вязь из чернильных узоров — аккуратные круги с вписанными в них иероглифами «Хранение» (収納), окруженные мелкими, сложными геометрическими символами формул-закрепителей. Старик поманил Акито скрюченным пальцем, безмолвно прося вернуть покупки. Акито, немного сбитый с толку, вытряхнул содержимое рюкзака обратно на прилавок. Дед сгреб все десять свитков в одну небрежную кучу прямо поверх развернутой печати. Затем он сложил ладони в едва заметной печати концентрации, на долю секунды его пальцы перестали дрожать, и он легко, почти невесомо хлопнул ладонью по бумаге. Пуф! Раздался тихий, сухой хлопок, и над столом взвилось маленькое белое облачко дыма. Когда оно рассеялось через мгновение, внушительная гора литературы исчезла без следа. Вместо неё на бумаге, ровно в центре чернильного круга, теперь отчетливо проступил жирный, насыщенный иероглиф «Свитки», словно выжженный на поверхности. Акито замер, не в силах скрыть изумления. Глаза его расширились. Конечно, он знал теорию пространственных карманов, видел подобные трюки в исполнении джонинов издалека, но видеть это вот так — в полумраке пыльной лавки, в исполнении дряхлого старика, который минуту назад не мог услышать крик... Это завораживало. Сложная наука Фуиндзюцу в бытовом, небрежном применении выглядела как настоящее волшебство. Старик, не меняя отсутствующего выражения лица, словно ничего особенного не произошло, свернул этот единственный, теперь уже «заряженный» знаниями свиток, перевязал его шнурком и протянул мальчику. Акито благоговейно принял его. Свиток был легким, почти невесомым. Он бережно уложил его на дно рюкзака. — Спасибо… — с чувством произнес Акито, накидывая лямки на плечи. Акито, бросив последний взгляд на пыльные полки, развернулся и вышел из магазина на улицу. Как только дверной колокольчик звякнул в последний раз, возвещая об уходе мальчика, в полумраке лавки произошла разительная перемена. Маска дряхлого, выжившего из ума старика спала с лица владельца магазина мгновенно. Спина, которая секунду назад казалась готовой рассыпаться в прах, выпрямилась без единого хруста. Руки перестали дрожать. Веки, до этого сжатые в узкие щелочки, медленно приоткрылись, и взгляд, который Акито считал мутным и подслеповатым, вдруг стал ясным, цепким и пугающе глубоким. Он смотрел на закрытую дверь, за которой скрылся мальчишка. Акито ушел, даже не подозревая, что унес с собой гораздо больше, чем рассчитывал. В тот момент, когда старик сгребал свитки в кучу для запечатывания, он неуловимым движением пальцев — слишком быстрым для мальчика, но естественным для мастера — подложил в центр стопки несколько дополнительных, не учтенных в чеке красных свитков. «Шумный… Но кажется интересный», — пронеслось в мыслях старика. — «Искать Фуиндзюцу в наше время, да еще с таким рвением...». Старик медленно развернулся, чтобы уйти вглубь своего пыльного царства. Когда он поднял руку, чтобы поправить штору, широкий рукав его поношенного домашнего кимоно слегка задрался. Там, на внутренней стороне ткани, в самом низу, скрытый от посторонних глаз складками и временем, на секунду мелькнул вышитый алой нитью символ. Спираль. Водоворот. Герб клана Узумаки.