Глава 12: По разные стороны порога

Всю дорогу до дома Узумаки Хана шла молча, погруженная в мысли. Она была взволнована, словно маленький зверек, которого забрали из привычной среды. Девочка не смотрела по сторонам, не разглядывала улицы Конохи. Её взгляд был прикован к земле — она видела лишь смену дорожного покрытия и ритмичное движение ног Наруто. Его сандалии были её ориентиром в дороге. Вскоре они остановились. Хана, наконец, подняла глаза. Перед ней возвышался двухэтажный дом Седьмого Хокагэ — необычное, уютное здание округлой формы с кремовыми стенами и покатой красной крышей. Стены дома были украшены символом клана Узумаки — красной спиралью, знаком, который был у нее и на спине её брата. Дом окружал небольшой, ухоженный забор, а за ним виднелся зелёный дворик с аккуратно подстриженным газоном и несколькими деревьями, создающими приятную тень. Из окон лился тёплый, золотистый свет, обещавший уют и безопасность, но от этого Хане стало только страшнее — она чувствовала себя чужой этому теплу. Наруто остановился у входной двери и, почувствовав её замешательство, мягко опустил тяжёлую, теплую ладонь на её хрупкое плечо. — Не волнуйся, — произнёс он спокойно и уверенно, словно давал обещание. — Ты дома. Хана, залившись краской от стеснения, лишь коротко, дергано кивнула, не поднимая на него взгляд. Наруто открыл дверь, пропуская её вперед, и они вошли в прихожую (генкан). Внутри пахло вкусной едой и чистотой. Хана замерла у порога, не решаясь сделать и шагу дальше. Она нервно теребила край своей футболки, натягивая ткань на пальцы, и прятала лицо за длинной чёлкой, стараясь стать незаметной. Каждая клеточка её тела дрожала от стеснения. Где-то в глубине дома, со стороны кухни, доносился шум льющейся воды и звон посуды — звуки обычной, мирной жизни, от которой она так отвыкла за эти дни в больнице. — Мы дома! — громко, с привычной жизнерадостностью крикнул Наруто, снимая сандалии. Звук воды на кухне резко прекратился. Послышались быстрые, легкие шаги по паркету, и через мгновение из-за угла гостиной выглянула Хината. Она на ходу вытирала влажные руки о передник, повязанный поверх домашней одежды. Её глаза, светлые и добрые, сразу нашли маленькую фигурку в прихожей. Хината уже знала, кто придёт с мужем, и была готова принять её. Увидев, как девочка сжимается , Хината мягко улыбнулась. Она не стала говорить громко или делать резких движений. Женщина плавно подошла к Хане и, чтобы не нависать над ребёнком, опустилась перед ней на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. — Привет, Хана, — произнесла она, и её голос был бархатным, успокаивающим, как у мамы. Хината бережно, не дожидаясь просьбы, взяла ногу девочки, помогая расстегнуть ремешок сандалии, чтобы помочь ей разуться. Этот простой жест заботы окончательно смутил Хану. Она залилась пунцовой краской, её щеки вспыхнули. — З... з-дравствуйте... — еле слышно выдавила она из себя, дрожащим голосом, всё ещё боясь поднять глаза на хозяйку дома. Они прошли в просторную гостиную, залитую мягким светом. Хана ступала осторожно, боясь задеть что-нибудь в этом чужом, слишком уютном доме. Но тишина продлилась недолго. Внезапно из-за угла, заливаясь звонким, заразительным смехом, вылетела маленькая девочка. Она неслась со всех ног, прижимая к груди красную игровую консоль. Следом за ней, едва вписываясь в поворот, бежал Боруто. — А ну отдай! Хима! — кричал он, пытаясь нагнать сестру. — Я не сохранился! Химавари, увлеченная погоней, не заметила гостью. Она налетела на Хану с разбегу, врезавшись в её ноги. От неожиданности маленькая девочка потеряла равновесие и шлёпнулась на пол, всё ещё не выпуская добычу из рук. Боруто резко затормозил, едва не врезавшись в них обеих. Он замер, глядя на свою одноклассницу с нескрываемым замешательством. Он знал, что Хана должна переехать к ним - отец предупреждал, но видеть её здесь, посреди их домашней суеты, было странно. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Поздороваться? Извиниться за сестру? Спросить, как она? Всё казалось неуместным. Химавари, слегка запыхавшись, поднялась на ноги, потирая коленку. Она подняла взгляд, чтобы посмотреть, во что же она врезалась, и замерла. Перед ней стояла девочка, ровесница её брата, но совсем на него не похожая. У неё были длинные, ниже плеч, волосы цвета яркого пламени и удивительные глаза - глубокого малинового оттенка. Химавари была поражена. Для неё этот цвет был чем-то сказочным. Забыв о консоли и погоне, она потянулась своими маленькими ручками вверх. Её пальчики осторожно, с детским любопытством коснулись мягких красных прядей Ханы. Хана вздрогнула и залилась краской, замерев от этого невинного прикосновения. Она не привыкла, чтобы кто-то так просто вторгался в её личное пространство, но в глазах малышки не было угрозы — только чистый восторг. — У тебя такие необычные волосы, сестрёнка! — произнесла Химавари с искренним восхищением. — Они как помидоры! Хината, наблюдавшая за этой сценой, не смогла сдержать улыбки. Она тихонько, прикрыв рот ладонью, рассмеялась, видя, как смутилась гостья. Затем она подошла ближе и легко подхватила Химавари на руки, спасая Хану от дальнейшего внимания. — Хима, не смущай её, — ласково отчитала она дочь, а затем повернулась к Хане, глядя на неё с теплотой. — Хана, сходи помой руки и приходи за стол, мы как раз собирались ужинать. Ванная по коридору, первая дверь справа. Хана, всё ещё пунцовая от смущения, лишь коротко, отрывисто кивнула. Она была рада поводу ненадолго скрыться от всеобщего внимания. Девочка быстро попятилась в указанном направлении, спеша укрыться за спасительной дверью ванной комнаты, чтобы перевести дух. Найдя нужную дверь, Хана юркнула внутрь и дрожащими руками повернула замок. Оказавшись в спасительном одиночестве, она подошла к раковине и включила холодную воду. Хана плеснула прохладную жидкость в лицо, пытаясь смыть с себя напряжение и липкий страх. Ей было некомфортно. В этом большом, светлом доме, наполненном счастьем, она чувствовала себя лишней деталью, чужеродным элементом. Она посмотрела на своё отражение в зеркале, а затем опустила взгляд на запястье. Пальцы привычно коснулись серебряного браслета с небольшим дефектом. Металл приятно холодил кожу, напоминая о брате. Это была её единственная связь с прошлой жизнью, её якорь в этом шторме перемен. Хана крепко сжала браслет, мысленно посылая брату весточку, затем сделала глубокий вдох, выдохнула, собирая волю в кулак, и вышла обратно в коридор. В гостиной уже всё было готово. Семья Узумаки рассаживалась за столом. Хана медленно, стараясь не шуметь, подошла к свободному стулу и неуверенно отодвинула его. Стол ломился от простой, но невероятно аппетитной домашней еды. В центре стояла большая кастрюля с тушёным мясом с картофелем и морковью в сладком соевом соусе, от которого поднимался густой, ароматный пар. Рядом лежали аккуратные жёлтые брусочки тамагояки (омлета), стояли пиалы с горячим мисо-супом с тофу, а также большая миска с белоснежным рассыпчатым рисом. Хана села, но руки её остались на коленях. Она боялась сделать лишнее движение. Хината, заметив её скованность, подошла ближе. Она мягко придвинула к девочке пустую тарелку и, с материнской нежностью погладив Хану по голове, тихо произнесла: — Не стесняйся, кушай. Тебе нужно набираться сил. Хана молча кивнула, но глаз не подняла. В это время Хината ловко подхватила на руки маленькую Химавари, которая уже тянулась к еде, и усадила её на высокий детский стульчик. Поставив перед дочерью маленькую тарелочку. На другом конце стола Наруто и Боруто о чём-то негромко переговаривались - кажется, обсуждали какую-то новую технику или случай в Академии. Боруто, хоть и поддерживал разговор с отцом, то и дело бросал косые, вопросительные взгляды на новенькую. Его удивляло, что Хана, обычно такая живая в Академии, сейчас сидела неподвижно, словно статуя, и даже не притрагивалась к палочкам. Заметив, что тарелка Ханы всё ещё пуста, а сама девочка не решается наложить себе еды, Хината снова оказалась рядом. Она ласково улыбнулась и сама положила ей порцию риса и тушёного мяса, добавив кусочек омлета. — Приятного аппетита, — мягко сказала она. Хана пробормотала тихое «спасибо» и, наконец, взяла палочки. Она ела молча, механически пережёвывая пищу, пока вокруг неё текла обычная, шумная жизнь чужой семьи. Ужин подошёл к концу. Звон приборов стих, уступая место сытой, расслабленной атмосфере вечера. Наруто, Боруто и маленькая Химавари, смеясь и шутливо толкась, перебрались на диван в гостиной. Оттуда сразу же донеслись звуки возни и радостные возгласы - началась какая-то шумная игра, понятная только им троим. Хана осталась сидеть за столом одна. Она смотрела на пустую тарелку, слушая чужой смех, и чувствовала себя странно лишней в этом празднике жизни. Просто сидеть без дела казалось ей неправильным, почти невежливым, учитывая, как тепло её приняли. Хината, не переставая мягко улыбаться своим мыслям, начала собирать грязную посуду. Звон тарелок вывел Хану из оцепенения. Девочка тихо, стараясь не скрипеть ножками по паркету, сползла со своего стула. Она взяла в руки пару тарелок — осторожно, чтобы ничего не уронить, — и последовала за хозяйкой дома. На кухне шумела вода. Хината стояла у раковины, когда краем глаза заметила движение. Она обернулась и увидела Хану, которая на цыпочках тянулась к столешнице, чтобы поставить грязную посуду рядом с мойкой. Хината замерла на секунду, выключив воду. Её взгляд стал ещё теплее. Она не стала останавливать девочку или говорить, что «гости не должны работать». Вместо этого она подарила Хане благодарную, светлую улыбку, принимая ее помощь как жест доверия. — Спасибо, Хана-чан, — одними губами произнесла она. Хана ничего не ответила, лишь коротко кивнула и опустила глаза, пряча смущение, и тут же вернулась к столу за следующей партией. Они продолжили уборку вместе: молча, в уютном ритме, передавая друг другу тарелки и чашки, и в этой совместной работе чувство отчужденности начало понемногу отступать. Когда с уборкой было покончено, Хината мягко позвала Хану за собой. Они поднялись по деревянной лестнице на второй этаж, где царила тишина, нарушаемая лишь их шагами. Пройдя по коридору, Хината остановилась у двери, расположенной прямо напротив комнаты Боруто, и, повернув ручку, пригласила девочку войти. Комната оказалась не слишком большой, но удивительно светлой и уютной. Она была подготовлена с явной любовью и заботой. У широкого окна, зашторенного легкой зановеской, стоял аккуратный письменный стол из светлого дерева - идеальное место для учебы. В углу расположился вместительный шкаф, а у стены стояла кровать с мягким изголовьем, застеленная свежим бельём. Пол устилал пушистый ковёр нежного лавандового оттенка, в котором так приятно утопали ноги, а с потолка свисала небольшая люстра, заливавшая пространство тёплым, приглушённым светом. Стены были окрашены в пастельные тона, создавая ощущение покоя и безопасности. Здесь пахло чистотой и немного цветами. — Теперь это твоя комната, — мягко произнесла Хината, наблюдая за реакцией девочки. — Я подготовила её специально к твоему приходу. Надеюсь, тебе здесь будет хорошо. Хане комната понравилась. Она была красивой, намного лучше той, что была у неё раньше, но от этого идеального уюта сердце сжалось ещё сильнее. Девочка обернулась и, робко подняв глаза на хозяйку дома, тихо прошептала: — Спасибо вам... Хината-сан. Хината лишь понимающе кивнула, сохраняя на губах теплую улыбку, хотя в душе у неё всё сжималось от жалости. — Уже довольно поздно, — напомнила она, стараясь говорить бодро. — Не засиживайся долго. Утром вам с Боруто в Академию, нужно выспаться. Хана коротко кивнула в ответ. Хината вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Оставшись в коридоре, женщина прислонилась спиной к стене и тяжело вздохнула. Ей было бесконечно жаль эту девочку. Потерять мать в таком юном возрасте, остаться совершенно одной в чужом доме, в то время как единственный родной человек - брат - находился где-то далеко, изолированный от неё... Это было слишком тяжёлым испытанием для ребёнка. Оставшись одна, Хана замерла посреди комнаты. Тишина мгновенно обступила её. Она не знала, что делать с собой в этом новом пространстве. Медленно подойдя к столу, она скинула с рук рюкзак, и тот с глухим стуком приземлился на столешницу. Сил больше не было. Хана подошла к кровати и, не раздеваясь, обессиленно рухнула на мягкий матрас. Она уставилась в потолок, на незнакомую люстру, и позволила мыслям унести её далеко отсюда. Это была её новая жизнь. И она совершенно не представляла, как жить её дальше. *** Акито стоял посреди абсолютной, непроглядной тьмы. Здесь не было ни верха, ни низа, ни горизонта — лишь давящая, удушливая пустота. Он сделал неуверенный шаг, и тишину нарушил влажный, хлюпающий звук. Его нога по щиколотку ушла во что-то густое и тёплое. Акито медленно опустил взгляд. Ужас ледяными когтями сжал его горло. Под ногами был не пол, не земля, не вода. Это была кровь. Бескрайнее, багровое море густой, вязкой крови, которая простиралась во все стороны, насколько хватало глаз. Тяжелый металлический запах ударил в нос, вызывая тошноту. Внезапно сзади раздался пронзительный, полный агонии крик. Акито резко развернулся, чувствуя, как холодный пот мгновенно проступает на спине. Его лицо исказилось в животной гримасе ужаса. В нескольких метрах от него, посреди этого кровавого озера, лежала она. Огромный, черный валун давил её хрупкое тело к земле. Но в этот раз она не улыбалась. Её лицо было искажено мукой, изо рта вырывались мольбы, от которых кровь стыла в жилах. — Помоги мне! Акито! — кричала она, протягивая к нему руку. — МАМА! — его собственный голос сорвался на визг. Он бросился к ней. Ноги скользили в вязкой жиже, он спотыкался, падал лицом в теплую кровь, захлебываясь ею, но тут же вскакивал и бежал снова. Он бежал изо всех сил, его лёгкие горели огнём, но расстояние между ними не сокращалось. Оно лишь увеличивалось. Чем быстрее он бежал, тем дальше она становилась, превращаясь в маленькую точку на горизонте кошмара. Перекрывая её крики, раздался смех. Тот самый. Знакомый до чертиков, сухой, безумный смех убийцы. Он не звучал снаружи - он звучал прямо внутри его головы. Монотонно, ритмично, как удары молота по оголенным нервам, он бил по черепной коробке, сводя с ума. *** Акито резко, рывком сел на койке. Его грудь ходила ходуном, жадно хватая воздух, которого катастрофически не хватало. Он был насквозь мокрым от липкого пота, пижама прилипла к телу. Зрачки бешено, хаотично метались по темной глазнице, не в силах сфокусироваться, всё ещё видя перед собой багровое море. С глухим стоном он схватился обеими руками за голову, впиваясь пальцами в волосы. Ногти, словно ища способ заглушить душевную боль физической, с силой вонзились в кожу головы. Он сдирали её, оставляя глубокие царапины, пока по вискам не потекли тонкие струйки настоящей, горячей крови. На его лице застыла маска безумного, первобытного ужаса. Акито попытался слезть с койки. Но тело тут же напомнило о реальности жестокой вспышкой боли. Его нога, пронзенная кунаем в бою, отозвалась острой, пульсирующей агонией, которая мгновенно прошила всё тело, от пятки до макушки. Мышцы, надорванные перегрузкой от Райтона, заныли, словно их выкручивали изнутри. Сжав зубы, чтобы не застонать, он сполз на холодный пол. Ноги дрожали, отказываясь держать вес. Опираясь о стену плечом и оставляя на штукатурке влажные от пота следы ладоней, он медленно, шаг за шагом, потащил своё измученное тело в коридор. Больница спала. Глубокая ночь поглотила звуки, оставив лишь гудение ламп и его собственное тяжелое, сбивчивое дыхание. Добравшись до уборной, Акито ввалился внутрь и, цепляясь за края раковины, дрожащими руками выкрутил кран. Ледяная вода ударила по фаянсу. Он судорожно, почти агрессивно плеснул её себе в лицо, пытаясь смыть липкий пот и струйки крови на висках, которые, казалось, все еще стекали с его висков. Он тер кожу, пытаясь отмыть ощущения того моря крови из сна. Он поднял голову. Вода капала с подбородка, разбиваясь о раковину. Акито медленно открыл глаза, чтобы взглянуть на свое отражение в зеркале... и застыл. Внутри него всё похолодело. Из зеркала на него смотрел незнакомец. В глубине его черных зрачков горел зловещий, неестественный красный свет. Акито впал в ступор. Его разум отказывался принимать увиденное. Он моргнул раз, другой, надеясь, что это галлюцинация, остаточный эффект лекарств или кошмара. Но багровое свечение не исчезало. На радужке четко, словно выжженная клеймом, вращалась одна черная запятая — томоэ. Осознание ударило его сильнее, чем любой физический удар. Ноги подкосились. Акито сделал пару неуверенных шагов назад и, потеряв равновесие, тяжело рухнул на кафельный пол. Он знал, что это. Он читал об этом в книгах Академии, видел иллюстрации в свитках истории. — Шаринган... — беззвучно пронеслось в голове. Это была не иллюзия. Мир вокруг него изменился. Зрение стало пугающе, ненормально чётким. Он видел каждую микроскопическую трещинку на плитке под собой, видел, как медленно, словно в замедленной съемке, падает пылинка в луче света, видел мельчайшие капли воды, застывшие на кране. Этот поток визуальной информации обрушился на него лавиной, вызывая головокружение и панику. Акито вжался спиной в холодную стену под раковиной, судорожно оглядывая помещение своими новыми, проклятыми глазами, и не мог ничего понять. Мозг отказывался принимать увиденное, выстраивая спасительные барьеры из отрицания. Акито судорожно мотал головой из стороны в сторону, зажмуривался и снова открывал глаза, отчаянно надеясь, что наваждение исчезнет. Он щипал себя за руку, пытаясь проснуться, пытаясь вырваться из этого нового кошмара. Мысли метались в черепной коробке с ужасающей скоростью, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. «Нет… Нет, это бред. Чушь! Этого просто не может быть. я всё ещё сплю… я должен проснуться…» Внутренний голос кричал, перебивая сам себя: «Я — Узумаки! У клана Узумаки нет додзюцу… У нас нет Шарингана! Это ошибка!» Сотни противоречивых аргументов вспыхивали в сознании, но они рассыпались в прах перед ледяным фактом, который он видел в зеркале. Каждая деталь, каждая пылинка, которую он теперь видел слишком чётко, кричала об обратном. Это была реальность. И тогда пришло понимание. Холодное, безжалостное знание, которое он почерпнул из книг в Академии. Во всём мире остался лишь один известный носитель этих глаз. Один человек, обладающий этой проклятой силой. Саске Учиха... Это имя звоном, похожим на погребальный колокол, отдалось в его голове. Внезапно хаос мыслей замер. Казалось, недостающий, самый важный элемент пазла его жизни, который он искал годами, только что с громким щелчком встал на своё место. Картина собралась полностью, и она была пугающе, предельно очевидна. Тайна отсутствующего отца, молчание матери, его собственная внешность, так не похожая на Хану... Всё сошлось в одной точке. Акито, цепляясь за раковину побелевшими пальцами, медленно, преодолевая дрожь в коленях, поднялся с пола. Он снова вгляделся в своё отражение, но теперь уже не с паникой, а с обреченностью. Он смотрел на свои иссиня-чёрные волосы, падающие на лоб, как воронье крыло. Смотрел на бледную кожу. И на эти глаза, горящие алым огнём. Теперь он видел в зеркале не себя. Он видел тень того человека, чья кровь текла в его жилах. Внутри всё выжгло дотла. От этого осознания стало невыносимо пусто. Эмоции выгорели, оставив лишь пепел. Багровое свечение в глазах дрогнуло. Томоэ замедлило своё вращение и растворилось. шаринган потух, уступая место привычной, бездонной черноте его зрачков, но Акито знал: то, что он увидел, уже невозможно развидеть. Тайна была раскрыта, и она была тяжелее любого камня. В звенящей пустоте, оставшейся после шока, начало зарождаться новое чувство. Оно поднималось со дна души, как тёмная, вязкая желчь — жгучая смесь злости и глубокой, детской обиды. «Значит... он отверг нас...» Эта мысль пронзила сознание острее любого куная. Пазл сложился, но картинка оказалась уродливой. Саске Учиха — герой, защитник деревни, муж Сакуры, отец Сарады. Он выбрал их. Он выбрал другую жизнь, удобную и правильную, забыв о своих «ошибках». Забыв о женщине, которая любила его, оставив её гнить в одиночестве, растить двоих детей работая до чертиков, пока он наслаждался светом. Обида, словно яд, начала бурлить в жилах, отравляя кровь. В голове вспыхнул вопрос, предательский и спасительный одновременно: «Случилось бы всё это, если бы он не бросил нас?» Если бы он был рядом... Если бы он защитил их... Мама была бы жива. Где-то на задворках сознания здравый смысл шептал, что Акито просто ищет козла отпущения, пытается сбросить с себя невыносимый груз вины за собственную слабость. Но ярость заглушила этот голос. В обвинении отца была своя, жестокая правда, за которую Акито уцепился, как утопающий за соломинку. «Ну да... конечно...» — его губы искривились в злой, болезненной усмешке, отразившейся в зеркале. — «Зачем отвечать за свои поступки? Проще просто забыть о них, стереть из памяти, как будто нас никогда не существовало. Наверное, так ты и думал, "отец"?» Он смотрел в зеркало, но видел там не себя. Он видел черты того, кто предал их. Того, чья кровь сейчас кипела в нём. Ненависть вспыхнула белым пламенем. Акито резко, вкладывая в удар всю накопившуюся боль, выбросил кулак вперёд. Звон разбитого стекла разрезал тишину ночи. Зеркало покрылось паутиной трещин, искажая его лицо, дробя его на сотни осколков. Острая боль пронзила костяшки, но она лишь немного притупила душевную муку. По пальцам потекла тёплая кровь, капая на белый фаянс раковины. Акито тяжело дышал, глядя на разрушенное отражение. Его зубы были сжаты до скрежета. Он медленно опустил руку под струю ледяной воды. Прозрачный поток окрасился в розовый, смывая кровь с разбитых костяшек, но не смывая той тьмы, что поселилась в сердце. Акито судорожно, почти агрессивно тер руки под ледяной струей. Вода, смешиваясь с кровью, розовыми вихрями уходила в слив, унося с собой грязь, но не облегчение. Заметив блеск в ранах, он остановился. Несколько мелких осколков зеркала впились в костяшки, словно напоминая о том, что реальность теперь тоже разбита. Он вытаскивал их по одному, слегка морщась от боли. Дзынь. Дзынь. Окровавленные кусочки стекла падали на белый фаянс раковины с сухим, резким звуком. Выключив воду, он тяжело опёрся о стену. Сил больше не было. Обратный путь до палаты показался вечностью. Акито плёлся по тёмному, пустому коридору, подволакивая больную ногу. Каждый шаг отдавался глухой пульсацией в теле, но физическая боль сейчас казалась чем-то далёким, второстепенным. Добравшись до койки, он рухнул на неё, даже не пытаясь укрыться. Взгляд упёрся в потолок, скрытый полумраком. Сон не шёл. Разум, отравленный открывшейся правдой, продолжал работать, перемалывая одни и те же мрачные мысли. Мир, который раньше казался просто сложным, теперь виделся ему отвратительным местом. В груди, там, где раньше было просто пусто, теперь разрастался холодный, тяжёлый ком ненависти к этому проклятому, несправедливому миру. *** Две недели просочились сквозь пальцы, словно песок. Для Акито время в больничных стенах застыло, превратившись в бесконечный день сурка, наполненный запахом лекарств и процедурами. Единственным ярким пятном в этой серой рутине оставалась Хана. Она приходила каждый день, строго по расписанию, едва заканчивались уроки в Академии. Сестра врывалась в его палату вместе с потоком свежего воздуха и новостей, оставаясь с ним до самого отбоя, пока медсестры вежливо, но настойчиво не просили её уйти домой. В её новый дом. Хана, казалось, старалась говорить за двоих, заполняя тишину палаты своим звонким голосом и улыбкой, которая, хоть иногда и дрожала, но всё же сияла искренностью. Она без умолку рассказывала о жизни в доме Узумаки: о том, как Хината учит её вязать, как смешно злится Боруто, когда проигрывает в приставку, и как маленькая Химавари просит заплетать ей косички. — А вчера Седьмой... то есть, дядя Наруто... — она всё ещё спотыкалась на именах, но в её голосе уже звучало тепло, — он показал мне свой кабинет! Там столько свитков, ты не поверишь! Акито слушал её, полулежа на подушках. Он был тихим зрителем её новой жизни. Чаще всего он просто кивал в нужных местах или вставлял короткие, односложные фразы, чтобы показать, что он слушает. Ему нечего было рассказать в ответ — его мир сузился до койки и собственных мрачных мыслей. Глядя на сестру, на то, как румянец играет на её щеках, когда она рассказывает о семейном ужине у Узумаки, Акито чувствовал, как тяжесть тайны давит на грудь. Имя «Саске Учиха» жгло язык. Он знал правду. Он знал, чья кровь течет в их жилах, знал, почему у него пробудились эти проклятые глаза. В какой-то момент ему захотелось всё рассказать. Разбить эту иллюзию, вывалить на неё правду о том, что их настоящий отец жив, что он ходит где-то по этой же земле, бросив их. Но, глядя на её светлое лицо, он осекся. Зачем? Чтобы разрушить её хрупкое счастье? Чтобы поселить в её сердце ту же обиду и злость, что съедали его самого? Хана нашла покой. У неё появилась семья, которая приняла её. Правда о Саске принесла бы ей только неприятности. Акито промолчал. Он решил, что унесет эту тайну с собой в могилу, если понадобится. Пусть у неё будет светлое настоящее, а тьму он оставит себе. *** Бледный утренний свет заливал палату, но не приносил тепла. Для Акито этот день означал не свободу, а начало чего-то неизбежного и чуждого. Сегодня его выписывали. Хана уже была в Академии, и в палате стояла звенящая тишина. Он уже сменил больничную пижаму на свою привычную одежду — черную футболку с гербом Узумаки на спине и удобные шорты. Рядом, свалившись на бок, лежали два туго набитых рюкзака. Седьмой лично забрал их из опечатанной квартиры, собрав одежду и личные вещи — всё, что осталось от их прежнего мира. Акито сидел на самом краю койки, свесив ноги вниз. Он механически, в такт своим тяжелым мыслям, покачивал ими, сверля взглядом носки сандалий. В голове, словно заезженная пластинка, крутился один и тот же вопрос: «Что будет дальше?». Тягучий поток размышлений прервал сухой, формальный стук. Не дожидаясь разрешения войти, дверь резко распахнулась, впуская в стерильный воздух палаты ощущение скрытой угрозы. На пороге возникла высокая фигура. Акито мгновенно узнал униформу — это был оперативник АНБУ, элитного спецподразделения Конохи, чьё появление никогда не сулило простых разговоров. На вошедшем была стандартная экипировка: тёмно-серая броня, плотно подогнанная поверх черного облегающего костюма, и металлические щитки на предплечьях. На левом плече, там, где ткань плотно облегала мышцы, едва заметно проступала характерная татуировка в виде красной спирали — знак принадлежности к специальным войскам. За спиной, рукоятью вверх, висел короткий клинок-танто, готовый к бою в любую секунду. Лицо скрывала гладкая белая фарфоровая маска, изображающая морду хищной птицы — ястреба или коршуна. Тонкие алые узоры, узкие прорези для глаз, сквозь которые на мальчика смотрел холодный, оценивающий взгляд, лишенный каких-либо эмоций. Оперативник не стал тратить время на приветствия или объяснения. Из-под фарфоровой маски раздался глухой, лишенный интонаций голос, холодный, как сталь куная: — Пошли. Это была не просьба, а приказ. АНБУ не ждал. Он развернулся с армейской четкостью и быстрым шагом направился к выходу из палаты. Акито молча спрыгнул с высокой больничной койки. Его ступни коснулись пола, и он тут же потянулся к рюкзакам — единственному, что у него осталось. Один рюкзак он с усилием закинул за спину, поморщившись, когда лямки врезались в худые плечи. Второй, такой же набитый и громоздкий, пришлось взять в руку. Вес оказался значительным. Рюкзаки, наполненные вещами из прошлой жизни, тут же потянули его в стороны, нарушая равновесие. Акито пошатнулся, но устоял. Он перехватил лямку свободной рукой, пытаясь распределить нагрузку, и глубоко, судорожно выдохнул, собираясь с силами. Короткий кивок в спину конвоира — и он двинулся следом. Идти было трудно. Оперативник двигался стремительно, широким шагом тренированного убийцы, совершенно не заботясь о том, успевает ли за ним его «подопечный». Акито, нагруженный вещами, вынужден был почти бежать, глотая воздух и стискивая зубы от напряжения. Его не до конца зажившие мышцы ныли, а тяжесть в руке с каждой минутой становилась невыносимой, но он не издал ни звука жалобы. Их путь затянулся. Они шли долго, петляя по улицам Конохи, постепенно удаляясь от шумного центра и знакомых районов в ту часть деревни, где улицы становились тише. Прошёл почти час. Для Акито этот марш превратился в настоящую пытку. Лямки тяжелых рюкзаков впивались в плечи, перекрывая кровоток, легкие горели огнем, а каждый вдох срывался с губ хриплым свистом. Он взмок от пота, ноги налились свинцом, но он упрямо продолжал переставлять их, боясь отстать от молчаливой фигуры впереди. Жилые кварталы, наполненные шумом и жизнью, давно остались позади. Пейзаж изменился, став чужим и неуютным. Теперь их окружала глухая, безлюдная пустошь на самой окраине Конохи. Это было огромное, пугающе ровное поле, поросшее жесткой, пожухлой травой, которая уныло шелестела на ветру. Здесь не было ни деревьев, ни случайных прохожих — только серая, пыльная лента грунтовой дороги, уходящая в никуда, и давящее чувство полной изоляции от остального мира. Вскоре вдали показалось единственное строение на многие километры вокруг. Это был старый контрольно-пропускной пункт: маленькая, обшарпанная будка охраны, рядом с которой дорогу перекрывал тяжелый полосатый шлагбаум. Высокий сетчатый забор, увенчанный спиралями колючей проволоки, тянулся от поста в обе стороны, теряясь в горизонте, словно отрезая эту территорию от остальной деревни. Внутри будки, за мутным от пыли стеклом, сидел сгорбленный старик. Он казался безучастным ко всему, пока АНБУ не подошел вплотную к окошку. Оперативник молча, отработанным движением извлек что-то из внутреннего кармана жилета. Акито, щурясь от едкого пота, заливающего глаза, не смог разглядеть деталей — это был какой-то пропуск или жетон, блеснувший на солнце. Старик внутри медленно кивнул и нажал кнопку на пульте. С протяжным, ржавым скрежетом, который резанул по ушам, шлагбаум дернулся и пополз вверх, открывая проход. АНБУ шагнул вперед, даже не оглянувшись. Акито, поправив сползающий рюкзак, последовал за ним. Как только они пересекли черту периметра, шлагбаум с лязгом опустился за их спинами, отрезая путь назад. Они шли ещё около двадцати минут, пока дорога не упёрлась в тупик, перегороженный массивным сооружением. Впереди, словно серая крепость посреди пустоши, вырос небольшой комплекс. Это место меньше всего напоминало дом для детей — скорее, тюрьму строгого режима или секретную лабораторию. Территорию опоясывал высокий, монолитный бетонный забор, уходящий ввысь на несколько метров. По его гребню змеились спирали бритвенно-острой колючей проволоки, сверкающей на солнце холодным металлом. Акито поднял голову, щурясь от света. По всему периметру, словно глаза гигантского паука, были расставлены камеры видеонаблюдения. Их объективы с тихим, едва слышным жужжанием сервоприводов поворачивались, неотрывно следя за каждым их шагом по мере приближения. Они остановились перед глухой железной дверью, врезанной в бетон. Над ней угрожающе нависала ещё одна камера, тут же сфокусировавшаяся на лице АНБУ. В центре двери с резким скрежетом отодвинулась металлическая заслонка смотрового окошка. В темноте прорези блеснули чьи-то внимательные, подозрительные глаза. — Цель прибытия? — раздался сухой, искаженный динамиком голос, лишенный всякого гостеприимства. АНБУ не произнес ни слова. Он медленно достал из подсумка сложенный вчетверо документ с печатью Совета старейшин и просунул его в узкую щель. Человек по ту сторону забрал бумагу. Заслонка захлопнулась. Повисла тяжёлая, давящая тишина. Минута ожидания тянулась мучительно долго. Акито слышал лишь собственное сердцебиение и свист ветра в колючей проволоке. Внезапно тишину разорвал громкий, лязгающий звук. Внутри двери начали проворачиваться тяжёлые механизмы замков — один за другим, словно отпирали банковский сейф. Затем с тяжелым гулом и шипением гидравлики железная дверь дрогнула и медленно начала отворяться внутрь. Пока тяжёлая створка медленно отворялась, взгляд Акито скользнул по потускневшей металлической табличке, привинченной к бетонной стене у входа. Выгравированные на ней строгие, угловатые буквы гласили: «Специализированное учреждение строгого режима. Детский дом №2. Под патронажем Совета Старейшин Конохагакуре». Мималётного взгляда хватило, чтобы понять суть. Слова «Совет Старейшин» и «строгий режим» не предвещали ничего хорошего. АНБУ слегка подтолкнул его в спину, и Акито переступил порог. Железная дверь за их спинами с гулким лязгом захлопнулась, и этот звук прозвучал как приговор, отрезавший его от внешнего мира. Внутри открылась удручающая картина. Это был серый, лишённый красок мир. Перед ними простирался широкий плац, залитый не асфальтом, а потрескавшимся бетоном, сквозь щели которого не пробивалось ни травинки. Здесь не было ни детских качелей, ни песочниц, ни смеха — только пугающая пустота. В центре этого бетонного колодца возвышалось само здание. Это был простой, трёхэтажный монолит грязно-серого цвета. Его стены, покрытые подтёками от дождей и времени, давили своей массивностью. Архитектура здания была грубой, брутальной, лишенной любых декоративных элементов. Вместо нормальных окон на фасаде чернели узкие проёмы, заставленные толстыми, ржавыми решётками. Казалось, здание смотрело на новоприбывших сотней мёртвых, немигающих глаз. Вход в этот бетонный склеп преграждали массивные двустворчатые двери, обитые железом, которые выглядели так, словно могли выдержать осаду шиноби. Воздух здесь казался затхлым и тяжёлым. Это место не было предназначено для того, чтобы растить детей. Оно было построено, чтобы их содержать. Они вошли внутрь. Тяжелые двери с глухим ударом отсекли солнечный свет, погружая Акито в мир искусственного освещения. Воздух был пропитан запахом хлорки, старой бумаги и легким, едва уловимым душком сырости. Холл представлял собой просторный, пустой "каменный мешок" с холодным кафельным полом. Прямо у входа располагалась укрепленная стойка. За ней и по периметру холла дежурила охрана — шиноби в стандартных жилетах чунинов и анбу, но их лица были грубыми, скучающими. На поясах у них висело оружие, а взгляды, которыми они провожали вошедших, были липкими и оценивающими. Никто не улыбался. Здесь улыбки, казалось, умерли много лет назад. АНБУ, не задерживаясь, повел Акито к лестнице. Они начали подъем на третий этаж. С каждым пролетом атмосфера становилась все более гнетущей. Стены коридоров были выкрашены в унылый грязно-зеленый цвет, местами краска облупилась, обнажая серый бетон. Вдоль стен тянулись ряды одинаковых железных дверей с маленькими зарешеченными окошками. Из-за некоторых дверей доносились звуки, от которых у Акито стыла кровь в жилах. Сначала это был тихий, монотонный гул, похожий на чтение мантр, затем — глухой удар чего-то мягкого о стену. А когда они проходили мимо одной из камер на втором этаже, тишину разрезал резкий, полный отчаяния детский крик, резко оборвавшийся, словно кричащему зажали рот. Акито дернулся, едва не выронив рюкзак. Он резко обернулся на звук, его глаза расширились от ужаса. Он хотел остановиться, понять, что там происходит, но АНБУ даже не сбавил шаг, продолжая идти вперед с пугающим равнодушием. Мальчику пришлось бежать следом, постоянно оглядываясь назад, пока поворот коридора не скрыл ту страшную дверь. Наконец они поднялись на третий этаж. Здесь было тише, а ковровая дорожка на полу глушила шаги. Они прошли в самый конец длинного коридора и остановились перед дверью, которая разительно отличалась от всего, что Акито видел в этом здании. Это была дверь из темного, дорогого красного дерева, покрытая лаком. Золоченая ручка сияла, выглядя насмешкой над ржавыми решетками нижних этажей. Эта дверь кричала о власти и статусе того, кто за ней сидел. АНБУ коротко, властно постучал. — Войдите, — донесся изнутри густой, хриплый мужской голос, прокуренный настолько, что казался скрипом старого колеса. Анбу открыл спокойно дверь. Он положил ладонь между лопаток Акито и коротко толкнул вперёд. Акито слегка споткнулся на пороге, но удержался на ногах и сделал шаг внутрь. Дверь за его спиной тут же закрылась, отрезая путь назад. Акито лишь успел уловить удаляющийся звук армейских ботинок АНБУ по коридору — его конвоир ушел, оставив мальчика один на один с хозяином этого места. Акито оказался в небольшом, но удушливо роскошном кабинете. В нос мгновенно ударил густой, едкий запах табака, смешанный с запахом застоявшегося пота. Комната была буквально пропитана дымом, который висел в воздухе плотной пеленой — массивное окно за плотными темными шторами было наглухо закрыто, не впуская ни глотка свежего воздуха. Мальчик пробежался взглядом по обстановке: стены обшиты темными деревянными панелями, книжные шкафы забиты папками, а пол устлан мягким ковром, глушащим шаги. В центре, за большим столом из красного дерева, заваленным стопками бумаг, восседал тучный мужчина лет пятидесяти. Он был настолько грузным, что дорогое черное кожаное кресло жалобно скрипело под его весом при каждом, даже малейшем движении. Его внешний вид вызывал отвращение. Оплывшее, лоснящееся от жира лицо с тройным подбородком покраснело от духоты. Жидкие сальные волосы были зачесаны назад, пытаясь скрыть лысину. На нем был дорогой серый костюм, который явно был ему мал: пуговицы на пиджаке натянулись так сильно, что казалось, вот-вот отлетят и выстрелят, а воротник белоснежной рубашки врезался в толстую шею, нависая над туго затянутым галстуком. В уголке его мясистых губ дымилась почти дотлевшая сигарета. Длинный столбик пепла опасно дрожал, готовый упасть прямо на документы. Мужчина что-то быстро, размашисто писал в бумагах ручкой, даже не удостоив вошедшего взглядом. — Сядь, — громко, властно произнес он, не вынимая сигареты изо рта. Пепел все-таки сорвался и упал на стол, но мужчина лишь небрежно смахнул его ладонью. Он кивнул головой на простой деревянный стул, стоящий перед его столом. Акито, стараясь не кашлять от дыма, сделал пару шагов вперед. Его руки онемели от тяжести. Он с облегчением перехватил лямку рюкзака с затекшей конечности, снял ношу с плеч и с глухим стуком опустил оба рюкзака на пол рядом со стулом. Затем он осторожно сел, чувствуя на себе тяжесть атмосферы этого кабинета. Мужчина намеренно игнорировал присутствие мальчика ещё долгие пять минут. В кабинете слышался лишь скрип ручки по бумаге и тяжелое, сиплое дыхание хозяина кабинета. Акито сидел неподвижно, чувствуя себя пустым местом. Наконец, поставив размашистую закорючку в низу листа, директор с шумным облегчением выдохнул. Он откинулся всем своим грузным телом на спинку кресла, и кожаная обивка издала жалобный, протяжный скрип, словно умоляя о пощаде. Казалось, ещё секунда — и кресло просто сломается под этой тушей. Мужчина лениво потянулся, хрустнув суставами, а затем, кряхтя, нагнулся к нижнему ящику стола. Когда он выпрямился, в его руке был огромный, сочащийся майонезом бутерброд. Не теряя времени, он широко открыл рот и вгрызся в еду, откусывая добрый кусок. Он начал громко, не стесняясь, жевать. Хлебные крошки и кусочки начинки посыпались изо рта прямо на полированную поверхность дорогого стола и на только что подписанные документы, но мужчину это ничуть не смутило. Тяжело отдуваясь, он поднялся на ноги. Пиджак на его животе натянулся до предела. Он одернул его свободной рукой, вытирая жирные пальцы прямо о дорогую ткань, и поплелся к тумбочке у стены. Порывшись там пару секунд, он вытащил папку с документами. Обойдя стол, он небрежно швырнул перед Акито стопку бумаг. Листы разлетелись веером. Директор начал быстро, слюнявя палец, листать страницы, оставляя на них жирные отпечатки. Дожевывая свой обед, он потянулся к краю стола, схватил старую железную коробочку и с лязгом открыл её, поставив рядом с документами. Внутри чернела пропитанная чернилами губка. Мужчина сделал ещё один жадный укус, набивая рот до отказа, и, брызгая крошками, пробубнил, тыча толстым пальцем в бумагу: — Приложи палец к чернилам и в квадратиках оставь отпечатки. Быстрее. Акито молча кивнул. Стараясь не смотреть на жующего мужчину, он послушно протянул руку к коробочке, испачкал большой палец в черной краске и начал методично проставлять печати. Как только Акито отнял испачканный чернилами палец от последнего листа, директор тут же, не церемонясь, сгрёб документы в кучу и небрежно сунул их в ящик стола. Затем, словно это несложное действие отняло у него последние силы, он снова тяжело рухнул в кресло. Кожаная обивка жалобно застонала под его весом, грозясь наконец лопнуть. Мужчина тут же поднес ко рту остатки бутерброда и откусил ещё один огромный кусок, едва не давясь. Не переставая жевать и чавкать, он снова нагнулся вбок, скрываясь за массивной столешницей. Было слышно, как он активно шарит руками в недрах тумбочки, перебирая какой-то хлам в поисках нужной вещи. — Тебе крупно повезло, щенок, — донесся его приглушенный, пережевывающий пищу голос из-под стола. — Хокагэ лично настоял на том, чтобы тебе выделили хорошую одиночную комнату. Грохот в ящике усилился. — Но не думай, что тебе здесь всё дозволено, — тон директора стал жестче, хотя рот был набит едой. — Любая твоя выходка — и ты крупно пожалеешь. Условия обычные: горячая вода строго с шести до семи вечера, кто не успел — моется ледяной. Еда три раза в день в общей столовой по расписанию. Директор наконец нащупал то, что искал, и с кряхтением выпрямился, снова появляясь над столом. Его лицо покраснело от прилива крови из-за наклона. — Выход за пределы территории строго запрещён, — продолжил он, проглатывая кусок и вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. — Учитывая твои обстоятельства, ворота открываются для тебя только ради Академии. Занятия закончились — и сразу пулей обратно. Никаких прогулок. Засеку где-то еще — карцер. С этими словами он небрежным движением швырнул на стол перед Акито связку ключей с выбитым на железной бирке номером. Металл со звоном ударился о лакированное дерево, подскочил и замер прямо перед носом Акито. Акито замер, глядя на тяжелую связку ключей с выбитым номером «17», и несколько секунд просто не двигался, пытаясь осознать, что дальше? — Чего застыл? — голос директора, набитый едой, прозвучал с явным раздражением. — Бери ключи и выметайся. Нянек тут нет. Ищи сам свою камеру на втором этаже. Акито молча кивнул. Он сгреб холодные ключи со стола и сунул их в карман шорт. Слез со стула, подхватил свои рюкзаки и, не оглядываясь, вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Громкий щелчок замка прозвучал как выстрел. Он снова оказался в длинных, мрачных коридорах. Спускаясь на второй этаж, Акито старался не слушать, что происходит за железными дверями, но звуки просачивались сквозь стены: где-то глухо бубнили, где-то кто-то скребся, а откуда-то доносился тихий, скулящий плач. Акито брел вдоль бесконечного ряда одинаковых серых дверей, вглядываясь в едва различимые, облупившиеся номера. Рюкзаки оттягивали руки, но он упрямо шёл вперед. Наконец, в самом конце коридора, в темном углу, куда почти не доставал свет ламп, он нашел нужную дверь. На ней белой краской было небрежно выведено «17». Акито вставил ключ в замочную скважину и попытался повернуть. Механизм, заржавевший от времени и сырости, не поддавался. Мальчику пришлось навалиться на дверь плечом и с усилием, двумя руками, провернуть ключ. Замок с неохотным, визгливым скрежетом поддался. Акито толкнул тяжелую створку, вошел внутрь и тут же заперся изнутри, прислонившись спиной к холодному металлу. Обстановка была удручающе дешевой. Стены, выкрашенные в грязно-серый цвет, давили своей безжизненностью. Пол был голым — просто холодный, пыльный бетон, от которого тянуло сыростью. У единственного окна, забранного толстой решеткой из ржавых арматурных стержней, стоял маленький деревянный столик. Его поверхность была вся испещрена царапинами и чьими-то вырезанными надписями, а лак давно облез. Рядом стоял шаткий деревянный стул. В углу стояла узкая железная кровать. Матрас на ней был настолько тонким и продавленным, что сквозь него прощупывались металлические пружины. Постельное белье было серым от стирок, а одеяло — тонким, колючим и пахнущим затхлостью. Подушка больше напоминала мешок с комками ваты. В другом углу, словно покосившийся старик, стоял небольшой деревянный шкаф. Одна его дверца висела на одной петле, угрожая отвалиться при первом же прикосновении. В стене виднелась еще одна дверь, узкая и низкая. Акито сбросил рюкзаки на бетонный пол, подняв облачко пыли, и подошел к ней. За дверью оказался крохотный санузел. Вместо унитаза — железная дыра в полу с педалью, как в общественных туалетах. Душ представлял собой просто торчащую из стены трубу. Раковина была покрыта сетью трещин и желтым налетом, а над ней висело маленькое, мутное зеркало. Акито взглянул в него и замер. Зеркало было разбито — по стеклу шла глубокая трещина, искажая отражение, разделяя лицо смотрящего надвое. Точно так же, как он сам разбил зеркало в больнице. Акито стоял посреди камеры, и странное, липкое чувство отчуждения накрывало его с головой. Это место казалось чужеродным, неправильным, словно оно отвергало само его существование. В голове бился один и тот же вопрос: «За что?» За то, что он пытался выжить в тот день? За то, что пытался защитить самое дорогое? За то, что не хотел умирать? Ответов не было. Бетонные стены хранили молчание. Но в этом молчании Акито отчетливо чувствовал горький привкус несправедливости. От бессилия и обиды к горлу подступил ком, но он сглотнул его, запретив себе плакать. Он тяжело вздохнул, прогоняя оцепенение, и поднял рюкзаки с пола, бросив их на скрипучую кровать. Расстегнув молнии, он начал методично, с какой-то механической одержимостью раскладывать вещи. Зубная щетка, кусок мыла и полотенце отправились в убогую ванную, заняв место на треснувшей раковине. Одежда перекочевала в покосившийся шкаф. Акито аккуратно складывал футболки и шорты стопками, стараясь игнорировать слой пыли на полках. Закончив с распаковкой, он достал из рюкзака старую, уже изношенную футболку, которую не жалко было пустить в расход. Резким движением он разорвал ткань, превращая вещь в тряпку. Зайдя в ванную, он открыл кран. Вода была ледяной — руки мгновенно онемели, но Акито было всё равно. Он намочил тряпку, выжал её и принялся за уборку. Это было его первое сражение в этих стенах. Он с остервенением тер пыльный подоконник, отмывал липкие пятна со стола, протирал ржавые прутья решетки. Он ползал на коленях по холодному бетону, вымывая грязь из каждого угла, словно пытаясь вместе с пылью стереть следы всех тех, кто страдал здесь до него. Уборка помогала не думать. Монотонные движения успокаивали, давая иллюзию контроля над этим крошечным, уродливым миром, который теперь стал его домом. Закончив с последним углом, Акито выпрямился, чувствуя, как от усталости гудит всё тело. Комната была чище, но уютнее от этого не стала — запах сырого бетона и дешевой хлорки никуда не делся. Сил больше не осталось. Он тяжело, как подкошенный, рухнул на кровать, надеясь хоть на минуту расслабиться. Но отдых оказался условным. Тонкий, продавленный матрас практически не амортизировал вес тела. Жесткие металлические пружины тут же впились в лопатки и позвоночник, словно впиваясь в плоть сквозь ткань футболки. Кровать скрипнула, отозвавшись на его движение жалобным металлическим стоном. Как только суета уборки улеглась, вернулась боль. Адреналин схлынул, и рана на ноге, полученная в том проклятом бою, напомнила о себе. Под слоем бинтов зародилась тупая, тянущая пульсация. Нога ныла, реагируя на перенапряжение и долгую ходьбу с грузом. Акито поморщился и осторожно вытянул конечность, пытаясь найти положение, в котором боль станет тише, но пружины под ним не давали устроиться с комфортом. Он уставился в серый, покрытый мелкими трещинами потолок. В голове повис вакуум. Что делать дальше? Просто лежать и смотреть в стену? Ждать обеда? Ждать отбоя? Ждать завтрашнего утра? Время, казалось, остановилось. Здесь не было часов, не было звуков улицы, не было Ханы с её бесконечными разговорами. Только он, ноющая нога и четыре стены. Ощущение бессмысленности происходящего давило на грудь тяжелее, чем бетонный потолок над головой. Он просто лежал, слушая, как где-то в трубах капает вода, и чувствовал, как одиночество медленно просачивается под кожу.