Акт Первый. Пролог — Кейн.

      Кейн не вставала с трона так долго, что забыла какого это — ходить. Забыла, как ощущаются под ногами ступени, как каблуки отбивают ритм по чёрному камню пола, как напрягаются мышцы, а центр тяжести позволяет балансировать. Она забыла даже то, зачем прежде покидала свой вечный пост, самый необходимый, самый незаменимый, зачем отделяла дряхлые, обтянутые рано состарившейся кожей кости от жёсткого сиденья. Всё, что было нужно ей для того, чтобы продолжать свою единственно-важную работу, продолжать властвовать, контролировать каждый аспект раздувшегося за минувшие десятилетия, уродливого, прожорливого организма, под названием Новый мир, у неё имелось и здесь, на троне, в тёмном зале, за вход в который платили кровью. Трубки, обвивавшие горло, таз и запястья, урчащая под боком машинка, гоняющая кровь и кислород тогда, когда она забывала, как это делается, стол с печатями и бумагами, никогда не кончавшимися, писчий набор, неизменно заполненная бутыль с вином, изготовленным по старой, запрещённой ныне технологии Майлакхов. Замершие у стен рабы, готовые подложить новые документы, новую бутыль, новую склянку с чернилами или слиток печатного воска, когда предыдущие приближались к концу.              Большего ей было не надо. Уже нет.              Трон и корона. Корона и трон. Контроль, ими символизированный. Полный контроль, который жаждали отнять все, чья кровь копилась в громадной чаше у дверей, гнила, застывала и служила напоминанием о той, другой крови, кою ей пришлось пролить, ради этого контроля, ради трона и короны, порождающих зависть, интриги, ненависть от тех, кому не хватило ума или сил заполучить их в удобный момент, тех, кто были очевидно и глубоко хуже неё, тех, кто ненавидели её, боялись, желали убить. В иной чаше, невидимой, источающей ещё больший смрад, зависшей над её головой, перемешалось ещё больше крови. Кровь тысяч, сотен тысяч рабов, её и чужих, кровь её ближайших предков, её отца, брата, даже детей, кровь тех, кого она когда-то любила — забавно, но Кейн едва помнила, какого это, — тех, кого она ненавидела, или всё вместе, но в основном всё же её собственная.              Она пожертвовала ради этого дня, этой короны больше, чем кто-либо ещё, и заслужила обладать этим миром безраздельно.              Так много крови было пролито, только чтобы она, Кейн Кхаэрльмар, сидела на этом троне, в этой короне, которую она уже и не помнила, когда снимала в последний раз. Наверное, сейчас этого сделать уже не выйдет. Она чувствовала, что холодный металл ныне облегал не столь её кожу и спутавшиеся, много лет, как спутавшиеся волосы, сколь кости черепа. Что же, в каком-то смысле это было даже хорошо. Её смогут лишить короны, только вместе с головой.              Кейн забыла, какого это — спускаться с трона, но всё же спускалась, вырвав с корнем все трубки, залив чёрное, старое платье кровью и прочей дрянью, цепляясь за стол, перила и трость, прогнав рабов так далеко, как только возможно. Кейн знала, что пора. Чувствовала в воздухе острый запах озона, тяжесть неестественного чужеродного давления, шелест тысяч, десятков тысяч голосов, принадлежащих им. Её мальчикам. Если она постарается, то различит в этом шелесте Марханнакх, чья кровь изредка чудилась ей на собственных руках, как будто время искажалось, возвращая её в тот день, когда это было реальностью. Кейн не становилось страшно от этой иллюзии. Кровь этой бедной глупой девочки, кровь этой завистливой, неблагодарной дряни, кровь этой живой платы за старую услугу, одной из трёх плат — лишь капля в чаше, возведённой во имя её величия.              Она не хотела уходить, но знала — это единственное, что не поддастся её контролю.              Это — ещё одна плата за всё, та, не обговоренная, но очевидная. Они хотели, чтобы Новый мир стал лучше, чтобы её правление меняло всё к лучшему, а она больше с этим не справлялась, она разочаровала их, но не собиралась признавать, что была хоть в чём-то неправа за тот срок, что они ей отмерили. Это лишь очередной договор, где от её стараний ничего не зависело, где её, считай, обманули, но нет, на них Кейн не злилась. Её мальчишкам не понять, какого править целым миром, обладая лишь короной и троном.              Кейн приблизилась к окну, едва переставляя тонкие, как у младенца, ноги, подламывающиеся в каждом суставе. Яркость огней Магкхаста, мировой столицы, было единственным, что не изменилось в этом городе, разрушенном её родственниками, но не ею самой и ими же восстановленном, с того дня, как она оказалась здесь впервые. Нынешний Магкхаст казался крошечной, мрачной деревенькой, по сей день заставленной строительными конструкциями, по сравнению с прошлым, сгоревшим в пламени демонов ночи, как говорил Раил, сгоревшим до пепла, заваленным осколками некогда величайшей скалы во всех господствах. Так, как и было задумано милой Аксартдхатт много лет назад. Ей бы ужасно понравилось то, что сделала Кейн. Впрочем, ей и понравилось. Они ведь об этом говорили, тогда, перед тем, как пал Железный Храм.              — Что ты делаешь? — голос, донёсшийся со спины, заставил её вздрогнуть.              Она боялась невидимых голосов, потому что знала, что не все из них принадлежат живым, потому что по старой привычке сомневалась, принадлежат ли они кому-то, кто существует или существовал.              — Муж мой, — Кейн неодобрительно окинула его, пока ещё живого и проигнорировавшего чашу у дверей, холодным взглядом. Менксаир замер на долю секунды, но всё же исполнил её давний приказ, распоров ладонь матовым клинком, покоившимся на подставке. — Я тебя не звала.              — Я знаю… ваше величество, — он поморщился. Кейн знала, что его раздражают эти условности, раздражают её приказы, ведь в глубине души Менксаир Шихадарк всё ещё считал их равными друг другу. Это её забавляло. Единственные, кто был равен ей, душили её озоном, тянули кровавые реки из носа, навеки лишённые плоти, запертые в своём могуществе, как и она сама. — Рабы сказали.              — Я лишу их этой привилегии, — она пожала плечами. Любой, кто говорил больше, чем дозволяла королева, не заслуживал иметь эту возможность вовсе. — Чего ты хочешь?              — Узнать, что происходит, — на её ответ он отреагировал лишь отвратительным, ложно сочувствующим, погано разочарованным взглядом. Все они так на неё смотрели, все, кто помнил прошлый жалкий мир, прошлую жалкую её, все, кто не понимал, что без Кейн Кхаэрльмар этот мир бы развалился в прах ещё полвека назад.              — Я поставлю тебя в известность, если сочту необходимым, — Кейн отвернулась к окну, где Новый Разлом чернел на горизонте, напоминая ей о минутах, отмеряющих конец её власти. — Уходи.              Менксаир не сделал ничего, настолько дурного, чтобы это видеть.              Кейн оттолкнулась от окна, неторопливо ковыляя к трону и не оборачиваясь на отдаляющиеся, после короткого колебания, шаги. Это была самая важная вещь в её жизни, последние полвека она провела лишь ради этого трона и хотела…              — Стой, — Кейн обернулась у самого подножия. — Прикажи принести ларец.              Менксаир нахмурился, не глядя ей в глаза, но всё же кивнул.              Клинок, впитавший кровь сотен, тысяч её подданных, рабов, посетителей, как угодно, врезался в ладонь по первому мановению руки. Кейн смотрела на него, вспоминала их, но не могла вспомнить каждого, не могла вспомнить практически никого, кроме тех, кто ждал её среди хора голосов, и той, кто никогда её не дождётся, той, чей милый мальчик, поганый самовлюблённый ублюдок, Король Человеческий и король Дальних пустошей, покрывался золотой коркой где-то за Великим Разломом. С ним она тоже встретится однажды, и это послужит жалким утешением, ненужным уже, после того, как Кейн прикоснётся к одному, — или сразу обоим? — из божественных Светов.              Стоило ли ей обрезать волосы вновь? Нет, уж точно нет. Её предыдущему мужу бы понравилось видеть её такой, как сейчас. Пусть эти волосы послужат ему маленькой благодарностью за заслуги, а ей доказательством того, что она уже не настолько жалкая, чтобы подгонять свой внешний вид под его чувства.              Кейн не желала ни с кем прощаться, не желала видеть этих неблагодарных, презирающих её и не нуждавшихся в ней ублюдков, только и способных, что ныть, извергать недовольства, смотреть на неё с разочарованием и завистью, ублюдков, жаждущих получить и её трон, и её корону. Такого удовольствия она им не доставит, и девке Кханрейлира, вместе с её выводком детей Старого Мира и дрянными монахами в белых одеждах, глядящих чёрными, как Вечная Ночь, глазами, придётся довольствоваться исключительно троном, половиной от той власти, что была у первой королевы.              Ларец принесли.              Красный, тот самый запрещённый ныне, рыжеватый красный, похожий на мясо красный Майлакхов, обжигал глаза, доводил до тошноты, как и много лет назад. Кейн считала этот цвет траурным, и он, как никакой другой, подходил к случаю, подходил к похоронам её многолетнего величия, всех заслуг, за которые никто её не благодарил. Этот красный совсем не подходил к короне, но так, пожалуй, даже лучше — идиоты из обслуги догадаются переодеть её перед тем, как заключить в камень.              Чёрные одежды упали на пол, обнажая истлевшую заживо кожу, протёршуюся до кости в редких местах, грязную, покрытую отмершими катышками, настолько отвратительную, насколько же и неважную. Кейн забыла, как надевать на себя новые тряпки, но всё равно надела, желая в последний раз отдать дань тем, кто создал Кейн.              Запах озона, давление, выбивающее тягучую, загустевшую кровь из носа и пролежней, трескучие искры на периферии зрения — всё стало таким невыносимым, что хотелось кричать, хотелось закончить всё, как можно скорее, упасть в объятия богов, служащих ей, но Кейн лишь закружилась в старинном танце, предполагающем наличие партнёра, вслушиваясь в хор мёртвых голосов. После стольких лет она не могла забыть, как нужно танцевать в тронном зале Магкхаста. Кейн кружилась в мясистом красном платье, расставив руки, ожидавшие прибытия партнёра по танцу, дождавшиеся, дождавшиеся бесплотной, но плотной, невидимой, но искрящейся невыносимо яркой зеленью поддержки, касающейся ладоней и талии. Она отдавала всё, что было связано с Майлакхами ему, от красного, до этого танца, всё без остатка, чтобы в мире не осталось от них ничего, кроме дрянного мальчишки, умирающего за Великим Разломом кем угодно, но не человеком. Сквозь хор пробились старые шутки, свободные воспоминания, завязанные на пустоши, веселье и кровь, полёт и падение, успокаивающее поглаживание чужого мизинца по её кисти, и Кейн, не выдержав, подарила этому треклятому Новому миру последний смех, эхом отозвавшийся в пустом, тёмном зале.              Время пришло, она это знала, и знали её мальчики, но, не её руками будет оборванна величайшая эра в истории Нового мира. Много лет назад, на вершине разрушенной ныне скалы, Кейн решила не убивать себя никогда, а сейчас планировала сдержать эту клятву. Её уход не должен позволять своре завистливых интриганов считать их первую королеву слабой или хотя бы милостивой.              Кейн опустилась на трон, сознавая, что ей с него больше не встать, и ни капли не удивилась, обнаружив Раила в дверях. Он пришёл за ней, сразу после того, как пришёл Зелёный Свет. Он всегда был её любимчиком. Он сделал достаточно дурного, чтобы это видеть.              — Ваше величество, — его глаза искрились едва заметной зеленцой, доставшейся от Матери, чьего имени Кейн не помнила, искрились лукавством и предвкушением очередного убийства, а в голосе сквозила тёплая ирония, мягкая издёвка в сторону её титулов. Раил заслужил эту радость, эту иллюзию победы, и она не хотела лишать его удовольствия, решив подыграть. — Шихадарк выглядел настолько обеспокоенным, что я подумал…              — Вот как? — Кейн подняла брови, наблюдая, как он неторопливо идёт к трону, осматривает каждый сантиметр зала, уже примеряя его на себя, как когда-то примеряла она. На губы скользнула улыбка. Раил не знал, что этот трон не достанется ему, не знал, что его сегодняшний подвиг приведёт лишь к разочарованию, а она знала и улыбалась, решив позволить ему насладиться минутами торжества в качестве прощального подарка. При всём уважении, но после того, что вытворила Марханнакх, ни одна дрянь с зеленцой в глазах не сядет на её трон. Она не позволит принципиально. — Я лишь готовлюсь к путешествию.              — Правда? — Раил остановился у подножия лестницы, хищно поглядывая на графин с её любимым напитком. — Неужели снова на Новую Землю?              Кейн качнула головой, невыносимо тяжёлой от короны, волос и острого запаха озона, временно отступившего. Её мальчики тоже подыгрывали Раилу, тоже дарили ему крохи от самых лучших ощущений, последние крохи перед полным крахом, заслуженным им в той же мере, что и торжество.              — Почему нет? — когда это закончится, она сможет отправиться и туда, и за Великий Разлом, и куда только пожелает. — Налей-ка мне вина.              Едва заметно зеленящиеся глаза загорелись детским восторгом, а за рукавами мелькнула крошечная тёмная склянка. Кейн милостиво отвернулась, не желая смущать взглядом неопытного танцора, не чувствуя страха или разочарования — в конце концов она всегда знала, что не может ему доверять. В конце концов она всегда знала, что умрёт именно так. От Яда, предназначенного ей ещё со времён Найитгхора, Яда, предавшего её в старом Магкхасте, Яда, который убьёт её также, как убил всех остальных, кто был дорог Дхаскару Майлакху.              Нервно улыбаясь, заправляя за уши сероватые волосы дёрганным, торопливым жестом, Раил подал ей бокал, и Кейн его приняла, растягивая их общее, одно на двоих удовольствие, гоняя по кругу вино.              — Мы же всё ещё друзья? — Кейн заглянула в глаза, где теплились остатки зелёного, доверительно, требовательно, в качестве проверки, отдавая дань своему собственному торжеству, пережитому много лет назад, но окончившемуся не разочарованием, а чистым экстазом и полной победой.              — Конечно, — Раил улыбнулся, так тепло, так искренне, что она даже могла бы ему поверить, но вместо этого лишь сделала несколько больших глотков. — Сарамар какая-то беспокойная… Может, полетаете вместе перед путешествием?              Ладно. Не настолько он и плох, а вот это уже почти забавно.              — Пожалуй, стоит, — Кейн допила вино, ощущая, как по телу расходится колючий, предвещающий мучительную, заслуженную гибель жар. — Прикажи накормить её как следует. Пусть поужинает парочкой рабов.              Сарамар не переживёт Кейн больше, чем на несколько дней, но годы верной службы давали ей право насладиться своей звериной жизнью напоследок.              Во времена её молодости Яду требовалось полчаса, чтобы закрепиться в организме, чтобы сделать антидот бесполезным, но усилия Кейджа, встречи с которым она ожидала, и Лорана Авлеика, чьи останки и сейчас можно найти в углах дворца, сократили время втрое. Кейн редко пользовалась этой инновацией, когда ей ещё не наскучило травить завистников, покушающихся на корону — мало радости от такой быстрой смерти.              Это даже льстило. Выходит, Раил, имевший аналогичные понятия о веселье, убивал её не ради удовольствия.              — Я хочу сказать спасибо, — опустившись на пол, подле её ног, произнёс он. — За всё. За уроки, особенно за речевые, за то, что ты сделала меня чем-то большим, по сравнению с тем, кем меня хотела видеть мать, за то, что я не стал кем-то вроде Дхаскара Майлакха… Правда спасибо. Благодаря тебе я добился всего, о чём мечтал.              Раил не врал, но лукавил. Его главной мечтой было стать богов, уравняться с её мальчиками, стать большим, чем когда-либо становились рабы, но исполнить эту мечту ему не суждено, в том числе её стараниями.              Кейн усмехнулась, прикрывая веки и наслаждаясь жаром, пульсирующим в крови всё сильнее с каждой секундой, болезненным, разрывающим клетки жаром, в кое-то веки прогнавшим многолетний неискоренимый мороз. Протянув руку, она зарылась пальцами в кудрявые волосы, вспоминая, как часто делала это со своим маленьким чудовищем, скучая по тем чувствам, по смеси отвращения и чистого восторга от власти. В каком-то смысле ей было даже жаль, что они с Раилом так непохожи, но то, что они оба чувствовали к ней, делало их почти идентичными. В сущности, разница заключалась только в том, что Раил был куда как более бесполезен.              — Ты действительно благодарен или тебе стыдно? — достаточно с него торжества, достаточно игр и танцев. Пусть попробует на вкус настоящую свободу, где всей этой шелухе нет места. — Какого это убивать меня?              Раил замер, перестал дышать, а Кейн всё также перебирала мягкие, как шёлк, пряди, скучая уже по жёстким, по тем, которых не коснётся больше никогда, даже после смерти. Если бы полвека назад у неё имелась та же власть, какой она достигла сейчас, если бы тогда она не трусила, не стеснялась использовать все рычаги ради достижения желаемого, то смогла бы хоть против воли заставить обладательницу этих волос находиться рядом с собой во веки вечные.              — Сложно, — пробормотал он, по первой порываясь ответить жестами.              Раил убивал её, потому что она ошиблась, сама не заметив в чём, потому что совершила что-то, что он счёл ошибочным, а один из богов по той же причине не вмешался. Всё так, как и было предсказано тогда, в Последнем Пристанище, где теперь копошатся ортодоксальные радикалы Лиры.              Иногда Кейн казалось, что теория Джесса о нелинейности времени, походили на правду больше, чем она привыкла считать.              — Так всем будет лучше, — негромко, но твёрдо произнёс Раил, и впервые за много лет, за всю его жизнь в его голосе что-то булькнуло. — Тебе в первую очередь.              Если он расплачется, она рассмеётся. Если окажется, что ему также больно от смерти самого ненавистного ему человека, как было ей, она умрёт от смеха быстрее, чем от Яда.              — Сам понял или черноглазая нашептала? — осведомилась Кейн, убрав руку и откинувшись на спинку трона, набрала ртом воздух, ощутив вкус крови в глотке. — Может, сестричка или Лира?              С Лирой, с маленькой почти-богиней, такой милой, избалованной, жестокой и аккуратной, безупречной независимой Лирой, больше похожей на её дочь, чем та сопливая дура, она бы попрощалась. С другой стороны, с ней это всегда успеется, всегда будет возможность, сколько бы веков не прошло. Лира лучше Раила, Лира лучше всех остальных, ведь только Лира могла сравниться с ней, только Лира могла понять и её, и их.              — В основном сам, — он кривовато усмехнулся, напоминая ей того, кто подарил это мясное платье. — А так немного Хозяин подсказал, но уже тогда, когда я всё решил. Он обещал показать тебе Старый мир.              Кейн растянула губы, кровавые не от трещин, а от тысяч мелких порезов, покрывавших плоть изнутри. Пообещай он ей это двадцать лет назад, не пришлось бы так долго ждать этой минуты, не пришлось бы ошибаться. Она бы сама попросила забрать себя в тот день, когда рухнули незримые купола Железного Храма.              — Об этом никто не узнает? — Кейн отрешённо коснулась губ, иррационально опасаясь поймать выпавшие зубы, как тогда, в самом детстве. — О том, что ты делаешь?              — Я бы хотел, но тогда придётся умереть и мне, — Раил выпрямился заглядывая в её глаза, нервно улыбаясь своей немного щербатой, неидеальной улыбкой. Она знала, как больно не иметь возможности хвастаться своим лучшим достижением. — Я навру, кто тебя убил, когда пойму, против кого будет лучше воевать, но я бы хотел…              Стать особенным, стать, как она, заключить сделки с богами и выиграть, получить над ними власть, не забрать, но дублировать всё, чего она добилась, раз уж самому обрести божественный Свет не выйдет. Кейн его понимала, но не считала, что это необходимо.              Хватит с него титулов и достижений.              — Расскажи Каррамарре, — Кейн прикрыла глаза, вспоминая внучку, вспоминая то, с каким безупречным равнодушием та повелевала иллюзорным временем и не иллюзорным Светом богов. — Она… поймёт. Может даже похвалит.              Сквозь кровавые слёзы его лицо казалось другим, таким, какое она хотела видеть, ещё более неидеальным, совсем юным, как тогда, когда она впервые встретила Раила в другом дворце. Боль раскатывалась по телу, расплывалась, набирала обороты, наказывая её в сотый раз, и терпеть становилось всё сложнее.              — Это нормально, что я ненавижу тебя и люблю одновременно? — жалобно, совсем по-мальчишески пробормотал он. Кейн кивнула. С иными мотивами ещё не свергали Верховных. — После тебя всё станет лучше, но, наверное, развалится… Я не знаю, правильно поступил или нет, я не знаю, сделает ли меня это героем или наоборот, я просто не знаю, но не могу иначе!              — Узнаешь, — речь не шла сквозь кровоточащую глотку, и она перешла на жестовый, как в старые добрые, с трудом обрисовывая фразы руками, покрывшимися сияющими переплетениями разорванных сосудов. — При жизни или после смерти… Мы решим это с ним, когда я… Но пока…              Чужеродная, но такая родная, невыносимо могущественная сила выдернула её из тела раньше, чем пальцы обрисовали последние слова. Раил, которого Кейн видела со спины, яростно тряс её, замершую на троне за плечо, желая дослушать ответ.              Боль ушла, утянув за собой всю тяжесть, все вспышки злости, страха, усталости и сожалений. Кейн рухнула в объятия хора голосов, знала, что может прикоснуться, поговорить с каждым из них, и что это больше не доставит ей никаких проблем или эмоций. Она не чувствовала ничего, лишь думала по инерции, согласно пробитым в мозгу тропинкам, но даже худшие из них теперь были лишь данностью. Вся мелкая дрянь ушла, оставив только самое важное, самое необходимое, самое основное и драгоценное, то, чем она являлась. С её души, со Света, с неё самой обрывали шелуху, налипшую на личность за долгие годы, обнажали суть, лишая эмоциональной окраски, но сохраняя принципы, как если бы разум Кейн Кхаэрльмар обратили в числа.              Каждая реакция — дочь телесных размышлений, фантазий, ментальной гимнастики, какой она развлекалась, представляя то или иное событие. Каждая мысль — переплетение иных мыслей, передуманных в течении многих лет, переформулированных, но произрастающих из прошлого. Каждое осознание себя — последствие всего того, что она знала, и что знали тысячи голосов.              Кейн могла оставить свой трон и свою корону, но уже никогда не оставит свою власть и саму себя. Её сохранили, спрятали от потенциальных ошибок, от дуги, ведущей её к чему-то ещё более ужасному чем то, что она уже натворила, её сделали вечной, неизменной, больше похожей на богиню, чем на человека, менхи или макхи. Отныне и впредь Новый мир никогда не лишится своей первой королевы, способной повелевать богами, ставшей их частью, способной дотянуться до каждого мгновения минувшего тысячелетия, ставшей этими мгновениями, но оставшейся цельной, не разбитой на обрывки образов из телесной жизни, самой живой из мертвецов.              Никакой ответственности, лишь власть. Кейн Кхаэрльмар получила больше, чем когда-либо могли добиться Боги, старые и новые.              — Мы же договорились не пользоваться предсказаниями, — укоризненно прошелестел голос в её голове, голос, забравший все несуществующие и существовавшие, состоящий из сотен тысяч шёпотков. — Ты же знаешь, что из-за этого происходит. Это не в нашем стиле, а в их, и мы не как они.              Как же красиво этот ублюдок завуалировал желание смертельно разочаровать её убийцу и поиздеваться!              — Повтори это веков через десять, — Кейн удивлялась возможности смеяться, при полном отсутствии эмоций и чувств, смеяться по инерции, но лучше, чем когда-либо за последние двадцать лет. Зелёный Свет, насмешливо засверкавший шутке, окутывал её покрывалом, и она больше не хотела возвращаться, не желала править, мечтала лишь побыстрее отправиться в обещанный Старый мир, ведь и там она будет самым могущественным существом, ведь и тот откроется только по её воле, даже не высказанной, всего-навсего обдуманной. — Можно кое-что сказать ему?              — Что? — голос вспыхнул любопытством, хотя мог бы удовлетворить его мгновенно, воспользовавшись её воспоминаниями, проникнув в её цельную личность. Мог, но не стал, и это сделало её большим, чем когда-либо был его источник. — Что такое важное, что важнее имитации вкуса бананов?              — Каких ещё ба… — Кейн подумала о том, чтобы нахмуриться, и почти ощутила это мимическое движение, донесла его до адресата. Плевать на бананы. У неё впереди ещё целая вечность, чтобы узнать, а из этой вечности потребуется вычленить лишь несколько мгновений, необходимых для переброса информации. Её разум отныне был частью божественных Светов, её разум стал Вечной Ночью и полыхающей метаморфозами радиацией, властвующей в каждом уголке мира, в воздухе и воде, в небе и под землёй. — Я хочу, чтобы он скинул вину на новоземцев. Получится очень забавная война.              Свет вокруг вспыхнул разочарованием, плохо скрывавшем заинтригованное, весёлое предвкушение, Свет играл с ней, как в старые-добрые, имитировал сарказм и обманную мимику, пользуясь привычками каждой из миллиона поглощённых личностей, но по большей части одной конкретной, ненавистной, но основополагающей, той, что ей не нравилась, но приносила удовольствие фактом нахождения в нём.              — Да, мы не как они, — Кейн знала, что они, те, предыдущие они, услышат её, узнают о её торжестве, выстроенном на их поражении, и, быть может, даже задохнутся имитацией ярости, если он того пожелает. — Но надо же будет себя как-то развлекать.              Жаль, что они договорились не пользоваться предсказаниями, не заглядывать в миллионы, миллиарды окон вероятностей будущего. Кейн бы хотела узнать, что будет потом, после того, как завершится её эпоха, лучшая из эпох, что будет, когда лишившиеся её управления Кхаэрльмары ожидаемо облажаются и падут под натиском врагов, каким окажется этот новый враг, к чему приведёт тот старый эксперимент Лорана Авлеика с Детьми Разлома, сможет ли Церковь выдержать противостояние с Мевернайит, во что превратятся макхи, чьи гены и сейчас ломались, через столетия, что станет с Новым миром, когда наступит ещё одно Падение, и чем закончится история этой маленькой планеты, навеки захваченной божественным Светом, покрытой чёрными щупальцами двух — или миллионов — сознаний.              Впрочем, она ведь гарантированно узнает. Просто не сейчас, не разом, а через много-много лет. Она будет наблюдать, будет касаться чужих эмоций, не имея возможности испытать свои, будет срываться и испытывать, хотя так они тоже договорились не делать, будет жить чужими жизнями, будет ими играть.              Тем, кто выше, чем Боги, тоже надо как-то развлекаться, и у Кейн Кхаэрльмар прав на это намного больше, чем у Богов, старых или новых, ибо без неё вторых бы вовсе не существовало, а первые не нашли бы покоя.              В Мевернайит её считали Матерью, матерью новой эпохи, новейшего мира и Бога, а матерям, как известно, полагается больше свобод и поблажек, чем детям.