Глава III — Кейн.

      По лицу в зеркале пробежалась усмешка, такая непривычная, что стало щекотно. Кейн поскребла ногтем губы в попытке прогнать необъяснимый зуд, но сделала только хуже, сковырнув верхний слой нежной кожицы зазубренным краем ногтевой пластины, которую ей стоило поменьше грызть. Выступила кровь, и нанесение краски на эту область пришлось отложить, а усмешка никуда не делась.              — Господин Аркевир уже приехал, ты слышала? — Рейсса болтала ногами, лёжа на её кровати спиной кверху и листая какую-то книжку, скорее, ради картинок, чем во имя текста на высоком языке, который девчонка понимала лишь на слух. Очередной выпуск новостей, уже на среднем, покоился рядом. — Покажешь ему мелкого господина? Он такую смешную рожу будет корчить!              — Сама показывай, я запрещать не стану, — Кейн прищурилась, изучая девчонку в отражении, пока служанки осторожно закручивали передние пряди волос в косы, переплетающиеся на затылке, над основной массой. Эта причёска, будь она трижды проклята, вопреки обыкновению плелась не для Дхаскара, и могла понравится кому-то ещё и вызвать ностальгию у кого-то ещё. — Эй, ты не забыла, зачем ты…              — Как будто ты можешь, — тихонько буркнула Рейсса, вздохнув и захлопнув книжку, чтобы перейти к бумагам. Специально для господ текст красиво печатали у соответствующих иллюстраций, но сегодня времени на чтение не было. — Тра-ля-ля, аренда продовольственных складов снижена на одиннадцать чего-то там, бла-бла-бла, усиление контроля на ввоз и вывоз оружия для частных лиц, бла-бла забастовка эмигрантов с севера для возобновления восстановления городов… Тебе прям интересно?              — Сейчас обоссусь от любопытства, — Кейн переплела пальцы, подставив их под подбородок и дёрнув головой, чтобы служанки не тянули волосы слишком сильно.              — Это ты умеешь, — наружу показался один розовый язычок, а затем и второй. Она предпочитала воевать с соплячкой её же оружием. — Ладно. Менкграит Илир снова женился, потому что хочет собрать детей со всеми цветами кожи, кроме господского, я полагаю, Великий Храм организовывает благотворительную акцию в честь сегодня и потом, на годик мелкого, будут раздавать флажки, а на обратной стороне молитвы, я уже представляю, как всем от этого будет полезно и приятно, о, а вот это…              — Чего? — Кейн рывком обернулась, закинув локоть на спинку кресла и вынудив рабынь разбежаться. — Что там?              Она и сама не знала, что хотела услышать. Новости о бунте, который кто-то начал вместо неё, за неё, исполняя её работу? Что-то с далёкого севера, из запаянного господства Кхаэрльмар, уже не считавшееся господством? Может, крошечная заметка о появлении зеленоглазых менхи?              — Корабли! — Рейсса расплылась в улыбке, а Кейн поджала губы, помрачнела и столь же стремительно вернулась к зеркалу. — Пишут, что с Шихадарками сегодня будут обсуждать понижение цен на корабли и возможность передавать их в частное владение, а не только господам, как раньше! Верховный как раз обещал мне лодочку…              Кейн бы не удивилась, узнай она, что именно Рейсса, попросив себе «лодочку», натолкнула Дхаскара на идею ещё сильнее расшатать мировые устои, начав плавное лишение всех высоких домов их стратегической ценности. Разумеется, на Кхаэрльмарах всё не закончилось — прямо сейчас в полуразрушенном городке недалеко от Маррамхаста организовывали центр подготовки солдат, — а то, что следующей жертвой стали Шихадарки, было вполне логично. Если перетянуть владение кораблями с них на Майлакхов, то почти всем господствам можно будет легко угрожать нападением с моря, да и откровенная симпатия Рейдалара и Равантт в сторону перебитых бунтовщиков подлежала наказанию.              Она злилась по инерции, потому что всё это планомерное уничтожение чужих преимуществ начал именно Дхаскар Майлакх, но, в общем и целом, не могла с уверенностью сказать, что план был дерьмовым. Да хрен с ней, с моралью и уважением к другим господствам, это же играло ей на руку! Ну, сыграло бы, если бы Кейн всё же сумела реализовать уже свой план и украсть всемирное владычество через мелкого ублюдка. Если остальные дома лишатся рычагов давления на центр, то не смогут взбунтоваться против неё, когда она…              Облажается.              Будь реалисткой, Кейн Кхаэрльмар. Ты не в сказке, и ты никогда не победишь.              — Я думаю у Мариллы будут убытки, — задумчиво протянула Рейсса, перекатившись на спину и вытянув к потолку руку, на которой забренчали золотые браслеты. Кейн приподняла бровь, жестом разогнав служанок. — Аркевир же отрезал себе рёбра, ты слышала? Девчонки говорят, теперь он может сам себе отсасывать, а так как все всегда повторяют за господами, скоро весь Магкхаст сможет сам себе сосать, и тогда никто не будет платить ради этого Марилле.              На середину лба поползла вторая бровь. Кейн хмыкнула, впечатлившись забавной, но непробиваемой логикой, опровергнуть которую не получалось, мелко кивнула, мысленно согласившись с такой перспективой, и вернулась к зеркалу, обхватив лицо обеими ладонями и изучив общий вид.              Под давлением рук наетые щёки мгновенно скомкались, и в этом не было ничего удивительного, да и скулы продолжали читаться, как у любой макхи, но она всё ещё ощущала диссонанс, вспоминая пересохшую, пергаментную кожу, натянутую на костях до треска, ту, что преследовала её долгие луны до родов и немного после. Исторгнув паразита, все женщины набирали вес, независимо от отсутствующего или имевшегося в крови Света, но для неё персонально это стало каким-то… сюрпризом? Она ведь не ела нормально не только в Магкхасте, но и полгода до, в пустоши, и напрочь забыла, как выглядят не истощённая Кейн Кхаэрльмар.              Вряд-ли она хоть когда-то весила те сорок шесть килограмм, как сейчас.              — Волосы наверх, что-то вроде того, что было на день Затмения, — скомандовала Кейн, откинувшись обратно на спинку, а рабыни раздосадовано переглянулись, наверняка злясь на то, что их работу не оценили. — Вы глухие или что?              Угольные пряди вновь замелькали в смуглых пальцах. Она устало вздохнула, чувствуя, что не справилась бы с этой ностальгией на протяжении стольких часов.              В какой-то момент Кейн сообразила, что муженёк терял голову и ошибался чаще, если она больше напоминала ему мёртвую мамашу или, ещё лучше, бабку. Не то чтобы ей был какой-то толк от его ошибок, просто сам факт растерянности и слабенький контроль над его эмоциями радовал, а прогуляться по дворцу в поисках портретов, с которых легко копировались причёски и силуэты платьев, оказалось не так уж и сложно. Сегодня она выбрала промежуточный вариант между Кирмейнтт, — Святые, они действительно были схожи до жути, особенно носом, отнюдь не таким изломанным, а более плавном в своём изгибе, почти, как у Кхаэрльмаров! — собиравшей лишь пряди у лица, для удобства, и Ремейссой, в старости предпочитавшей высокие, объёмные, похожие на сливочные кремовые шапочки тортов, причёски.              Чем сильнее Дхаскара будет корёжить, тем лучше. Имела же она право на доминирование в собственный день рождения, тем более шестнадцатый. Красивое число, обтекаемое, почти символичное. Всем героям старых сказок зачастую столько и было.              — Свали отсюда, — глухо буркнула Кейн, покосившись на Рейссу, комкающую её покрывало и занятую примерно ничем. — Достала.              — А у тебя платье блядское, — невозмутимо отозвалась девчонка, скатившись на ковёр, крякнув и встав на ноги. — Дура.              — Я ведь тебя убью, когда папочка уйдёт, — в тысячный, наверное, раз, напомнила Кейн, уже даже не стараясь звучать грозно. На это убожество всё равно не действовал пугавшей всех остальных рабынь тон.              — А я менхи, я до этого умру от старости, — Рейсса показала язык и выпрыгнула из спальни до того, как в стену за её головой врезалась расчёска.              Когда в Найитгхоре, незадолго до резни, тогда ещё Кордалейн Кхаэрльмар сожалела, что у неё нет сестры примерно её лет, — Эдаркхатт не подходила, — то определённо имела ввиду не вот такую избалованную дрянь. И дочь, учитывая их кровно-брачную конфигурацию с Дхаскаром и его ублюдками, тоже такую не хотела. Рейсса просто была частью комплекта мелких, но ужасно раздражающих неприятностей, идущего вместе с Магкхастом. Что-то на уровне чересчур обнаглевших слуг, в особенности мужского пола.              После встречи с Тариной, да и прежде, она нередко об этом задумывалась, и в конечном итоге поняла, что нигде, кроме Магкхаста, мужики, руководствующиеся решениями не головы, а головки, не чувствовали себя настолько безнаказанно и привольно. Дхаскар не считал подобные нападения на женщин и сопливых мальчишек чем-то ужасным, и набирал себе в менграиты и менкграиты тех, кто разделял его точку зрения, а они в свою очередь спускали с рук рядовых рабов любую грязь. В Найитгхоре, да и в любом другом нормальном месте, жертвы могли бы пожаловаться кому-то вышестоящему, потребовать справедливости, а тут что? В руководстве дворца даже женщин не было, хоть бы и таких поганых, как Марилла Таланла. Тут можно только руками разводить, и даже Кейн, в силу узости полномочий, ничего не сумела бы с этим сделать.              Да и сомневалась, что хотела, если уж честно. И женщины, и мальчишки, проживающие в Магкхасте, могли быть отвратительными, зачастую и были отвратительными, восторгаясь своим Владыкой и каждым его пердежом в воздух, и, вероятно, вполне заслуживали кусочек того, что великолепный Дхаскар Майлакх творил с ней столько дней, лун, уже лет, мать вашу, подряд.              Чем эти жертвы лучше вражеских солдат, чем лучше менграитов, злорадствующих краху Кхаэрльмаров? Ничем, но некоторых, вроде Тарины, Кейн зачем-то спасала, пусть даже ненамеренно, и оправдывала себя тем, что временами ей было приятно испытывать крохи чужого восхищения, благодарности и уважения, без колкой примеси страха.              Бутыль вина на столике опустела, закончилась клубника в миске, волосы были собраны, шею оплели золотые подвески и цепочки, в ушах зазвенели массивные серьги, а ранка на губе затянулась и замазалась красной краской. По телу расползлось платье, действительно блядское, едва прикрывающее соски, с на-кхефами от середины плеч и двумя вырезами до тазовых костей, но всё ещё безупречное за счёт цвета, чуть более тёмного, всего на тон темнее, чем обычно носили Майлакхи.              Это была её маленькая рискованная игра.              С луну назад она приказала швеям сделать ткань под пару нарядов совсем немного темнее, зачитав им лекцию про различное восприятие, украденную у Кейджа, и убедив, что цвет вышел слишком ярким. Интересно, получится у неё повторить этот манёвр хотя бы пару раз прежде чем Дхаскар и остальные макхи заметят плавные изменения? Вряд-ли, конечно, удастся довести платья до чёрного или багрового, как венозная кровь, но сойдёт и артериальный, тот, что ближе к красному Акседхаев. Какой угодно, лишь бы не мясной.              Выбравшись из-за столика и по-быстрому проглотив стимулятор, замешанный в стакане гранатового сока, Кейн зашагала к выходу, привычно справляясь с длиннополой юбкой. На сегодняшний день, пусть и начавшийся всего несколько часов назад, и заполненный залпами разноцветных огней и хлопушек где-то за окнами дворца, у неё имелись большие планы. В груди уже не было того восторженного тепла, предвкушающего сюрпризы и всеобщее внимание, как в детстве, внутри всё вообще ощущалось самым обыкновенным днём, но она всё ещё цеплялась за идею только своего праздника, не разделённого с паразитом в брюхе, только своего дня, только тех событий, что подготовили для неё, и не собиралась упускать напомнить всем, что она существует и, между прочим, является женой Верховного Владыки.              Дхаскар, в противовес пятнадцатому дню рождения, не разбудил её с подарками и толпой поющих смазливых менхи, но Кейн не верила, что муженёк действительно забыл, забил или не удостоил её вниманием. Скорее, это была очередная дразнящая её игра, призванная погрузить в напряжение, чтобы сам пир ощущался для неё, как одно сплошное счастливое облегчение, но понимание сути манипуляции не отменяло её действие совсем, только сглаживало углы и злило сильнее. Жаль, что она пока не могла устроить ему что-то подобное, но ведь ещё не вечер, не так ли? Пусть порадуется своему искусству контроля над чужими мозгами, пока будет смотреть за её…              Кейн не знала, как назвать её идею. Лучше всего подходило «безумие», но это слово не вмещало в себя всю ту свободу, которую она планировала выжить из банальной даты, как-то соотносящейся с её биографией.              — Приветик! — она хихикнула и оскалила ровные зубы, приподняв юбки и изобразив реверанс перед Хайдалом Майлакхелем, выставленном сопровождать её до зала. Менкграит мгновенно побледнел, и Кейн рассмеялась громче, чувствуя, как внутри уже искрится эйфорический коктейль алкоголя и химикатов. Ей потребовалось неприличное количество времени, чтобы выяснить, какие пропорции доводили её до этого состояния, а не загоняли в галлюциногенную панику. — Чем занят утром? А, впрочем, не отвечай, мне плевать, откуда тебя вытаскивать!              Она не собиралась этого делать, но почему бы и нет? Разве не весело будет ещё раз посмотреть на собственное перепуганное и униженное отвращение в отражении, в глазах того, кто породил это чувство первым?              Никто и ничто не заставят её плакать сегодня. Никто и ничто не испортят ей настроение, а если попытка будет, она отплатит той же монетой, но вдвойне, и то потом, потому что сегодня она не станет злиться, сегодня она что-то... изменит. Наверное.              Это — единственный, мать его, день в году, который принадлежал только ей!              Впервые за год, если не больше, в горле шевелилась полузабытая, стеснительная неуверенность, которую Кейн, как ей казалось, оставила в Найитгхоре, неловкая неуверенность, крепко вцепившаяся во взгляд на себя со стороны. Вроде бы, она уже разучилась стыдиться, вроде бы, это чувство перестало приходить в голову после того, как ей пришлось пережить все возможные унижения, публичные в том числе, вроде бы, её ни капли не заботило, кто и что о ней подумает, но…              Платье и впрямь слишком блядское, волосы какие-то не такие, щёки круглее прежнего, круглые, как в Найитгхоре и оттого совсем не сочетающиеся с платьем, с волосами, с Кейн Кхаэрльмар, которая совсем непохожа на Кордалейн, которую с ней невозможно перепутать.              Что, мать её, о неё подумают Шихадарки? Ничего из того, что не думали остальные макхи прежде, ничего нового, ничего неправдивого, но раз так, почему ей вообще это важно? С каких пор Шихадарки особенные? С каких пор они — не часть господств, подсасывающих Майлакхам, равнодушных, торжествовавших, жаждущих нажиться на крахе Кхаэрльмаров в целом и Кейн в частности? С каких пор они имели значение?              Плевать. Она решила повеселиться, может даже половить галлюцинаций, она решила делать что угодно, чувствовать что угодно, но только не грёбанный стыд!              — Что там с Селмкхастом, никто не знает? — подъёмник катился вниз, поскрипывая в такт вращению громадных шестерней, а Кейн покачивалась, зачем-то стараясь синхронизироваться с темпом работой механизма.              — Менграит Кейдж на месте, госпожа, — сухо отрапортовал второй менкграит.              Она скривилась. За год они с палачом и не общались толком, не считая того краткого периода, когда Кейн смотрела, но все вокруг отчего-то решили, будто они стали лучшими подружками на веки веков. Даже Дхаскара это ужасно веселило и подталкивало к шуточкам о том, что ей в этих отношениях ничего не светит.              — Я не про это спрашивала, но раз ты упомянул, может зайдём к нему вдвоём после праздника? — она разучилась улыбаться нормально, и губы всё также зудели от перетянутой, совсем не весёлой усмешки. — Как тебе идея?              — Как вам будет угодно, госпожа, — выдавил мужик, возводя глаза к потолку.              Кабина остановилась, и Кейн зашагала к мостику, а затем и по нему, сдерживаясь, чтобы не скакать вприпрыжку. Во-первых, замужним мамашам поганых тварей такое просто не к лицу, а, во-вторых, Канерайда Карраттака поблизости не наблюдалось, и он не мог оттенять её здравомыслие своим тотальным безумием, как когда они играли в салки. Жаль, что он не смог вовремя приехать, но, с другой стороны, это позволяло стать единственной сумасшедшей звёздочкой в комнате, приковывающей все взгляды.              …И было бы ужасно стыдно, если бы Шихадарки узнали, что лучше всего у неё получалось общаться именно с ним.              В новом корпусе дворца со всех сторон посыпались сдержанные поздравления встреченных менкграитов и менграитов, но Кейн не реагировала, лишь изредка кивая и сознавая, что большинство из них понятия не имела, сколько ей вообще исполнялось. Об этом почти все регулярно забывали, даже макхи, даже она сама, вот сегодня, к примеру, когда проснулась и с минуту нащупывала смутную, но очевидную информацию в тяжёлой голове. По внутренним ощущениям с четырнадцатого дня рождения, встреченного в пустоши, близь Последнего Пристанища, прошло лет пять, если не больше, настолько далёким оно ощущалось, а с другой стороны, той, на обработку и отбрасывание которой потребовалось ещё минута, всего пара лун.              Кейн никак не могла договориться с собственной памятью, где полыхали яркие вспышки прожитых мгновений, в реальности которых она не могла убедиться физически, не могла найти никого, кто сказал бы, что всё это дерьмо действительно с ней происходило. Всё, что было в Магкхасте, всё самое тошнотворное — точно настоящее, всё в Магкхасте подтверждалось десятками свидетелей, в Найитгхоре, пожалуй, тоже, но те полгода в пустоши… Они ощущались, как сон, как галлюцинации, они запомнились столь же мутноватыми, как Дитя Разлома в углу спальни, и, как и Дитя Разлома, их никто, кроме неё, не застал, никто, кроме неё и Раила, но Раил был мёртв, она сама его убила, он был мёртв, если, конечно, Хозяйка…              Вот, теперь стимулятор точно подействовал.              Самым худшим в галлюцинациях, в видениях замка на чудесном острове, ныне потонувшем в крови, было то, что они вынуждали ставить под сомнения другие отрывки жизни. Скажем, дхара, которой они с Раилом порвали крылья. Бред же! Это было или нет? Это было или она придумала весь тот день от начала и до конца? Это было или кольцо из кхаэрль-металла потерялось в Шедгхоре, а она достроила всю эту фантастическую историю с дхарой, потому что слишком расстроилась, лишившись последнего предмета из дома?              Может, стимулятора надо было насыпать и поменьше.              — Великая госпожа, Кордалейн Майлакх! — интересно, кого это объявляли?              Ах да.              Кейн закусила губы, чешущиеся натянутой до треска усмешкой, и покружилась в громадной арке дверного проёма в тронный зал, но должного эффекта не добилась. Из всех гостей, чьё количество грозило проломить стены повторно, заулыбалась и отвесила комплименты лишь жалкая кучка, возглавляемая Вейлейн Аркниладтх, мгновенно подбежавшей к ней. Девчонке было лет тринадцать-четырнадцать, примерно столько же, как ей в последние дни в Найитгхоре, но она ощущалась младше раза в два, а может просто была тупее раза в два, если не больше, со своими блёкло золотящимися волнушками до талии — Кейн могла бы поклясться, что сыграла в выборе длины решающую роль, — громадными, диагональными глазищами, грозящими коснуться внешними кончиками бесцветных бровей и вечно норовящими вывалиться из-под припухших век, трёхцветными глазищами, где переливались розовые, сиреневые и голубые пятнышки, и неизменной восторженной улыбкой.              Ей не нравился Сейвенар, и его дочурка не нравилась не то по инерции, не то в силу личных назойливых заслуг.              — Госпожа Кордалейн, с днём рождения! — Вейлейн встала на носочки, силясь уравняться с ней в росте, и сплела усеянные перстями, в цвета глаз, пальцы, чтобы не лезть ими к её в попытке куда-то утащить. — Я уговорила отца-господина подарить вам меховой воротник, представляете? Хотите посмотреть? Можно прямо сейчас, сундучок сверху положили, мех очень красивый, белый такой, чтобы волосы подчёркивать! У вас сегодня волосы очень красивые!              Кейн с трудом удерживала на лице улыбку, хотя зуд уже был такой, что хотелось почесаться вилкой. Нельзя посылать в задницу болезных. Канерайда же она не посылала.              — Давай потом, я обязательно тебе скажу, понравилось или нет, — скорее нет, чем да, учитывая, что меховые воротники плотно ассоциировались с любимой мачехой, всё ещё не пошевелившей и пальцем, чтобы её вытащить. — А ты что хочешь на свой следующий праздник?              Вейлейн вырядилась в плотную, многослойную юбку, и если бы решила обмочиться от радости в этот самый момент, никто бы не узнал.              — Вы… Я… Ничего, госпожа Кордалейн! — девчонка задёргала кольца, и Кейн попыталась обойти её, но ничего не вышло. Дрожащие пальцы всё же вцепились в её ладони, а глаза опять полезли из орбит. — Я просто хочу быть, как вы! Мне как раз столько же будет, как вам, когда вы приехали!              «Да ты моя курочка недосоленная, давай поменяемся, давай ты будешь, как я, мне не жалко!» — видимо, язвительные мысли отразились на лице, потому что девчонка всё же убрала цепкие пальцы и уставилась на неё в смущении, исподлобья. — «Давай тебе тоже Хайдал за щеку присунет, он как раз недалеко ушёл, давай, вон там мой муж, будет твоим со всеми своими извращениями, только слово скажи!»              — Аксель ещё свободен, так что шансы есть, — вслух получилось не сильно лучше, и Вейлейн сникла ещё больше, открыла рот, порываясь в чём-то поправить, но не решилась.              Сдержав позыв пихнуть девчонку плечом, Кейн двинулась к постаменту Майлакхов, где Аксель и Рейсса отсутствовали напрочь, а позыв осмотреть по дороге весь зал в поисках золотисто-голубых одежд сдержать не смогла, но наткнулась только на Менкейтт, смеющуюся чему-то в углу. Никто толком не обращал на неё внимания в её же грёбаный день, никто, даже муж с его песенками про вечную любовь, муж, который куда-то смылся, как и его внучок с дочуркой.              Да как они смели?! Она что, не заслужила своими страданиями хоть одного дня?!              В груди всё-таки зашевелилась ледяная злость, заставляющая кончики пальцев коченеть, а губы, высохшие ещё на мостике, кривиться.              — Где Верховный? — Кейн упёрлась руками в стол, всем телом закрыв обзор Аркевиру Майлакху, ковыряющему поднос с закусками с таким видом, будто перед ним разложили гниль. Светло-голубые глаза оторвались от крошечных сэндвичей, а встретившись с её, едва не утратили сузившиеся в песчинки зрачки. — О, погодите, я и так знаю… Точно не у вас в штанах.              Она имела полное право унижать кого угодно в своё сраный день рождения, а в случае с Аркевиром, про которого она узнала много интересного, это доставляло особое удовольствие, сопоставимое с оргазмом.              Интересно, их можно называть братом и сестрой по рабочему ротику Хайдала?              — Что я должен сделать, чтобы избавить себя и окружающих от ваших безосновательных острот? — Аркевир откинулся на спинку своего кресла, кривясь, будто от неё воняло, и попытался прикинуться терпеливым камешком, но выдал себя движущимися желваками. — Повеситься?       — Зачем так радикально? — Кейн дёрнула уголком губ. — Хотя, раз вы сами предложили…              Его лицо исказилось едва сдерживаемым гневом, а она только оскалилась шире. Это ему за всех «шлюх», любезно переданных парочкой рабынь и менкграитов, недолюбливающих Аркевира по личным причинам, это ему потому что она могла, раз мог Дхаскар, клявшийся исполнять её мелкие прихоти.              — А вообще, трахните хоть кого-нибудь, кроме Хайдала, как вариант, к которому я, в отличие от вас, в состоянии прибегнуть, — она неопределённо повела плечом, слегка отстранившись. — Какую-нибудь девицу, если вообще можете.              — Вас, например? — кажется, его тошнило только от этой мысли.              — Вперёд, — Кейн растянула потрескавшиеся под краской губы в очередную кривую и щекотную усмешку, заледеневшую изнутри. — Одним больше, одним меньше, господин Майлакх, мало ли вас таких было.              Ей бы понравилось видеть унижение, страх и злость в его глазах, ей бы понравилось смотреть на ещё одно отражение собственных чувств, особенно в этом мужике.              — Вы блефуете, госпожа Кордалейн, причём явно, — он звучал не особо уверенно.              Кейн только хмыкнула, оттолкнувшись от стола. Глупец. Все они.              — Я обмажусь сажей и уйду в самый низкий бордель, если это доставит кому-то из Майлакхов хоть малейшей дискомфорт, — она не ожидала, что произнесённая идея окажется настолько… достоверной, настолько реалистичной, как если бы Кейн действительно на это решилась, не испытывая никаких глубоких сожалений. Дхаскар заставлял её бояться, что она стала ненужной, что с ней из-за этого случится что-то ещё хуже, чем уже случилось, что последняя власть испарится прямо из рук, так почему же не вызвать у него ревность, убедив, что самый грязных раб с последнего этажа вызывал в ней больше эмоций, что этого раба она предпочитала ему? — Так что, смею предположить, блефуете здесь только вы.              — В чём? — Аркевир встал, даже вытянул руку, будто собирался развернуть её за плечи, но Кейн уже отошла к краю «сцены», решив толкнуть самую язвительную, безумную и обличающую речь в истории этого зала. Никто не помешает ей вытворять что угодно в её собственный, мать вашу, день. — Да в чём я блефовал, ты, мелкая!?..              — Да не такая уж и мелкая уже, — Дхаскар образовался на постаменте так бесшумно, что Кейн инстинктивно вздрогнула, отпрянув и едва не свалившись вниз. — У вас разница сантиметров десять, имей совесть.              Усеянная золотыми перстями рука легла на талию, и ледяная злость начала таять под давлением привычного тепла. Кейн проглотила отвращение и прижалась к мужу плотнее, стараясь не думать о том, что глотать пришлось меньше, чем раньше, и хмуря брови так, что заболел лоб.              — Он на меня орёт, — пожаловалась она, подняв голову и заглянув Майлакху в озадаченное лицо. — Скажи, чтобы перестал, я не хочу всё это выслушивать в свой день рождения! Я ничего не сделала, чтобы такое терпеть!              Глаза Аркевира полезли на лоб в праведном возмущении, но Кейн не раскололась, сдержав торжествующую усмешку, совсем не зудящую на губах.              — Прости, золотце, но даже под тройным мейссакром не поверю, что ты просто глазками хлопала… — Дхаскар наморщил нос, отодвигая её в сторону, однако не отпуская до конца, а перехватывая за кончики пальцев. — Но ты тоже рот бы не открывал! Минуты три в одном помещении, а уже срётесь, господские ясли на выгуле!              Кейн скептично прищурилась, но протестовать не стала, решив, что таким сравнением Аркевира унизили сильнее, чем её, просто из-за возраста.              — Что-то ещё? — муженёк вскинул бровь, изучая её с ног до макушки и непроизвольно протягивая свободную руку к её волосам, ненамеренно и глуповато улыбаясь, мутнея взглядом вопреки задуманного. — Ещё какие-то жалобы, прежде чем я устрою тебе лучший праздник в жизни?              Это не она предложила.              — Они не поклонились, когда я вошла, — негромко, чётко и холодно, несмотря на потепление пространства и внутренностей, произнесла Кейн, уставившись в самую глубину его зрачков, заполонивших практически всю радужку. — Заставь всех поклониться мне.              Он не мог не знать, что она манипулировала им в открытую, но знание о манипуляциях никогда не сводило их действие на нет.              — Как пожелаешь, красавица, — Дхаскар Майлакх, отчего-то гладковыбритый, медленно и отрешённо кивнул, а затем озорно улыбнулся и взял со стола бокал, готовясь делать объявление. — Сегодня хоть весь мир к твоим ногам!              — У моих ног будет достаточно этой кучки уродцев, — Кейн резко выдохнула через нос, клоня голову набок. — Но ловлю на слове! И воздыхательницу свою нагни, будь добр.              Хрюкнув и затрясшись в придушенном хохоте, Верховный покосился на Аркевира, точно услышавшего её слова, и многозначительно указал глазами на лесенку в основной зал, призывая спуститься. Кейн, выглядывая из-за широкого плеча, вытянула губы трубочкой, имитирую фантомный, издевательский поцелуй.              Медленно, намеренно растягивая и вкладывая негодование в каждое движение, Аркевир вышел из-за стола и спустился к остальным, заставив захихикать образовавшуюся из неоткуда Рейссу и остановившись рядом с Заорейн Акседхай, неодобрительно сверлившей Кейн взглядом. Она только приподняла брови, беззвучно предложив безносой сучке высказать претензию, но сучка, помимо прочих недостатков, оказалась ещё и трусливой.              Жаль, что сегодня здесь не было Лорана и Ливилайн с их высерками, но их она нагнёт в другой раз, и может даже следующего дня рождения дожидаться не придётся.              — Добрый вечер всем, кто с подарками! — Дхаскар Майлакх постучал по бокалу тыльной стороной одного из перстней, и этот тихий звук привлёк внимание всех собравшихся в зале. Другая рука скользила по её заднице, угрожая воспользоваться вырезами, но Кейн отодвинулась, не собираясь портить лучший момент этого года грязными ласками. Губы не щекотало, хотя улыбка, чуть задубелая с непривычки, расползалась по лицу. — Возможно вы не обратили внимания, но нас только что удостоила своим присутствием моя дорогая жена, мать моего единственного сына и в целом бесподобная женщина! Мне кажется, вы недооценили её вклад в собственное благополучие и в моё потрясающее настроение, никому так не кажется?              Даже упоминание ублюдка не могло ничего испортить, потому что вслушивающиеся в речь господа и рабы мелко морщились, не то от стыда за невнимательность, не то из-за появления обстоятельства, мешающего игнорировать Кейн, как привычный элемент декора, как очередную шлюху на коленках Верховного. Они очень хотели её игнорировать, делать вид, будто её не существует, будто они не позволили Майлакхам размазать её по стенке и надрочить сверху, будто их вины в её присутствии здесь не было. Они очень не хотели чувствовать вину, а она хотела, чтобы однажды они по этой вине соскучились, как по самой светлой эмоции из предоставленных ею.              — Давайте, исправляйте это досадное недоразумение! Я требую почтить эту красавицу по максимуму в её персональный день! — Дхаскар отлично понял её желание, а гости разразились наигранными аплодисментами, даже расщедрились на порцию комплиментов и пожеланий, ухватившись за бокалы для тоста. — Не-е-ет, ребятки, так не пойдёт! Так любую птичку приветствовать можно, а перед вами, на минутку, великая госпожа! А ну-ка мордой в пол для нашей золотой девчонки, как полагается!              Гул толпы стих, отрезанный коллективным осознанием. Кейн улыбалась жёстче и щекотливее, думая, что они бы не медлили ни секунды, если бы у трона стоял только муж.              — Поклонитесь мне, — подтаявший и расколовшийся лёд зазвенел в голосе, прозвучавшем громче, чем она ожидала, так громко, что кто-то даже дёрнулся от того же нарушения ожиданий. — Пожалуйста.              Кейн Кхаэрльмар уничтожит их всех, и для начала ей не потребуется физическая боль, и ей вовсе не обязательно делать это исключительно своими руками. Дхаскар постоянно делегировал владычество, так с чего бы ей так не поступать?              Улыбаясь, не широко, но до судорог в скулах, Кейн наблюдала, как рабы торопливо сгибались пополам, а господа склоняли головы. По телу расходился приятно-тревожный, игривый, бурлящий зуд, состоящий из крошечных искристых вспышек, по-настоящему горячих вспышек, но всё ещё недостаточных.              Да, они кланялись ей, но не так, как могли бы кланяться Дхаскару Майлакху.              — На колени, — и снова громче, чем требовалось, но теперь это было неважно, теперь она видела возмущение, шок и тень унижения даже в самых светлых глазах, направленных только на неё. — Это всех касается!              Голос сорвался под конец, и Кейн сама нашарила руку Верховного, вцепившись в его пальцы так, будто всё ещё могла обжечь, всё ещё надеялась обжечь, и, наверное, обжигала, но не физически, а сразу в мозг, своей наглостью и упорством в достижении всеобщей завистливой ненависти. Они не желали ей подчиняться, но подчинялись, и это было даже лучше, чем если бы все повиновались ей по собственной воле.              Медленно, один за другим, переглядываясь и кривя губы, макхи и менхи, силой уравненные, одинаковые в её глазах, одинаково презренные, отвратительные и заслуживающие унижений для неё, начали опускаться на колени, и Кейн всё ждала, когда же Дхаскар одёрнет её, отменит приказ, посмотрит, как на вконец зарвавшуюся дуру, но этого всё никак не происходило, и она знала, почему.              В эту минуту они все принадлежали ей, а она принадлежала ему. Вся её власть, все достижения, по определению были и его тоже, и этому улыбаться не хотелось совсем.              Кейн чувствовала, что унизили сама себя, что обманула сама себя, что поддалась на собственную манипуляцию, и к тому моменту, когда последний ряд опустился на колени, глаза уже щипало от бессильной, слезливой злости. К тому моменту, когда последний, самый дальний ряд опустился на колени, она смогла увидеть замерших в дверях Шихадарков, всех тех, кого она искала, всех, до единого, даже с лихвой, учитывая присутствие Рейдакира, на которого плевать было всем, включая его мамашу.              Щёки вспыхнули обжигающим ледяным пламенем, налились кровью, заметной сквозь тусклый Свет, и весь отброшенный стыд ударил по затылку обухом, особенно, когда растерянный и удивлённый Менксаир начал подбирать полы плаща, чтобы поклониться, как все остальные, поклониться ей.              — Довольно! — голос не сорвался не выдал сожаления и стыда, но от этого ситуация стала только хуже, потому что объясняться мёртвым, ледяным голосом намного сложнее, чем живым, пусть и дрожащим.              Теперь они все точно увидят, как сильно она изменилась, как давно умерла Кордалейн. Теперь они все точно увидят Кейн.              Она знала, что Кейн будет разочарованием, не понравится и Равантт, и Рейдалару, и, что важнее, Алькхайн с Менксаиром, и даже Эди, невозмутимо болтающему с Акселем, наверняка, побежавшим встречать дружка. Она знала, что Кейн — хреновая личность, хреновая кузина, друг и просто девица, ведь в этом и заключался её смысл, призванный отомстить, но совершенно неприменимый к… общению с кем-то, кто знал её раньше и, вроде бы, не являлся врагом.              В горле запершило, и чесаться начали не губы, а глаза. От злости не осталось и тени, только всепоглощающий стыд и желание отменить эту встречу, отмотать время вспять, стереть эти поклоны из памяти Шихадарков, неторопливо или скорее опасливо и настороженно продвигающихся к тронному постаменту. Рейдакир откололся и пошёл к Аркевиру, но тот лишь отмахнулся от попытавшегося заговорить господина, известного на весь Новый мир своей страстью к грудному молоку первой свежести. Кейн попыталась сконцентрироваться на этой байке, засмеяться или хотя бы улыбнуться, пусть фальшиво, пусть через щекотку, но не вышло даже уголком губ дёрнуть.              Как себя вести с ними? Как?!              — Нехорошо опаздывать, ребятки! — Дхаскар покосился на неё с подозрением, но, на счастье, не стал акцентировать внимание и только неопределённо взмахнул рукой, уводя её к столу. — Ужин обязателен, чтоб всем, кто ещё наглее опоздает, ни крошки не досталось! Серьёзно, Рейдалар, ты бы хоть рыбки завёз в качестве извинений!              Кейн замешкалась у своего кресла, прикидывая, будет ли её видно там Шихадаркам, но всё же села, не закончив расчёты, когда Аркевир вновь забрался по лестнице. Нет, перед вот этим куском дерьма она не станет позориться ни секунды.              — Ты где был? — глухим, явственно сдавленным шёпотом, поинтересовалась Кейн, мысленно умоляя Майлакха переключить её внимание на что-то менее отвратительное и сложное, к примеру, на руку под юбкой или идиотскую шутку. — Кто бы ещё говорил об опозданиях.              — Проверял, готов ли наш маленький принц поприсутствовать на празднике мамочки, — невозмутимо отозвался Дхаскар, а она скрипнула зубами, решив впредь получше формулировать молитвы в пространство. — Я же правильно сказал, золотце?              — Да, — Кейн уставилась на пустой бокал, уже мысленно записав обслугу, отвечавшую за её выпивку, в блокнот. Она бы пустила вино по вене через трубку, чтобы поток никогда не заканчивался, знать бы только как. — Двойная «с» в принцессе, как женский род одушевлённых предметов, аналогично с высоким.              — Ну вот и славненько, — отрешённо пробормотал Верховный, потянулся рукой, чтобы разгладить отсутствующую бороду, наткнулся на кожу и удивлённо хмыкнул. — Ты же не в обиде, что в этот раз я вокруг тебя не с утра бегаю?              Слава Святым, старые-добрые провокации!              — Я и не заметила, — Кейн поджала губы, наблюдая, как бокал заполнялся, а Майлакх прищурился, с недоверием изучая её окаменевшее лицо на предмет блефа или открытого вранья. — Вопрос внезапный, но… Не тупо, что у нас пир до танцев? Только сложнее прыгать.              Любая тема будет лучше треклятой твари и Шихадарков, абсолютно любая из тех, какие она была способно выдумать, не отвлекаясь на задрожавшие пальцы.              — Все всё равно блевать пойдут, кто из похудательных соображений, кто от передоза стимулятора, собственно, нужного, чтоб попрыгать, — муженёк отмахнулся, переключив пытливый взгляд на гостей. — Тем более, что ещё час будут подарочки презентовать, там у всех всё переварится… Твою мать, Кордалейн, ну хоть сделай вид, что тебе всё нравится, или прекрати куксится, как на похоронах!              Кейн едва не вылила бокал на грудь, дёрнувшись от резкой смены тона. Вскинув брови и медленно повернув голову к Майлакху, она проглотила половину доступного вина крупными глотками, шумно поставила тару на стол и скрестила руки.              — Ты забываешься, — негромко, чтобы не долетело до непривычно тихой после унижения толпы, процедила она. — Мне никогда не начнёт ничего здесь нравиться, и я не стану тратить свои не бесконечные усилия на притворство ради твоего духовного благополучия. Есть догадки, почему так? Подсказываю, связано с парочкой тех самых похорон, на которых мне не довелось присутствовать.              Дхаскар Майлакх отстранился, неторопливо, но так, будто его обдало полуночной стужей пустоши. С его лица мигом слетели последние тени веселья и это невыносимо раздражающее, детское выражение игривой обиды, сопровождающее все претензии в её сторону, начиная недостаточно радостной улыбкой, а заканчивая нежеланием торчать в одной комнате с его ублюдком. Кейн прикрыла глаза на пару секунд, выдув остаток бокала, повела плечом и закинула локоть на подлокотник, вздёрнув подбородок, повернувшись к нему всем торсом и беззвучно подначив на ответ.              — У тебя есть право на такое поведение, но только сегодня, — Верховный сузил глаза, протянул руку и провёл пальцами по её ноге от колена до тазовой кости, но Кейн даже не дёрнулась, только приподняла уголок рта, умиляясь столь старому и неэффективному фокусу.              — У меня есть право на любое поведение в любой день, — она закинула ногу на ногу, стирая остатки прикосновения собственной кожей. — Или что? Что ты сделаешь?              Аркевир Майлакх за спиной муженька громко и обнадёженно вдохнул.              — То, что сочту нужным, — раздражаясь, буркнул Верховный, но Кейн продолжила давить, подавшись вперёд корпусом и подставив бокал под кувшин в руках раба. — Кор, я серьёзно, прекрати выёживаться, это неуместно.              — Я тоже серьёзно, и я хочу услышать конкретику, — она почти шептала, впившись глазами в его лицо и чувствуя полную безнаказанность на глазах у толпы, не защитившей прежде ни разу. — Что ты сделаешь? Трахнешь? Настучишь по попе? Ой, погоди, лишишь последних полномочий, я ведь никогда раньше с таким не сталкивалась и буду ужасно страдать! Давай, дополни список того, чего ты мне ещё не делал, мне так интересно!              Дело было не в толпе, а в правоте. Кейн, пусть и цеплялась за своё шаткое, условное, крайне хреновое, но стабильное благополучие, попросту не могла свалиться ниже того, где уже находилась в тот или иной момент и выжила без особых потерь, и от этого едва ощущала страх. Она не могла сделать своё существование лучше, ничего не могла исправить, но и хуже стать ей уже не могло. Дхаскар облажался в своей игре в контрастный душ, потому что после всех его злодеяний ничего страшнее он выдумать просто не мог, как бы не старался. Дальше только смерть, а убивать Майлакх её отчего-то не хотел.              Не хотел, да и не мог. Его любимой личинке пока не стукнул годик.              — О чём и речь, — Кейн фыркнула, так и не дождавшись ответа. — Я буду вести себя, как пожелаю, и если тебя что-то не устраивает, ищи другую девку Кхаэрльмар.              Отвернувшись к столу, заставленному всеми деликатесами, которые она когда-либо ела в Магкхасте, — на счёт её любимых блюд муженёк всё ещё был не в курсе, — и наколола на вилку свежую клубнику, не забыв пригубить вино. До танцев и впрямь оставалось пара часов, но порошок стимулятора, болтавшийся на поясе в крошечном флаконе, отправился в рот, прожигать слизистые и добавлять каплю энергии в её маленький и совершенно бессмысленный бунт.              Она могла делать, что угодно, но добилась бы этим примерно нихера, потому что в любой момент Наир Карраттак был готов вцепиться в её руку и утащить в покои, под замок, в бессознательном состоянии.              Она могла не больше, чем грёбаный Аркхирайд Майлакх.              — Простите, что прерываю, мой господин, — мягкий и вкрадчивый голос Кейджа сработал лучше окриков Верховного, и Кейн снова дёрнулась, уронив на колени какой-то сахарный десерт. Слуга мгновенно принялся возить по её коленям влажной тряпкой, убирая последствия неаккуратности. — Вы просили отчитаться по Селмкхасту лично, но меня не уведомили, когда именно будет лучше вас побеспокоить.              Повисла неожиданная для Дхаскар пауза, и Кейн оторвала взгляд от тарелки, а встретившись им с тёплыми карамельными глазами, выдохнула нервный смешок.              — Что у тебя с башкой, золото моё? — хмыкнув и пожевав растягивающиеся против воли губы, Майлакх даже прищурился, чтобы удостовериться, правильно ли всё увидел, а Кейн повторила манёвр, начиная грешить на галлюцинации.              — Считайте это моим посильным подарком в виде стилистической солидарности на именины госпожи К… Кордалейн, и заранее простите за отсутствие соответствующей упаковки, — Кейдж выдавил невинную улыбку, но не удержал её и минуты, поморщившись и торопливо пригладив угольные волны, спадающие на плечи. Дхаскара начало трясти сильнее. — Ладно, у этого оправдания не было шансов. Позавчера я решил повторить обесцвечивание и всё сожглось нахер.              — Нахер? — недоверчиво уточнил Верховный.              Это какой масштаб имела данная трагедия для менграита, от которого и слово «задница» будто бы ни разу не слышали? Кейн плотно сжала губы, представляя, как глупо будет себя ощущать, если её рассмешит такая бредятина.              — Нахер, — невозмутимо, но с нотками скорби, подтвердил Кейдж. — И я счёл, что в тёмном всё выглядит не так ужасно. Впредь я отказываюсь от экспериментов на этом поприще, и сосредотачиваюсь на тех, что касаются чуть менее отмерших и чуть более чужих тканях. Если вас не затруднит, я бы предпочёл прервать этот поток унижений.              — Да… Да, конечно, прости! — сдавленно пробормотал Майлакх, сжав руку Кейн под столом, чтобы увести куда-то импульс веселья. — Просто… Очень непривычно, но тебе, в общем-то, идёт! Подлецу всё к лицу, знаешь ли…              Кейн молча стерпела, когда муженёк вытер выступившие слёзы её кистью.              — Так и какой у вас вердикт по Селмкхасту? — улыбнувшись ещё более натянуто, уточнил Кейдж, а она слегка нахмурилась, смутно чувствую подвох в этой невинной сценке. — Это не срочно, разумеется.              — Давай где-то дня через три, когда праздник закончится! — Дхаскар булькнул, стараясь не смотреть на волосы, в которых его хрен пойми что развеселило. Кейн, с трудом ищущая источник внутренней тревоги, переключилась на более простую загадку, решила, что дело было скорее в подаче информации, и благополучно забыла про изначальный вопрос, окончательно отдавшись волнам стимулятора и алкоголя. — Пойдёт?              — Конечно, — палач улыбнулся с облегчением. — Благодарю за внимание, мой господин. Поздравляю, госпожа Кордалейн. Надеюсь, этот год будет для вас счастливее и продуктивнее предыдущего.              Кейн запоздало кивнула, Кейдж, поклонившись, удалился, а Дхаскар, наконец, заржал в голос.              — Бедняжка! — шумно втянув носом воздух, выдавил Майлакх. — Как же он теперь такой некрасивый будет жопы на макушки натягивать, а? Его ж все подопечные засмеют, а под ржач кровь пускать неловко мандец! Можно вытащить мальчика из бабьей обители, но бабью обитель из мальчика…              В поле зрения показалась отвратительное, сияющее, мелкое и непропорциональное тельце. Кейн, инстинктивно отшатнувшаяся и едва не споткнувшаяся о подол платья, выбралась из-за стола, не желая находиться так близко к ублюдку ни секунды, и только тогда заметила Тарину, в чьих руках уродец, собственно, и извивался. Выдавив улыбку, когда их с рабыней взгляды пересеклись, она поспешила слинять в уборную до того, как сраного паразита водрузят на принесённый стульчик с длинными ножками, имитирующий трон и занимающий всё пространство меж её креслом и Верховным.              Только не сегодня. Она могла бы потерпеть в любой другой день, может даже воспользовалась бы возможностью поставить парочку новых синяков на студенистой тушке, но только, сука, не сегодня. Эта тварь не посмеет влезать в её день.              Ноги плохо держали, и до просторной залы с рукомойниками, лавками и всеми мелкими предметами для поправки причёсок и красок, Кейн добиралась по стенке. На её счастье, никого другого там не оказалось, что было логично для разгара пира, и только две двери из пяти, ведущих к душевым кабинкам и унитазам, закрылись. За одной, судя по звукам, кто-то блевал, а за другой зияла тишина.              Отражение в зеркале плыло и улыбалось, хотя её собственные губы определённо сохраняли неподвижность. Кейн рухнула на лавку рядом с раковиной, опёрлась на ту локтём и прикрыла глаза ладонью. Мозг полыхал, контрастируя в боль с ледяным лбом. Со стимулятором она, видимо, всё же переборщила. Отрываться и злить муженька своим безумием, как было задумано, у неё не получалось, получалось только портить настроение себе своими же грёбаными руками и своими же необоснованными, в сущности, реакциями на какую-то хрень.              Одна из дверей открылась. Кейн убрала ладонь, встретившись взглядом с молодой рабыней в полной тишине. Красивые каштановые кудри изрядно поредели, а кожа, не успевшая подстроиться под тело, убавившее в весе раза в три, неприятно болталась и собиралась в складки везде, куда не удалось накрутить ткань. Камина Таланла была намного красивее раньше, но ей, как и Кейн, не повезло стать носителем для высасывающего жизнь паразита, выбравшегося на свободу, однако нанёсшего прежде чересчур сильный ущерб, чтобы оправиться за какой-то там год.              — С днём рождения, госпожа, — губы Камины дрогнули едва-едва, чтобы не беспокоить свежие ранки в уголках. — Матушка обещала вам несколько живых подарков, но простите, что я с пустыми руками.              — Нормально, — Кейн было срать на живые подарки, но почему бы, собственно, и нет. Вряд-ли у Птичьей Мамаши завалялось что-то лишнее, помимо шлюх. — Давно в Храме не виделись.              Вряд-ли она сейчас могла говорить хоть что-то, помимо констатации фактов.              — Муж считает, что достаточно минимальных посещений по контракту Церкви, а всё остальное… — Мина, как её обычно звали все, кроме матери, повернула кран и подставила стакан, чтобы прополоскать рот. От неё заметно несло рвотой, но Кейн полагала, что для менхи запах не был столь ярким. — Как ваш сын?              — А твой? — Кейн нахмурилась, мрачно улыбаясь собеседнице исподлобья. — Ещё не сдох?              На миг обкусанные губы растянулись так широко, что в ранках блеснула кровь, но Мина Таланла умела держать себя в руках намного лучше, чем она, и торопливо натянула на лицо осуждающее чернушную шутку выражение.              — Нет, — кажется, кому-то пришлось постараться, чтобы проглотить «к сожалению». — Спасибо, что спросили, моя госпожа, но…              — Да, прости, — Кейн скривилась, запоздало вспомнив, что у неё дочь.              Карие глаза тускло сверкнули весельем, грязная вода полетела в раковину, и Мина уже собиралась уходить, как вдруг Кейн в голову пришла мысль, портившая настроение ещё хлеще всех предыдущих.              — Плоские сиськи твой муж тоже считает достаточными? — негромко уточнила она, заставив рабыню замереть у выхода.              — Нет, — тихонько, но почти горделиво прошептала Мина. — Он обожает толстух.              Кейн глухо рассмеялась, отняв руку от щеки, где осталось красное пятно. Сделав условный реверанс и несмело улыбнувшись ей вполоборота, менхийка выскользнула из помещения и оставила её в одиночестве, дожидаться, когда треклятый Аркхирайд Майлакх обосрётся или просто разрыдается, отправившись обратно в свои покои и перестав портить мамуле вечер.              В зал заглянул слуга, уточнив, не надо ли ей чего, и Кейн потребовала принести вино прямо сюда, а сама отправилась в свободную кабинку.              В отличие от многих родивших макхи, ей не пришлось ложиться под скальпель, чтобы снова начать контролировать содержимое мочевого пузыря и кишечника, но первые походы в туалет после худшей пытки в жизни она не могла забыть по сей день, и испытывала лёгкую радость каждый раз, когда сидела на унитазе, не содрогаясь от обжигающей боли и не находя крови. Впрочем, сидеть на унитазе тоже нихера себе достижение и скачок вперёд, учитывая, что дня три она вставать не могла в принципе.              В блядских платьях есть большой, неведомый многим плюс — такое малое количество ткани можно держать самостоятельно, не унижаясь перед рабами.              Кейн вернулась на лавку и успела выдуть треть графина, оставленного рядом с бокалом слугой, осведомлённым о её пристрастии в полной мере, когда дверь с таинственным тихим засранцем наконец открылась. Ей повезло, что бокал был золотой, а не стеклянный — от встречи наедине, лоб-в-лоб, с Алькхайн Шихадарк, она бы точно его раздавила, опозорившись многократно.              Кузина застыла, тупо вылупив глаза в ответ, хотя не могла не знать о её присутствии, столько времени просидев за тонкой дверцей. Отчего-то в груди затрещал обозлённый на весь мир лёд, и Кейн скрипнула зубами, готовясь язвить на тему подслушивания частных разговоров жены сраного Верховного Владыки, даже встала, но Алькхайн успела отмереть и подойти к зеркалу быстрее. В тонких, изящных пальцах, куда более аккуратных, чем у неё, замелькала кисточка, нарисовав заново начисто стёртые узоры.              Ладно, кузина могла её не услышать, если всё это время сосредотачивалась на том, чтобы реветь беззвучно.              Кейн подошла на расстояние вытянутой руки и открыла рот, но её снова опередили.              — Даже не думайте снова острить на тему волос, госпожа Кордалейн, — Алькхайн, заметно напряжённая, чуть ли не к битве на кхаэрль-денах готовая, развернулась к ней всем телом, вздёрнула подбородок и заправила за ухо единственную голубую прядь у лица, объятого пшеничной пуховой копной и совсем не изменившегося с их последней встречи. Кейн нахмурилась, не понимая, что она имела ввиду, упоминая волосы. — Я никогда не комплексовала и тем более не комплексую сейчас!              В голове что-то щёлкнуло, отбросив так далеко в прошлое, что рука потянулась к столешнице с раковинами, чтобы ухватиться и не быть снесённой временным вихрем. Волосы. Алькхайн дразнила её за волосы рабского цвета, а Кейн, тогда ещё Кордалейн, защищалась, заявляя, что кудри троюродной сестрички недостаточно светлые для южанки.              И эта дура помнила про ту короткую пикировку два с лишним года?!              — Рада, что ты приняла себя, — рот говорил сам по себе, возможно, с чересчур большой долей прохладной иронии, а мозг всё никак не мог поверить, что Шихадарк так сильно беспокоила тема волос, что случайно брошенная фраза не покидала её голову настолько долго. Может она вообще сегодня ревела исключительно по этому поводу, кто её знает! — Молодец, тебе натуральный больше идёт.              Алькхайн снова окаменела. Повисла пауза, пустая, как пропасть, та пропасть, что разделяла двух одновозрастных девиц, где одна так и осталась малолетней задирой, помешанной на внешности, а другая…              Они ведь никогда не нравились друг другу, разве нет? Они всю жизнь ссорились и враждовали, постоянно подбрасывали взаимные мелкие гадости, не так ли? Алькхайн ведь только и делала, что нападала на неё? Алькхайн ведь заслуживала это услышать?              — А у меня из последних новостей насильственный брак, суточные роды, сомнительный секс четыре раза за луну в среднем и… — Кейн, намеренно не глядя на кузину, погоняла в бокале вино, задумчиво рассматривая любимую алую жидкость. Настолько любимую, что это уже походило на лавкарлакх. — Глубокое пьянство, полагаю.              …Алькхайн не заслуживала это услышать!              Пустота на месте последних совместных дней в Найитгхоре всколыхнулась, исказилась, одновременно с испугавшимся, ошеломлённым лицом кузины. Алькхайн ведь тепло с ней попрощалась, так тепло попрощалась! Как она могла это забыть?!              Сколько ещё деталей она забыла?!              — Я не… — Кейн сморгнула порцию стыда, такую яркую, какой она не испытывала, наверное, с тех дней, когда им с Раилом приходилось делать все свои дела, держась за ручки. — Неважно. Прости. Я, наверное, пойду.              Плевать на ублюдка, к нему она хотя бы привыкла, он хотя бы никогда не знал Кордалейн, чтобы вот такими глазами смотреть на Кейн.              Алькхайн открыла рот, сдвинулась, будто хотела перегородить ей дорогу, даже, кажется, руку протянула, но до конца ничего так и не довела, только осталась стоять у раковин, маленьким золотисто-голубым пятнышком, доходящим Кейн макушкой до носа.              Кузина всегда была такой низкой или?..              Кейн едва сдерживалась, чтобы не закрыть лицо руками прямо на ходу, кинув опустевший бокал прямо на пол коридора. Её память всегда была её же врагом, сохраняя самые ужасные события в отвратительных подробностях, подбрасывая их, как карты краплёной колоды во сне и наяву, но теперь стратегия этого недруга изменилась. Теперь память крала у неё всё, что происходило до Магкхаста, всё хорошее, потому что только до Магкхаста хорошее и случалось, лишая последних крупиц внутреннего тепла.              Сколько всего она потеряла раз и навсегда? Кейн не помнила, Кордалейн, наверное, могла бы вспомнить, но Кордалейн сбросилась из окна, Кейн сбросила её из окна, утопила, убила, разодрала в клочья, и больше не имела возможности пользоваться ею.              Как улыбался Джесс? Каким был Джесс до войны? Она помнила опалённого солнцем, нервного парня с запавшими вглубь черепа глазами, смотрящими сквозь неё, но лучшего друга из Найитгхора не смогла бы описать, даже под страхом смерти. Вроде бы, он был толстым в детстве, очень толстым, его ругала за это Аксартдхатт, но разве могла она утверждать это с уверенностью? Разве не мог Джесс просто казаться ей толстым с перспективы тонюсенькой девчушки-макхи?              Как звучал голос Карлайда? Она помнила только крик, только обрывистый шёпот, умоляющий её бежать, но спокойные интонации истлели в мозгу и обратились пеплом. Как выглядел Кханрейлир? Она не смогла бы даже полноту губ и форму носа обозначить.              А что на счёт неё же?              Какие цвета нравились ей самой? Кейн ненавидела мясистый, кирпично-красный Майлакхов, скучала по серо-зелёному из глаз Раила, но какой любила? Какой цвет любила Кордалейн Кхаэрльмар? Не чёрный, точно не чёрный, хотя сейчас бы отсосала всем гостям лишь бы только его и носить, не красный, он смущал её ещё тогда, до закрепления дерьмовых ассоциаций… Дерьмовый, вместе со всеми оттенками коричневого, она считала скучным, жёлтый чем-то отталкивал, но золото ей импонировало, однако недостаточно, чтобы зваться любимым…              То есть член Дхаскара Майлакха она помнила так, что могла бы увидеть, закрыв глаза, а собственный любимый цвет нахер не нужен, да?!              Ну какой же цвет, какой цвет, она ведь носила его, чтобы чувствовать себя лучше, когда готовилась соблазнять мужа, как же… Откуда она его взяла? Откуда у неё в Найитгхоре появился какой-то цвет, помимо чёрного, серого и белого?              Кейн скривилась, обнаружив ублюдка на прежнем месте, но всё же забралась обратно за стол, рядом с которым уже выстроилась очередь тех, кто желал презентовать подарки лично, выслужившись перед Верховным через деланное уважение к его любимой зверушке, и столкнулась взглядом с Равантт Шихадарк в самом конце толпы.              Синий… Нет, голубой! Приглушённо-голубой, в цвет глаз, Шихадарки привезли ей ткань в подарок, Карлайд намекал, что это была инициатива Менксаира! Цвет собственных глаз, тупая ты идиотка! Ты собиралась носить его до гроба в браке с любимым кузеном!              Заплакать захотелось так сильно, что Кейн пришлось стащить вилку и незаметно для всех ткнуть себя во внутреннюю поверхность бедра.              На оставленный без присмотра нож для мяса, острый, изящно-тонкий, она обратила внимание слишком поздно, но всё равно успела затолкать его под кхеф на груди, когда Дхаскар отвлёкся на мычания твари, тщетно надеясь услышать из этих слюнявых уст первое осмысленное слово. Нож, в общем-то, сейчас не был ей нужен, но Кейн планировала просто держать его в покоях на всякий случай.              Вот бы пустить Хайдалу кровь в следующую встречу и смотреть, как та течёт, очаровательно оттеняя эмоциональную агонию в глазах.              Вейлейн не удержалась и всё-таки пришла показывать долбаный воротник, который Кейн, не покидавшей города и не сталкивающейся с продолжительным ночным морозом, и носить было некуда, а её папаша припёр какое-то немыслимое количество фирменной полупрозрачной, похожей на жидкость ткани Аркниладтхов, которую она уже представляла на собственных сиськах, демонстрируемых всему миру. Святейшая сухо извинилась за отсутствие Лорана, сославшись на занятость в Селмкхасте — верим! — и одарила её позолоченным многотомником Книги Света, оплетённой кожей… кого-то, если судить по фактуре пергамента, и приличную сумму, что радовало, а от своего сынка шкатулку под весь последующих хлам. Гхамлейтт Дхорнакар наградила благовониями и свечами для самостоятельных молитв, видимо, решив укорить за то, что в Храм она выбиралась не так часто, и какой-то идиотской статуэткой, символизирующей Свет. Дальше Кейн не всматривалась, тупо кивая и даже не пытаясь отыгрывать благодарность за бесполезное дерьмо, которое уже завтра отправится в её персональную тридцатиметровую кладовку. Хоть шкатулки и сундуки пригодятся.              Все поздравления и описания даров тонули в омерзительном лепете ублюдка, от которого она даже отодвинуться дальше, чем на полметра, не могла. Лучше бы он орал, захлёбывался в рыданиях, завывал, как многие другие младенцы, но нет же! Эти звуки, эти невыносимые, бессмысленные, хаотичные звуки, похожие на писк мелкого зверька, грозящего вырасти в полноразмерного вредителя, как новорожденная дхара, как что-то ещё хуже дхары, что-то склизкое, жалко-отвратительное, как полёвка с перебитым панцирем и торчащими наружу кишками, пока живая, но обречённая на смерть, отталкивающая своей беспомощностью и немым осуждением. И этой тошнотворной какофонии Дхаскар ещё смел умиляться!              Кейн действительно рисковала наблевать себе же на колени, а это убогое существо всё тянуло к ней свои цепкие, пухлые лапы, будто бы воспалённые, раздутые от жидкости, всё заглядывало ей в лицо своими белёсыми, несфокусированными глазищами, чавкало слюнявым ртом, трясло непропорционально громадной головой с тёмными кудряшками, редкими, как у лысеющего старикашки, едва прикрытыми чепчиком.              Она хотела закричать, зажать руками уши, умолять всех вокруг, чтобы его заткнули, чтобы оно замолчало, исчезло, перестало существовать в мире и в памяти всех живых существ, чтобы испарилось, как угодно, каким угодно образом, лишь бы ей больше не пришлось видеть эту тварь, но могла только вжиматься в подлокотник и задерживать дыхание, чтобы не чувствовать омерзительного запаха тонкой кожицы.              Тогда, в покоях Кирмейнтт, ей стоило сжать коленки и заставить эту мразь задохнуться внутри, не позволить издать ни единого отвратительного писка. Плевать, сколько бы раз Дхаскар её оплодотворял, она бы поступала так с каждым паразитом.              — Раз уж договор о кораблях уже, считайте, что заключён, дом Шихадарк преподнесёт госпоже Кордалейн одну из прогулочных лодок, — звонкий, как серебряный колокольчик, голос Равантт, на миг перебил чавкающие звуки, и Кейн, зажимавшая левое ухо пальцем под маскировкой поддержки виска, вздрогнула, оживилась и подалась вперёд. — И, разумеется, жемчуг. Помнится, вам он нравился, моя госпожа.              Кейн сжала зубы до боли в челюстях, не зная, правда это или нет. Может нравился, может и нет, а может пошла ты нахер отсюда вместе со всей семьёй, стыдом, замешательством и кровоточащей пустотой на месте светлых воспоминаний о детстве!              Она чувствовала себя загнанной в угол и могла только скалиться в попытке прогрызть путь на свободу, не думая о справедливости и заслуженности укусов.              — Спасибо, — губы сработали, как надо, но глотка подкачала, не позволив выдать достаточное количество эмоций. — Да.              Кейн задыхалась от неправильности и какой-то острой нереальной искусственности происходящего, будто вместо цельного дня прошёл десяток абсолютно пустых, не считая одного яркого эпизода. Обычно её дни такими и были, и в голову закралась мысль, что уже спит, наблюдая за грёзами-воспоминаниями всех праздничных суток разом… Нет, нереальность заключалась не только в этом. В настоящем мире она просто не могла находиться лицом к лицу с Равантт Шихадарк, этой госпожи не могло существовать в настоящем мире, в Магкхасте, она ведь осталась смазанным пятном в совсем-совсем ненастоящем Найитгхоре. Всё это походило на сон.              Равантт только улыбнулась, коротко и неярко, склонила голову и развернулась, уходя обратно за стол, куда подали очередную порцию закусок. Кейн посмотрела на своё блюдо, пытаясь думать сквозь омерзительные звуки под ухом, но сумела лишь задаться вопросом, какого хрена десерты подали прежде мяса.              Это тоже неправильно. Это тоже, как во сне, таком, классическом, похожем на театральную постановку, где одна обрывистая сценка сменяет другую, ту, с которой связана крайне условно, и так по кругу.              — Это северная музыка? — Кейн старательно слушала кого угодно, кроме мелкого ублюдка. — То-то я чувствую, что какое-то заунывное дерьмо.              — А есть хоть шанс, что нам хоть что-то перепадёт на эти праздники? — кажется, менграиты, но она едва ли могла судить. — Продовольственным всегда в такие дни хорошо, а нам что? Господин Аркевир хотя бы текучку снижает на свои, а эта…              — Напомни, кто у тебя на расчётах? — шумный и склизкий глоток. — Я как руки свои вижу, как мой поганец меня обсчитывает, будь другом, порекомендуй.              — Ну наконец-то! — трескучий, определённо светоносный голосок, если судить по высокому языку, почти незнакомый. — Нокс, я очень надеюсь, что это не грёбаная свинина, потому что ещё одного дня на диете этих слабаков я не вынесу!              — Ты будешь очень удивлена, но путь домой открыт круглосуточно, — Мейссанкхор, только у него так звенели костяные бусины на сотне косичек. — А «эти слабаки» великодушно позволили тебе присутствовать там, где я бы не допустил. И Гхор тоже, если уж на то пошло, поэтому посиди молча хоть три минуты.              — Я не поняла, ты что, теперь тоже за нерациональное производство? — Кейн моргнула и вытянула шею, рассматривая младшую сестричку Варногкхайда и их Владыки, такую же пятнистую, сдержано одетую, но без косичек, по крайней мере, в основном. Плотное плетение покрывало лишь череп, а всё, что от него отходило, свободно колыхалось при движениях каштаново-белыми волнами, почти такими же, как у неё самой, только с более чёткой и гладкой структурой. — Заразился расточительством на юге, и меня склонить пытаешься? Знаешь, кому я утром пожалуюсь?              — Да хоть первому предку, — скрипнув зубами и беспомощно покосившись в сторону Авлеиков, пробормотал Мейссанкхор. — Только сейчас жри своё рациональное, между прочим, мясо, без перерывов на комментарии. Сразу после жалобы скажи за это спасибо Владыке Наиру.              Его сестра, молодая, младше тридцати, наверное, приподняла брови и пальчиком перевернула сбившуюся костяную подвеску на лбу прежде, чем взяться за мясо, на вид мало чем отличающееся от того, что было в тарелке Кейн.              — В каком смысле рациональное? — сглотнув и встревоженно нахмурившись, уточнил Данир Эвансфорт, восседавший неподалёку, а кто-то из Аркниладтхов навострил уши, готовясь их греть. Кейн испытала почти физическое удовольствие, глядя, как лицо поганого менхийского господина искажается от страха при осознании, что в тарелке у соседей лежал, вероятно, какой-то его дальний родственник. — В смысле… рабов?              — Ну… — Варногкхайд собирался оправдаться, но его перебили.              — А мы что тут, все брезгуем что-ли? — Мейссанкхор, Райгховрен, если Кейн правильно помнила её имя, подняла брови ещё выше и огляделась с искренним неверием в светлых глазах. — Вы все забыли, что продовольственный убой менхи только при Кхаракире официально запретили, а до этого вы за милую душу их жрали и не морщились? С каких пор нос воротим, господа и Эвансфорты?              На полных губах играла насмешливая улыбка, но в зрачках сверкала неуверенность, будто госпожа всё никак не могла убедить себя, что все вокруг не шутили, а испытывали реальное отвращение.              — В нашей истории было много тёмных веков… — осторожно начал Аксакар Лайдаирик, временно подменявший мать в Совете и старающийся как можно тактичнее перевести тему. Райгховрен громко хмыкнула и явно собиралась сказать что-то ещё, но брат заметно дёрнул её за плечо. — И мы предпочитаем о них не говорить, чтобы не тревожить дурные воспоминания, тем более на праздниках.              — Но Эвансфорты же буквально в том году!.. — на этот раз её дёрнули за волосы, когда на разговор начали оборачиваться не только господа, но и рабы. — Да какие же здесь все зануды невозможные!              — Невероятный уровень занудства, конечно, умалчивать о каннибализме за столом, где все едят, — пробормотал Лайдаирик, кривовато, но без намёка на явное отвращение, усмехнувшись в бокал.              — Это не… — возмущённо зашипела Мейссанкхор.              — Не каннибализм, я понимаю, мы не одно и то же, но как ещё это называть? — он фыркнул и поправил манжеты с фиолетовыми камнями. — Людоедство? А с каких пор у нас менхи людьми считаются, я стесняюсь спросить?              — Вы бы слова выучили, прежде чем употреблять! — Кейн сообразила, что сказала это уже после того, как вся компания к ней обернулась, удивляясь тому, что она вообще с ними заговорила, хотя обычно не обращала внимания. — В смысле… Людьми в Старом мире называли всех, или вам Карлайд какую-то альтернативную трактовку доносил?              Аксакар должен был долго и часто общаться с её братом, когда они оба ещё не выросли, и Кейн сомневалась, что ему Карлайд рассказывал не то же, что ей. С другой стороны, времени много утекло, и информация действительно могла быть пересмотрена, и сейчас она рисковала показаться дурой перед всеми, кто её слышал.              — Я сужу по «человечности», как объединяющего синонима всех достоинств для разумных существ, — кашлянув, и столь же неуверенно обведя глазами заинтригованных спором господ — рабы их слова если и слышали через музыку, то вряд-ли могли разобрать и перевести, — Лайдирик облизнул губы. Кейн подумала, что они оба едва понимали, о чём говорили. — Очевидно, что в первую очередь этот термин применим к макхи, как к высшим существам Нового мира, а соответственно людьми стоит называть именно нас. Если я в чём-то ошибаюсь, то вы, конечно, можете меня поправить, госпожа Майлакх, но логика примерно такая.              Она нахмурилась, старательно соображая, как можно оспорить эти аргументы, не наврав самой себе.              Кейн почти не помнила, как именно Карлайд рассказывал ей про людей и человечность, даже условной даты назвать не могла, как и своего возраста на момент той беседы, но смутно представляла, что человечность больше относилась к духовным достоинствам, чем к физическим, где макхи, бесспорно, выигрывали. Казалось бы, вот контраргумент, но не то чтобы рабы на её опыте отличались лучшими нравственными качествами по сравнению с господами. Взять хоть Хайдала или того же Данира, обрюхатившего свою девку по новой сразу, как та перестала ссать кровью!              — То есть у нас каннибализм и людоедство — это полные синонимы? — вернувшись к изначальной повестке дня, она почувствовала себя чуть увереннее. — А для рабов нет?              — Получается, что так, — озадаченно протянул Аксакар, почесав кончик прямого, без намёка на изгиб, носа. — Странно себя чувствую, когда значения слов дублируются, хотя, вроде бы, в высоком всё ещё хуже.              — Девять слов для типов полумрака заказывали? — хмыкнув, пошутил Мейссанкхор, но на его суровом лице веселье плохо отражалось.              — Я только восемь помню, — вставила незнакомая госпожа Аркниладтх. — И где-то семь для темноты. Разломная, с закрытыми глазами, ночная, ночная под землёй, подземная, когда свет вырубается, подземная, когда имитируют ночь, и та темнота, когда с мейссакром перебарщиваешь.              — На юге лексикон меньше, и вы и в этом нам уступаете? — иронично улыбаясь, поинтересовалась Райгховрен. — Есть же ещё темнота, которая почти декхе.              Кейн, чьи мысли всегда представляли из себя смешение обоих языков, а в пустоши, кажется, включали ещё и пару жестов, с трудом вспомнила, как это переводилось — сумрак, представляющий из себя полную темноту для рабов, но вполне прозрачный для макхи. Отчего-то знание двух языков не делало её речь богаче, наоборот, вечно вгоняло в тупики, вызванные тем, что она забывала слова для описания одного конкретного значения и на том, и на другом.              — Экдекхе? — Аркниладтх оскорблённо шмыгнула покрасневшим от стимулятора, вздёрнутым носом. — Это вообще хоть кто-то использует?              — Раз есть слово, значит кому-то и понадобится, — Лайдаирик развёл руками, улыбаясь от возможности обсудить явно излюбленную тему. — И лексикон высокого везде одинаковый, различия минимальные, в отличие от диалектов среднего. Мы только звуки можем менять, отдавая предпочтение тем или иным комбинациям, и интонационная значимость кое-где плавает, а у рабов, что ни город, то, считайте, другой язык. Магкхаст в этом смысле похож на феномен, потому что каждый местный способен понимать наречия остальных и наоборот, а вот для других господств и городов, вступающих в контакты в иных местах…              — Окно откройте, тут эмоциональная духота образовалась, — закатив глаза, простонала Райгховрен, но Лайдаирик лишь осклабился, заставив её застонать громче.              — Вы имели ввиду интеллектуальная? — фиолетовые радужки сияли от гордости, а оба Мейссанкхора переглядывались, задаваясь вопросом, как их сестре-Владыке пришло в голову общаться вот с этим. — Другое слово.              — Золотые мои, вы сейчас полчаса выясняли, почему мы новеньких шлюх по году понять не можем? — Дхаскар, забравший на колени тварь, чьё мычание приобрело гневные нотки, вытянул шею. — Спасибо, конечно, за лекцию и сделанный вывод, но вы бы хобби себе нашли, я не знаю…              — Лингвистика — это хобби! — возразил Аксакар, но все, кто находился в зоне слышимости, переглянулись с однозначным сомнением на лицах.              — Лингвистика — это херня, брат, — Райгховрен сочувственно потрепала его по плечу, а Кейн уловила в её речи влияние солдат, и сама поразилась тому, как легко дался вывод. Танцевать в Магкхасте у неё получалось уже не так паршиво. — Я права, господин?              Дхаскар хохотнул, пробормотал что-то сопереживающее в сторону Лайдаирика, а Кейн почесала губы, зудящие тонкой улыбкой.              — Ты да, а господин нет, — громче необходимого для светоносных собеседников, промурлыкала она. — Мы полчаса выясняли, как назвать праздник, который все устроят, когда выпадет шанс отужинать Владыкой Эвансфортом. Каннибализм и людоедство, к сожалению, отпадает, потому что равным нам или человеком считать его нельзя.              На миг в воздухе зависло молчание, тоже нереальное и ненастоящее за счёт музыки и десятков других разговоров, гудящих в отдалении, но в следующий же Райгховрен рассмеялась, её брат сдержано заулыбался, выдав всё веселье, какое мог со своей мимикой, Лайдаирик прыснул, кусая губы, Аркниладтх хихикнула, а Верховного и вовсе можно было выносить. Кейн тоже не удержалась, когда заметила, что ублюдка в его руках шатало во все стороны, и даже Аркевиру пришлось давиться, чтобы никто не заметил, что его рассмешила ленивая и сомнительная шуточка злейшего врага.              Не смешно было только Даниру, её стараниями расслышавшему всё до последнего.              Кейн подставила под подбородок обе руки ладонями вниз и вскинула брови, ожидая ответной реакции, но Эвансфорт ничего не сделал, только карие глаза упорно прожигали в ней две сквозных дыры. Она убрала руки, улыбнулась шире и допила бокал, десятый, если не двадцатый за сегодня.              У неё не было никаких личных причин для ненависти к Эвансфорту, абсолютно никаких, кроме его фоновой неприязни в её сторону. Он ничего ей не сделал, более того, это она, а точнее её семья, сделала кучу всего ему, и в других обстоятельствах, будь на его месте, скажем его же дочь, Кейн могла бы даже посочувствовать, но вопреки всему этому, ненавидела Данира сильнее, чем прочих случайных господ. Кажется, что в нём сконцентрировались все мелочи, раздражающие её в окружающих, от уродливого лица и дребезжащего голоса до привычки делать детей и бросать их на ветер, вкупе с симпатией к Майлакхам, как к концепции, той же концепции, которая, собственно, и вынудила Кхаэрльмаров перебить его семейку.              А может, всё было намного проще. Проще. Проще-проще-проще. Данира Эвансфорта было очень просто ненавидеть, проще всех других господ, и ещё проще транслировать эту ненависть, оставаясь совершенно безнаказанной. Даже если Дхаскар решит осадить её за враждебность в его сторону — в другой вселенной, разве что, но почему бы и не рассмотреть такой вариант? — мужа никто не поймёт, а Кейн все только поддержат. Всем очень нравилось издеваться над Эвансфортом, всем это казалось простым.              Кто сказал, что конформизм — сплошное зло?              Перед танцами Верховный решил вытащить всех в соседний по диагонали зал с окнами во всю стену и балконом, выходящим за пределы куполов. Кейн, предвкушая фейерверки, представляющие из себя бессмысленное, но невероятное по масштабам выбрасывание денег на ветер — чтобы ничего лишнего не взорвалось, газовые облака понемногу подпаливали и сдували искусственно заранее, — отчаянно кусала губы, чтобы не улыбаться без щекотки. Огни в небе были полной глупостью, и ей совсем не льстило то, что запускали их ради неё, не льстило и не нравилось, хотя прежде, в смутной нереальной жизни до Магкхаста, никто ради неё такое не делал.              — Не такой хороший обзор, как с Твердыни, но… — с наигранным извинением пропел Дхаскар, по-хозяйски пропуская господ на балкон впереди себя. — Эй, красотка, а ну-ка вперёд, чтобы господину Аркхирайду тоже было видно!              Кейн уверенно обошла мужа, сделав так, чтобы тот отделял её от Тарины с тварью.              Только глядя в тёмное, по-особенному чёрное небо, слегка подпорченное огнями Магкхаста внизу, и ёжась от ночного холода, проникающего во все щели и вырезы блядского платья, она поняла, что Менксаира Шихадарка прибило к ней и к перилам вплотную, так близко, что плечи не соприкасались только из-за на-кхефов.              Грянул первый залп, рассыпавшийся по тучам сотней фальшивых звёзд, а уже мгновением спустя всё загрохотало до оглушения, но вздрогнула она не поэтому.              Мягкие, не тёплые, но и не ледяные пальцы, незаметно для всех вокруг взяли её за руку. Кейн задохнулась, сама не зная, отчего этот жест выбил весь воздух из лёгких, раздробил сигналы от всех органов чувств, но смутно знала, что он уже делал это когда-то очень давно. Медленно-медленно, по миллиметру, с огромным трудом она повернула в его сторону голову, градусов на тридцать, не больше, и обнаружила, что Менксаир смотрел лишь в полыхающие разноцветными огнями небеса. Заставив собственные пальцы чуть сжаться, она тоже уставилась наверх, и вдруг фейерверки окончательно перестали казаться лишь пустой тратой денег.              Если прямо сейчас Тарина, напугавшись адского грохота, уронит ублюдка вниз, через перила, день рождения станет совсем хорошим.