Пролог. Посторонние лица

Ранней весною 1762 года Петерштадт, военная крепость в парке Ораниенбаума, находилась на завершающей стадии очередной реконструкции. Её вдохновитель и комендант, император Петр III, а от рождения герцог Голштейн-Готторпский, к тому времени властвовал на российском троне уже два месяца. Взрощенный в родной Голштинии в идеалах воинского героизма, он не поимел возможности проявить его самому. Но мечта быть успешным военачальником всё же воплотилась в личной армии, большей частью состоявшей из земляков, проведении с ними потешных боёв и вахтпарадов. Окружённая рвом, рекой Каростой и мощно укреплённой равниной, двенадцатиконечная звезда Петерштадта была построена по всем правилам фортификаций, о пяти бастионах с чугунными пушками, и включала почти всё необходимое для военного городка, от казарм до трактира. А в настоящее время строилась кирха, предназначенная для многочисленных лютеран. В этот воскресный мартовский день работы мастерами в храме не проводились, и лишь офицер гарнизонного полка, ответственный за проект, производил на хорах расчёты для установки органа. В отсутствие живых людей его профессиональные рассуждения выслушивали молчаливые апостолы с настенного евангельского сюжета: — Всё же кафедру можно и просторнее сделать… Вы тоже так считаете? Двадцатитрехлетний голштинский прапорщик Людвиг Матиас фон Гольцвальд, несомненно, почитал божественные силы, но больше всего верил в противостоящий им, справедливый разум, а ещё — в своё призвание. Зодчество и скульптура безотказно хранили на всех жизненных поворотах, и даже в армии, куда Людвига занесло вопреки всем разумным запретам, весьма облегчали тяготы непосильной службы. Разве что, приходилось порой терпеть безумные испытания в виде манёвров, и таскать на поясе шпагу, используя разве что для выравнивания свежей каменной кладки. Повторно проверяя замеры и оставив в покое почтенных святых, Людвиг прозевал стук двери и не сразу осознал, что находится в храме не один. На передней свежеустановленной лавке нефа, для сбережения покрытой чехлом, ему привидилась девичья фигура… "Да уж, весьма неожиданное явление для нашего армейского городка, разве что накануне часовые перебрали с выпивкой." Молодой человек, всё ещё полагая, что грезит, поднёс к своим ясно-синим глазам очки, дабы убедиться точно, хотя этот силуэт плеч и головы мог бы узнать из тысячи, даже сверху. Хорошенькая семнадцатилетняя девица, погруженная в свои мысли, никого не замечала. Но зрителя своя незаметность вполне устраивала. Оставалось лишь гадать, что привело православную дворянку в недостроенную кирху военной крепости: но очевидно, раз выбрала необитаемое место, то видеть никого не хочет. Избегая выдать присутствие лишним звуком, он так и остался с грифелем в руках, и принялся молча любоваться, глядя сверху вниз… И этому бессмысленному занятию как раз исполнялось полгода. Пускай пора уж было вернуться в свою комнату, милостиво отведённую для кабинетной работы в большом дворце, и завершить чертёж павильона гаупвахты, не откладывая на ночь, когда плохо видно. А если мыслить ещё разумнее, то и вовсе покончить с военной карьерой, открыв Карлу Петеру Ульриху свой истинный статус, весьма отдалённый от чина прапорщика, а именно: магистр искусств и доктор философии. Несмотря на тайны, Людвиг был предан царственному правителю своего герцогства, почитал за реформаторство, терпимо относился к личным слабостям, и даже чувствовал некую родственность судеб. Оба остались без матери во младенчестве. Оба рьяно пытались исполнять долг на чуждом для себя поприще. Только одному было навязано править нелюбимой страной, а другой, напротив, упал в ранге и занимался чем угодно, только не тем, что недавно прочили. Помимо оттягивания откровений с герцогом, чьим поручениям не было конца и края, была ещё одна странная причина, державшая фон Гольцвальда в крепостном гарнизоне… Ни одна живая особа, кроме той, что сидела нынче внизу, не приносила одним своим видом такой отрады и вдохновения. Судя по слухам (ох уж, эти сплетники: хоть в их домыслах сомневаешься, а всё равно внимаешь, когда произносят заветное имя), девушка не имела влиятельных покровителей в высшем свете, попала ко двору милостью бывшей Императрицы, как гвардейская сирота, и всячески избегала прочих родственников. Признаков скорого вступления в брак в настоящее время не просматривалось, и до появления некоего достойного жениха можно было с приятностью поуслаждать свой взор. Оставаться очаровательной, недосягаемой музой — это всё, что Людвигу от неё требовалось. Именно так, и никак иначе. Он сам даже не думал претендовать на вакантное место, поскольку давно отверг для себя все возможные связи более близкие, чем Frauenhaus. Чем награждать кого-то сомнительным подарком в виде себя, который не ведает, как правильно жить в семье, и даже на руках пронести красиво не сможет — так лучше вообще за это не браться, заодно и свой мир сохранится в целости. Но, кажется, его угораздило почувствовать именно то, что предполагал никогда не чувствовать. Хотя в данном случае, к отрицанию серьёзных отношений добавилось вопиющее неравенство, хоть ему взлететь до проректора Академии, а ей податься из фрейлины в прачки. Глядя на глубокие, выразительные глаза, очерченные губы, прямой нос, да и в целом правильное лицо в обрамлении темно-русых, чуть волнистых прядей иль седого парика, Людвига опрометчиво считали пригожим. Однако же, скрытый подъем в обуви и лично изобретённый корсет, носимый под мундиром, скрывали приземистое тело с неказистым, пухловатым торсом, изменяя до состояния, уготованного в детстве. И пускай все кругом презирают классические понятия телесной красоты — а для него, скульптора-антика, посягать на эту совершенную грацию Афродиты со своим безнадёжно испорченным сложением представляется кощунством. Навязанный оной греческой богине в мужья, нелюбимый Гефест был даром, что хромой, но хотя бы могучий — а он, Людвиг, тянет на слабосильного эллинского ангелочка, и то, если попытается неровные плечи выравнять напоказ. Глупо даже просто показываться на глаза, не навесив на себя пышную гору одежды. Вполне довольно чувствовать сквозь полную тишину её неразборчивый шёпот: кажется, она что-то в волнении шепчет алыми, изящно выпуклыми, губами. Светло русые локоны упрямо выбиваются из платка на высокое чело, длинные ресницы подрагивают над глазами: прозрачными, серыми, с изумрудным блеском… Когда голова опускалась, эту картину продолжало воображение, прекрасно отточенное многолетним творчеством. Однако чувство нависшей над девушкой беды тревожило… И что ей толку от тихого созерцания, если требуется успокоить и защитить?