Глава 1. Нежеланный первенец

Я мыслю, следовательно, я существую

Cogito, ergo sum

Рене Декарт

***

Киль, 1750 год.

В солнечный майский день, удивительно теплый для северогерманской земли с её суровой, приморской природой, семьи из соседних поместий собрались на общем загоне поупражняться в верховой езде. Тридцатипятилетний голштинский фрайгер Иоахим фон Гольцвальд ожидал лицезреть скачки своих сыновей со смешанными чувствами. Иохиму бы очень хотелось насладиться зрелищем, как собственные потомки щеголяют в седле: это озаряло проблеском гордости его бытие кромешного неудачника. Но как всегда, их сложные семейные отношения помешают насладиться сполна. Старший сын по имени Людвиг в свои неполные одиннадцать напоминал его самого в детстве. Но, что ни говори, а мальчишка превзошёл в подвижности и благородстве породы, и обещает вырасти в статного, красивого юношу. Уже сейчас он показывает прекрасные результаты в скачках, неутомимый и ловкий. Что правда, ещё и толковостью обладает, превосходно постигая науки, французский, латынь... За это можно даже простить ему дурные выкрутасы с глиной и деревом, которые потом девать некуда, особенно если дарит. И дарит с той же непрошибаемой наивной добротой, присущей своей настоящей матери. Но что у него своё собственное, так это упрямство. Знает прекрасно ведь, что ему "светит" лишь кадетская школа, куда возьмут, дай бог, за казённый кошт. Но продолжает копаться в книгах и мастерить, как будто не слышит, что добрая половина занятий не пригодится. Второй же, Генри, младший менее чем на год, во всех отношениях мельче брата, и отстаёт совершенно всюду. Как-то повелось его жалеть, потакать: родился ведь трудно, с удушением в утробе. Хотя сейчас ничего общего с тем замученным младенцем и нет — вполне себе шустрый ребёнок. А между тем, было бы проще, дабы не вынуждали без конца отставать… Тогда не пришлось бы всякий раз стесняться перед супругой, как только ЕГО красавчик снова окажется впереди, а сам он, папаша, не удержится от скупой похвалы... Но ещё хуже, когда хвалили преподаватели, уж те не скупятся. Почему бы не умерить эту прыть быть лучшим повсюду? Ведь только хуже себе делает: приходится искать, за что можно принизить. Не было бы схожести внешней, и вовсе можно подумать, что не его, Иохима, крови. Сам-то он всю жизнь был середнячком, никуда не рвался. Да и в службе военной как-то не сложилось: пришлось уйти из гвардии в нижних чинах. Когда учителя ругают Генри за баловство и лень, приводя брата в пример, тут даже доводы меньшего возраста не помогают... Приходится восполнять большим теплом и заботой. Намедни, как девчонка, расхныкался матушке из-за очередной неудачи с заучиванием трактата — ему, как обычно, "не повезло", забыл. И обошлось бы всё этим фамильным, безобидным утешением — если бы не очередная фортуна старшего, который, как обычно, ничего не забыл. По большому счёту, их жизнь с любимой женой омрачали только эти вечные ранги сыновей. Да и сам Людвиг — очевидное упоминание о предательстве, совершенного по воле матери. Отчего та с первого взгляда возненавидела изящную, хрупкую Маргарету? И что так зацепило в той сироте Лауре: большие синие очи, общие благие дела или, всё же, приличное состояние? Ох, как же всё так нелепо тогда завертелось... Можно ведь было обойтись незначительной семейной ссорой, упрямо обвенчавшись по желанию. Но нет же, испугался материнского гнева... И взвалил на себя эту милую, смазливую девчонку, а спустя год поимел от неё новорожденного, которого та ещё и принуждала подержать на руках. Куда было держать, когда с компанией весёлой ввалился — и так чуть не засмеяли! Жарко им было в этой духоте, кто-то попросил отворить окно — и опять уступил... Конечно, протесты служанок никто не слушал, а вот нагрянувшая вскорости графиня, задушевная Лаурина подружка, выругалась так непристойно, будто выросла в самом порту Эльбы, и самолично прикрыла окна. Но было уже поздно: случились с роженицей кашель, мигрень, горячка... А ведь родила так легко, сразу принялась младенца качать, напевала всякую ерунду... Вот так, с последним её горячечным вздохом и закончилась беззаботная жизнь... Про его глупейшую оплошность узнали за пределами дома, и во всех приличных домах и конторах двери захлопнулись. Ретивая графиня постаралась на славу. Любили в Гамбурге, видишь ли, эту кроткую разумницу, и жалели за мужнино безразличие. Если раньше в обществе Иоахим фрайгер фон Гольцвальд считался просто шалопаем, то теперь убийцей, только что не обличали прямо в глаза. Мать его от позора сразил удар, но душа её деспотичная осталась тверда: назвала постыдным негодяем и отлучила вон. Пришлось продавать имение этой бедолаги и тащиться из Гамбурга сюда, в сырой Киль, где был доступен заброшенный особняк, папаши покойного наследство. Одна Маргарета ему тогда и осталась, обратно приняла. — Да! Всё, как ты скажешь, только не бросай меня! Я согласен никогда не упоминать эээ... Лауру! Видишь, уже забывать начинаю! — шептал покорно Иоахим, обхватывая колени своей отвергнутой возлюбленной, такие хрупкие и острые даже через двойные фалды юбок. — Хм... С таким завещанием забыть несложно. Почти всё, кроме дома, досталось младенцу. — Ох, этот орущий сверток... Ума не приложу, как быть? Ведь я не могу его навязать тебе, любимая. Может, оставить его у моей старухи? Она беспощадна и разбита ударом, но если подкинуть внука на порог, да с её принципами... куда денется? Сама ведь затеяла! — осторожно поделился он своими соображениями. Младенец тогда определённо казался помехой для счастья с будущей супругой. Быть может, его сразу стоило отделить, чтобы не было раздора в чувствах. Конечно, бабка протянула недолго, но могла же передать потом кому-нибудь под опеку? Навещал бы иногда, и отцовство было для удовольствия. — Не о том вечно думаешь... Вот потому тебя и обвели с завещанием. — ответила тогда Маргарета с улыбкой, примирительно потрепав за волосы. О, как же эта тонкая улыбка тогда сводила с ума... Жаль, что сухощавые женщины столь быстро усыхают и с этими складками возле губ начинают выглядеть уставшими и злыми, что лишает их прелести. А тогда любое предложение казалось верхом мудрости: — Это не просто свёрток, а кошелёк. И ты — опекун его состояния: а ради чего ещё ты вступал в этот брак? Чтобы вернуться ко мне бедняком? — О боже... да, прости, я опять не подумал. Но мы ведь не можем присвоить всё? Он начнёт пытать о... — А зачем всё сразу? Нужны годы, чтобы аккуратно, по талеру, восстановить справедливость. А чтобы избежать вопросов, заменим метрику: ведь это отдельное герцогство! Просто запись о матери подмокла при переезде. — Но это же рискованно! Люди из Гамбурга могут пронюхать. Эта графиня, как плод свой не сберегла — так и тычет везде нос. Кто-нибудь вроде неё доложит мальчишке, через эти самые годы. — У него разве есть родичи по материнской линии? Одни её подружки — а те быстро забудут. Кто-то из них кинется в Голштинию возмущаться, отчего меня пасынок зовёт "матушкой"? Если даже так — они что, полезут в его метрику и проследят за каждым писарем в чужом магистрате? Дорогой мой, если ты опять боишься каждого шага — тогда и жениться нечего. Сдаваясь, Иоахим тогда посмотрел в её жёлто-карие глаза. Всего на миг мелькнула жалость к пылкой Лауре, которая диктовала завещание, уже начиная бредить. А также вина перед её желанным дитя, наречённым свёртком, а затем кошельком. Но страх одиночества тут же затмил жалость. Пускай уж малец рядом растёт, коль так. — Ну хорошо... Если ты берёшься о нём заботиться... Собственно, Маргарета, вроде бы, заботилась... разумеется, насколько хватало желания оторваться от рождённого вскорости собственного сына. Генри дался тяжело и больше бог им детей не дал, отчего единственный и последний общий потомок был опекаем чрезмерно и ужасно капризничал. Как младенцем ночами верещал на всю округу от зубов и всего прочего, так и сейчас орёт, как резаный, как только молочный выпадет. Старшенький первенец столько внимания не требовал, в непогоду молча развлекал сам себя чтением и лепкой, да и от редких детских болезней выздоравливал тоже как-то безхлопотно и в короткий срок. Главное, что был в срок одет, обут, накормлен. А что до разницы во всяких бабьих нежностях и опеке, то чего бесполезное сравнивать? Кормилицы пару лет потискали — и хватит. Всё было бы вполне мирно и пристойно, пока не начало вылезать наружу это неравенство. Злилась ведь Маргарета, ох злилась... Хоть и виду не всегда подавала. Но под её тяжёлым, укоризненным взглядом он чувствовал себя так, будто заново предавал, венчаясь с другой девицей. Ну хоть бы раз небеса избавили от этой вины — дали общему наследнику долгожданное воздаяние, супруге радость, а ему спокойствие! Но вряд ли сегодня... В кое веки и Маргарета наблюдает за скачками, и куча зевак поблизости. Когда соревнуются у всех на глазах — то у робкого Генри ещё хуже всё выходит. Тем временем, пришла пора седлать. Жеребец, предназначенный для Людвига, недовольно фыркал ещё при выходе под узцы из конюшни. — Он раньше никогда так не вёл себя! Нужно позвать герра Мартина, дабы как следует посмотрел. — несносный мальчишка посмотрел исподлобья своей лазурью, будто читал и осуждал мысли Иоахима. — Чего ты выдумал, умник? От глупостей оторвали — так и скажи! А ну давай, ногу в стремя, и п-шёл!!! Или мой сын трус? — рявкнул отец и после вылил навеянное раздражение, подстегнув по крупу хлыстом. По очереди юные наездники понеслись к барьерам, что для более ловкого Людвига предназначался намного выше. Последний привычно натянул поводья, чтобы взмыть перед планкой, но услышал громкое, жалобное ржание... "Что-то не так... Почему я куда-то лечу?!" — подумалось мальчику, ибо его стремительно вышвыривало из седла, и вцепляться в поводья уже не имело смысла. Страшный удар спиною оземь дал понять, что его жизнь, если ещё не кончена, то уж точно никогда не будет прежней.