Часть 12

Металлический звон костыля и шарканье подошв по линолеуму были единственными звуками, сопровождавшими Миюки по стерильному коридору базы «Щ.И.Т.а». Каждый шаг отдавался в её висках глухим, болезненным эхом, а рёбра напоминали о себе острой, выкручивающей болью при каждом неловком движении. Голова была тяжёлой, затуманенной, словно набитой ватой, сквозь которую едва пробивался внешний мир. Но её спина, вопреки всему, оставалась идеально прямой, а выражение лица, скрытого в глубине капюшона, выражало не страдание, а глубочайшее, почти философское презрение ко всему сущему. Она походила на раненую пантеру, изящно и гордо удаляющуюся с поля боя, всем своим видом показывая, что отступление — это её личный стратегический выбор, а не вынужденная мера. Именно поэтому она не обернулась, услышав за спиной тяжёлые, но быстрые и чёткие шаги. Она лишь слегка сбавила и без того неторопливый ход, давая ему возможность догнать её, как королева, милостиво позволяющая приблизиться подданному. — Миюки. Голос Стива прозвучал сзади, на удивление спокойно, без и тени той ярости, которую она ожидала услышать после своего демарша. В нём слышалась лишь усталая, но твёрдая решимость, словно он собирался обсудить тактический промах, а не только что получил пинок от полуинвалида. — То, что произошло в кабинете Фьюри... — он начал, выбирая слова. — Я считаю, что нам следует забыть этот инцидент. Обе стороны были на взводе, устали. Подобные... эксцессы... не должны повторяться. Она остановилась. Медленно, с театральной, почти издевательской неспешностью, развернулась на костыле, который скрипнул под её весом. Капюшон слегка съехал, открыв её бледное, исхудавшее лицо с лихорадочным блеском в глазах. И на её губах расцвела улыбка. Но это была не та насмешливая, юная ухмылка, которую он начал узнавать. Это была улыбка чистого, безраздельного, почти экстатического удовольствия. Улыбка кошки, которая не просто стащила сливки, а умудрилась опрокинуть кувшин на голову хозяину, облизнулась и теперь смотрит на него с немым вопросом: «Ну что, повторим?» — Забыть? — она произнесла это слово сладким, ядовитым, затяжным тоном, растягивая гласные, словно смакуя самый вкусный в мире леденец. — О чём это ты, солдатик? О том, как я, хромой полудохлик, вломилась в святая святых к самому грозному и всевидящему директору на этой грешной земле и на его же территории послала его в самое, что ни на есть, далёкое и солнечное путешествие? Или, может, о том, как я лично, собственной ногой, нанесла удар по безупречно подтянутой заднице самого Капитана Америка, Первого Мстителя, живого символа патриотизма и моральной чистоты? — Она сделала крошечную, почти танцующую паузу, наслаждаясь каждым мигом. — О, капитан... Стив... Дорогой мой. Ты так трогательно, так до слёз... наивен. Она сделала несколько неуверенных, ковыляющих шагов в его сторону, пока не оказалась с ним почти вплотную. Ей приходилось запрокидывать голову, чтобы встретить его взгляд, и её глаза, запавшие от боли и истощения, сияли теперь чистым, неразбавленным, ликующим злорадством. — Ты всерьёз полагаешь, что это был просто спонтанный эмоциональный порыв? Милый, душевный жест отчаяния уставшей девочки? — Она медленно, с наслаждением покачала головой, и розовая прядь, словно живая, упала ей на лоб. — Нет-нет-нет, мой дорогой ретро-бойскаут. Это, можно сказать, была... наша личная церемония инициации. Посвящения в новые, только что установленные правила нашего с тобой общения. С этого самого, прекрасного, знакового дня, — она вытянула руку и легонько, но многозначительно ткнула пальцем в его мощную, как скала, грудную клетку, — эта практика станет у нас регулярной. Каждый чертов раз, когда ты возьмёшься нести свою патриархальную, заезженную до дыр пластинку о долге, дисциплине и святости протоколов... каждый раз, когда ты посмотришь на меня своим выжигающим взглядом «о, этот несносный, незрелый ребёнок»... будь абсолютно уверен, моя нога, вне зависимости от её текущего физического состояния — в гипсе, с растяжением или просто уставшая, — найдёт самый короткий и эффективный путь к твоей безупречно подтянутой, накачанной заднице. Считай это... моим личным вкладом в твоё развитие. Курсом профилактической терапии от хронического зазнайства и солдафонства. Она удерживала его взгляд ещё несколько томительных секунд, позволяя каждому слову впитаться, как яд, в его сознание. Затем, всё с той же довольной, кошачьей улыбкой, полной сознания своей полной и безоговорочной победы, она отступила на шаг. Развернувшись на костыле с неожиданной лёгкостью, она снова поплелась по коридору, но теперь её плечи слегка подрагивали. Оттуда, из-под капюшона, донёсся сдержанный, но от этого не менее злорадный и радостный хихикающий звук. Каждый её шаг, каждый новый стук костыля о пол словно выстукивал морзянку: «П-р-а-в-и-л-а у-с-т-а-н-о-в-л-е-н-ы. Я в-ы-и-г-р-а-л-а». Стив остался стоять на месте, словно вкопанный. Он медленно, очень медленно провёл большой, мозолистой ладонью по лицу, с силой растирая кожу, будто пытаясь стереть с него не только следы недавнего унижения, но и всю накопившуюся за день, нет, за всю жизнь, усталость. Его могучие плечи, обычно такие прямые, слегка опустились, сломленные не физической нагрузкой, а чем-то гораздо более весомым. Он поднял голову и уставился в ослепительно белый, безликий потолок, словно взирая через все перекрытия к небесам в поисках хоть какого-то ответа, хоть крупицы смысла. — И за какие же... — его шёпот был горьким, искренним и полным самого настоящего, неподдельного недоумения, — ...за какие мои грехи, мне ниспослали этого... этого бесёнка? Он не ожидал ответа. Это была просто риторическая жалоба, изливание души в бездушную, стерильную пустоту коридора. Но пустота на сверхсекретной базе «Щ.И.Т.а», как выяснилось, обладала чёрным юмором и прекрасным слухом. Из-за ближайшего поворота, куда только что скрылась Миюки, донёсся её голос, громкий, звонкий, пронзительный и до боли, до слёз довольный: — Разговаривать с потолком — это первая стадия маразма, солдатик! Хотя, чего уж там, для твоего почтенного возраста это вполне объяснимо и даже закономерно! Отложения соли в мозгах, старческий склероз, деменция — знаешь, всё дела! Стив замер. Его челюсть сжалась так сильно, что послышался лёгкий скрип зубов. В его голове, воспитанной в строгости и порядке, пронеслись все те крепкие, отборные, солёные слова и выражения, которые он когда-то слышал в армейских казармах от сослуживцев, не обременённых излишним церемониалом. Он мысленно, с чувством, с расстановкой, их все сформулировал. Они идеально подходили к ситуации. Они были бы достойным, мощным ответом. Но годами вбитое в него воспитание, тот самый стальной стержень джентльмена и офицера, оказался прочнее. Он был Капитаном Америка. Он был символом. А символы не ругаются матом в коридорах, даже если их довели до ручки. Стив опустил голову, посмотрел в ту сторону, где исчез её дразнящий силуэт, и, испустив тихий, почти неслышный стон, медленно, очень медленно побрёл в противоположном направлении. Ему внезапно, до дрожи в коленях, до спазма в горле, захотелось найти самый тихий, самый тёмный, самый заброшенный чулан на всей этой громадной, технологичной базе. Забраться туда, сесть на корточки в углу, обхватить голову руками и просто посидеть. В полной, благословенной, божественной тишине. Без протоколов, без Фьюри, без миссий, без угроз вселенского масштаба и, самое главное, без этого вездесущего, хихикающего, абсолютно невыносимого чертёнка, который, он теперь это понял с кристальной ясностью, прочно, необратимо и, судя по всему, навсегда вписал себя в его жизнь жирной, нестираемой, ядовито-розовой чертой.