Часть 32

Прошло несколько недель. Несколько недель,за которые тишина в коридорах «Щ.И.Т.а» стала для Стива Роджерса не отдыхом, а назойливым, звенящим вопросом. После той миссии на заводе всё изменилось, но так, что он не мог определить — к лучшему или к худшему. Война нервов не прекратилась. Она мутировала. Приняла странные, новые формы. Миюки перестала бросаться на него с откровенными провокациями. Не подкладывала больше чёрных роз. Не вызывала на бессмысленные спарринги. Она… наблюдала. Сидя в углу комнаты общих собраний, укутавшись в капюшон, попивая свой «Demon Rush» через трубочку, она просто смотрела на него. И когда он ловил её взгляд, она не строила рожицу и не дразнилась. Она… улыбалась. Той самой, тихой, тёплой улыбкой, которая заставляла его сердце делать нелепый, предательский кульбит где-то в районе горла. Она стала предсказуемо непредсказуемой в своей новой роли «исправившейся» напарницы. Выполняла приказы. Почти. Слушалась. В основном. Но теперь в её послушании была какая-то жутковатая, игровая условность, будто она просто решила играть по его правилам, чтобы посмотреть, как далеко он сможет зайти. Это было в тысячу раз хуже её открытого бунта. Он пытался говорить с Тони, но тот, получив дорогостоящий урок нейтралитета, только разводил руками и говорил что-то о «динамическом равновесии в экосистеме хищник-жертва» и советовал купить акций компании, производящей энергетики. Баки в его воспоминаниях по-прежнему был другом с танцплощадки, бесполезным для советов по сюрреализму текущей жизни. Стив чувствовал себя так, будто идёт по тонкому льду, который под ногами то твердеет, превращаясь в бетон протокола, то внезапно тает, открывая бездну какого-то незнакомого, тёплого и опасного чувства. Именно в этом состоянии подвешенности, когда все привычные ориентиры сместились, и поступил новый вызов. База «Гидры» где-то в горах Восточной Европы. Не просто опорный пункт — исследовательский комплекс. Данные спутников и внедрённых агентов говорили о работах в области нейронаук и пси-воздействия. Не та угроза, которую можно игнорировать. Мстители выдвигались привычным составом: железная мощь, божественная ярость, снайперская точность, зелёная ярость в резерве и… их с Миюки странный, диссонирующий дуэт. Вертолёт нёс их через ночь, и Стив ловил себя на том, что его взгляд раз за разом самопроизвольно находит её фигуру в полутьме салона. Она спала, прислонившись к иллюминатору, и в свете приборной панели её лицо, лишённое привычной маски сарказма, казалось удивительно мягким и беззащитным. Он резко отвёл глаза, чувствуя приступ той же, дурацкой, непрошеной нежности. Высадка прошла в режиме полной тишины. Комплекс «Гидры», встроенный в скальный массив, был похож на гигантское, спящее каменное чудовище. Первые минуты операции были стерильно-идеальными. Клинт с высоты крыши обеспечивал видение, Тони глушил системы связи, Тор, как жичая молния, выбивал укреплённые ворота. Стив шёл в авангарде, его щит отражал редкие, панические выстрелы охраны. Всё шло по плану. Слишком по плану. Именно тогда их датчики, настроенные Старком на широкий спектр энергетических аномалий, запищали тихо, но настойчиво. Не электромагнитные помехи «Гидры». Не тепловые сигнатуры. Что-то иное. Биоэнергетическое. Мутагенное. Сигнатура, слабая, но узнаваемая по архивным отчётам о других инцидентах. — В эфире что-то есть, — раздался в комсах голос Наташи, скользящей где-то в вентиляционных шахтах уровнем выше. — Не гости из «Гидры». Что-то… быстрое. Очень быстрое. — И что-то, от чего чешется затылок, — добавил Тони, его голос слегка искажался от помех. — Пси-фон. Слабый, но неприятный. Как запах горелой пластмассы в мозгу. Стив скомандовал перегруппироваться в главном ангаре. Огромное помещение, загромождённое техникой «Гидры» и оборванными проводами, было погружено в полумрак, нарушаемый лишь миганием аварийных огней и искрами от развороченных Тором генераторов. И тут, из тени между двумя бронетранспортёрами, вышла она. Девушка. Казалось, совсем девочка. В поношенном кожаном плаще, с неестественно яркими, как спелая вишня, волосами, падающими на бледное, испуганное и в то же время решительное лицо. Её руки были сжаты в кулаки, от которых исходило едва видимое, багровое сияние. — Мутант, — прошептал Стив, узнавая её по фотографиям из досье на «особые угрозы». Она не стала говорить. Её глаза, огромные и тёмные, метнулись от одного Мстителя к другому, полные страха, ненависти и колоссальной, неконтролируемой силы. Потом она подняла руки. Это было не похоже на атаку. Это было похоже на вздох. Тихий, печальный выдох, который, однако, нёс в себе силу урагана. Волна алой, полупрозрачной энергии, похожей на дым, окрашенный в цвета кошмара, мягко, почти нежно, хлынула от неё, заполняя пространство ангара. Первой среагировала Наташа. Она материализовалась из темноты за спиной у Ванды, как тихая тень, с пистолетом «в захват» — не чтобы убить, чтобы обезвредить. Её движения были безупречны, расчётливы. Но она не учла одну вещь. Ванда не атаковала физически. Её энергия была умением другого порядка. Багровый туман, казалось, ждал этого. Он сгустился вокруг Наташи в момент её броска, обволок её, как саван. Чёрная Вдова замерла на полпути, её глаза, всегда такие ясные и холодные, вдруг остекленели, уставившись в пустоту. На её обычно бесстрастном лице исказилась гримаса глубочайшей, личной боли. Она не упала. Она просто застыла, погружённая в видение, которое было только её, в самое тёмное воспоминание, вырванное из глубин её же памяти и показанное ей в сверхреалистичном, невыносимом свете. Она была выведена из боя без единого удара. — Наташа! — рявкнул Тор, и Мьёльнир в его руке вспыхнул молниями. Он взметнул его, собираясь швырнуть в источник этой колдовской порчи. Но Ванда, даже не глядя на него, махнула рукой в его сторону. Сгусток энергии, похожий на окровавленное облако, накрыл бога грома. И могучий Тор, сын Одина, вдруг застыл на месте. Молот выпал из его ослабевшей руки с глухим стуком. Его глаза, всегда горевшие боевой яростью или добродушным огнём, стали пустыми, уставившись куда-то внутрь себя. Возможно, он видел падение Асгарда. Возможно, насмешку Локи. Возможно, своё собственное бессилие. Его мощь, его ярость — всё было бессильно перед атакой, бившей прямо в душу. Стив увидел это. Его солдатский инстинкт сработал раньше, чем страх. Он рванулся вперёд, прикрываясь щитом, на котором должны были разбиться любые энергетические воздействия. «Щит поглощает вибрацию, кинетическую энергию», — промелькнула у него мысль. Но это была не кинетика. Это было нечто, проникающее сквозь материю, сквозь сталь, сквозь кожу прямо в разум. В какой-то момент мимо него пронеслась волна чистой скорости, из-за чего он потерял равновесие и отлетел в ящики. Ванда повернула к нему лицо. В её глазах он увидел не злорадство, а странную, печальную жалость. С помощью брата она телепортировала к нему и выпустила сгусток энергии ему в висок. Мир Стива Роджерса взорвался. Но не болью. Звуком. Звуком падающих бомб, воющим сиреной воздушной тревоги, который он не слышал семьдесят лет, но который никогда не забывал. Пахнущим гарью, пылью и страхом. Он очутился не в ангаре. Он был в крошечной, душной кабине биплана, который трясло и бросало в сплошной пелене дыма. Сквозь разрывы в облаках он видел не Европу, а Нью-Йорк. Свой Нью-Йорк. Но не современный. Тот, из его памяти. И он горел. Небоскрёбы, которые он знал, падали, как карточные домики. Он слышал крики. И где-то там, в самом сердце огня и руин, была она. Пегги. Звала его плача, а он не мог до неё добраться, не мог пилотировать этот жалкий самолёт, не мог ничего… Бессилие. Острое, леденящее, тошнотворное чувство полного, абсолютного бессилия перед лицом того, что дорого. Его самое глубокое, самое спрятанное опасение — не успеть, не смочь, потерять. Ванда вытащила его наружу, осветила адским светом и заставила в этом жить. Стив застыл, как и остальные, его мускулы напряглись до дрожи, но он не мог пошевелиться, захлёбываясь кошмаром, который был его же собственным, только в тысячу раз ярче и реальнее. Ванда, тяжело дыша, отступила на шаг. Её лицо покрылось испариной, манипуляции с тремя такими сильными умами давались ей нелегко. Но в её глазах горела решимость. Она обвела взглядом ангар. Тони и Клинт где-то на периметре, их датчики, должно быть, уже засекли катастрофу. Но пока они здесь… была ещё одна. Та самая, с холодным, насмешливым взглядом, который Ванда поймала на секунду при их появлении. Та, что сейчас, судя по звукам ломаемого металла и коротким, хриплым крикам, заканчивала разбираться с последними солдатами «Гидры» в соседнем отсеке. Ванда скользнула в тень, как призрак. Её сила была истощена, но на одного, последнего, её должно было хватить. Особенно если взять врасплох. Она подошла к проёму, ведущему в соседний зал. Там, среди дыма, искр и тел в униформе «Гидры», стояла Миюки. Спиной к ней. Видение было одновременно жутким и прекрасным. Длинные чёрные волосы девушки, собранные в высокий хвост, развевались вокруг её головы, как чёрное сияние, хотя в застывшем воздухе не было ни малейшего дуновения. На ней была не её обычная походная одежда, а белая юката, простого, почти монашеского покроя, которую она, как думала Ванда, надела для этой миссии как вызов или как ритуал. Теперь эта белизна была испещрена алыми, тёмными, ещё влажными пятнами. Катана в её опущенной правой руке была тусклой от того же. С самого кончика клинка, с острия, медленно, с густой, почти ленивой неохотой, отделялась и падала вниз тяжёлая, тёмная капля. Тишина после боя была настолько абсолютной, что Ванда услышала этот звук. Это был идеальный момент. Противница отвлечена, её разум, должно быть, ещё в азарте схватки. Ванда собрала последние силы. Багровый сгусток энергии, меньше прежних, но не менее концентрированный, заплескался у её пальцев. Она подняла руку, готовясь коснуться этого развевающегося чёрного хвоста, послать и в этот дерзкий, насмешливый разум видения страха и отчаяния… И вдруг она услышала Голос. Не ушами. Он возник прямо у неё в голове. Чужой. Женский. Спокойный, почти бесстрастный, но от этого в тысячу раз более ужасный. «Подожди, дитя». Ванда вздрогнула, как от удара током. Её собственная сила на миг дрогнула. Она оглянулась — никто. Только неподвижные фигуры Мстителей в дыму ангара. Миюки по-прежнему стояла спиной, не шевелясь. «Ты думаешь, твои игрушки страшны?» — продолжил Голос. Он звучал не громко, но с такой неотвратимой ясностью, будто его источник был не снаружи, а в самой глубине её черепа. «Ты копаешься в грязном белье памяти. Вытаскиваешь на свет боязнь пауков, крик матери, чувство падения во сне. Это детский лепет, малышка. Песочница». Ванда почувствовала, как холодный пот выступил у неё на спине. Она снова попыталась высвободить энергию, толкнуть её в спину этой девушке. Но её собственная сила, обычно послушная, вдруг упёрлась, встретив невидимую, абсолютно гладкую стену. Стену из… тишины? Из холодного, древнего безразличия. И тогда Голос заговорил снова. И его тон изменился. Из бесстрастного он стал… любопытным. Анализирующим. Как хирург, рассматривающий интересный образец. А после и вовсе стал из женского превращатся в мужской, более грубый и...старинный. «А вот давай посмотрим, чего боишься ты. Не того, что уже было. Страх прошлого — удел слабых. Страх будущего… вот где интересно». Картинка ударила Ванду с такой силой, что она физически отшатнулась. Это не было её воспоминанием. Это было… Она видела Пьетро. Не быстрого, не улыбающегося. Лежащего. Неподвижного. Его серебристые волосы были слипшимися от чего-то тёмного. Его глаза, всегда такие живые, смотрели в небо, ничего не видя. И над ним склонялась она же, Ванда, но умирающая, с седыми прядями в вишнёвых волосах, с лицом, изборождённым морщинами горя, которое не смогла смытьместь Старку. И она кричала. Но крика не было слышно. Только тишина. Тишина вечной, бессмысленной потери. Ванда вскрикнула, схватившись за голову. Боль была не физической. Она была острее. Это был страх, впрыснутый прямо в сознание, кристально чистый и неотразимый. «Нет? Слишком буквально?» — продолжал безжалостный Голос. «Тогда может быть это?» Новая волна. Теперь она видела не смерть, а… забвение. Пьетро живой, улыбающийся, но смотрит на неё пустыми, не узнающими глазами. Она для него — незнакомка. Её сила, её суть, её любовь — всё стирается, растворяется в каком-то сером, безликом тумане. Она остаётся совершенно одна, наедине с своей силой, которая становится её тюрьмой, её вечным, бессмысленным проклятием. «Или, может быть, вот это?» Третий удар. Теперь она видела не потерю брата, а его… предательство. Видела, как он, её Пьетро, стоит по другую сторону баррикады. Смотрит на неё с холодным презрением. Говорит, что всё, во что они верили, всё, за что они сражались — ложь. И что она, с её силой, лишь орудие в чужих руках, жалкая, слепая кукла. Картинки сменяли одна другую, не давая передышки. Не кошмары из прошлого. А ужасы из всех возможных будущих. Самые чёрные, самые личные, те, о которых она боялась даже подумать краем сознания. Её собственная сила, её способность видеть кошмары других, была обращена против неё, но с убийственной, тысячекратной изощрённостью. Это был не гипноз. Это была психохирургия. Точное, безжалостное вскрытие её души с демонстрацией всех самых гнилых, самых слабых мест. — Хватит… — простонала Ванда, падая на колени. Её собственная багровая энергия погасла, разорвалась, как мыльный пузырь. Мир вокруг неё поплыл. Её тошнило от ужаса и беспомощности. Она чувствовала, как её разум, её воля, её «я» рассыпаются под этим холодным, аналитическим напором. «Остановись… пожалуйста…» «Ты первая начала, алая ведьма, — прозвучало в её голове, и в голосе впервые появилась эмоция — лёгкое, ледяное презрение. — Не суйся в чужие головы с грязными намерениями, если не готова увидеть, то к чего ты сама боишься». Ванда уже почти теряла сознание, её мир сузился до спирали ужасающих видений и этого чужого, всепроникающего Голоса. Её спасло только сверхчеловеческое чувство близнеца и скорость, превышающая саму мысль. Серебристая вспышка прорезала дым ангара, оставив за собой искрящийся след. Пьетро, его лицо искажено паникой, материализовался рядом с сестрой, которая билась в тихом, беззвучном припадке на коленях. Он даже не пытался понять, что произошло. Он увидел свою сестру, корчащуюся от невидимой агонии. Инстинкт был сильнее разума. Он схватил Ванду на руки, крепко, как ребёнка, и рванул с места. Его скорость была такова, что воздух хлопнул, как выстрел. За доли секунды они превратились в размытую полосу у дальнего выхода и исчезли, унося с собой тишину, нарушаемую лишь прерывистыми всхлипами Ванды. И только тогда Миюки медленно, очень медленно повернулась. Она смотрела в ту сторону, куда умчались близнецы. На её лице не было ни усталости, ни напряжения. Была лёгкая, почти незаметная улыбка. Улыбка знатока, наблюдающего, как неумелый ученик пытается повторить сложнейший приём. Брызги крови на её белой юкате выглядели теперь не просто пятнами, а частью какого-то странного, ужасного узора. — Дети, — тихо произнесла она вслух, и её реальный голос после того, что творился в голове Ванды, прозвучал непривычно звонко и обычно. — Им всем пока всему научиться… мне уже тысячу лет будет. Она взмахнула катаной, сбрасывая с лезвия последние капли, и вложила её в ножны за спиной. Звук вхождения стали в деревянные ножны был самым громким звуком в ангаре. Она прошла мимо застывшего Стива. Её взгляд скользнул по его лицу, искажённому немым криком его личного кошмара. Ничто во внешнем виде не выдавало, что секунду назад она вела психологическую дуэль, от которой у её противницы едва не лопнули сосуды в мозгу. Она выглядела так, будто просто приостановилась, чтобы перевести дух. В голове у Миюки, в той её части, где обитал холодный, расчётливый ум Миямото Мусаси, шла своя, неспешная работа. Ванда Максимофф… «Алая Ведьма». Интересный экземпляр. Сила — сырая, мощная, но абсолютно неконтролируемая. Эмоциональная, истеричная. Типичный продукт страха и боли, наделённый оружием, которым не умеет пользоваться. Её гипноз… это даже не гипноз в том смысле, в каком понимал его Мусаси. Это было грубое влезание в чужое сознание с парой примитивных, хотя и эффективных, трюков. Вырвать страх, усилить его, показать. Примитивно. Как дубина. Миямото в своё время, за столетия до всех этих «психов» и «мутантов», вводил понятие гипноза как оружия. Но это было нечто иное. Не влезание в голову. Это было управление восприятием противника ещё до боя. Это была битва на поле его ожиданий, его ритма, его уверенности. Заставить его увидеть то, чего нет. Заставить услышать шаг там, где тишина. Заставить замедлиться на долю секунды, которая решает всё. Это была тончайшая работа, требующая не грубой силы, а безупречного понимания человеческой природы, его инстинктов, его слабостей. То, что сделала Ванда… это была грубая попытка сломать дверь, когда у Мусаси был отмычка на каждый замок, даже на те, что ещё не были изобретены. Миюки могла бы сделать с Вандой то, что та пыталась сделать с другими. Но в тысячу раз тоньше, страшнее и необратимее. Она могла бы не показать страх, а посеять его. Не вытащить кошмар, а встроить его в саму ткань её реальности, чтобы она сомневалась в каждом звуке, в каждой тени, в самой себе. Она могла бы заставить её увидеть Пьетро мёртвым не в видении, а в зеркале. Или заставить её усомниться, был ли он жив когда-либо. Это был бы конец. Тихий, изящный, полный. Но она контролировала. Контролировала себя. Силу ронина. Потому что такая война… она была скучной. В ней не было вызова. Не было того азарта, который она находила в её странной, изматывающей, живой войне с капитаном в синем костюме. С Вандой всё было предрешено. С Роджерсом — никогда. Она подошла к Стиву, всё ещё застывшему в своём кошмаре. Его дыхание было поверхностным, на лбу выступил холодный пот. Миюки наклонила голову, рассматривая его. Её выражение было невозмутимым, но в глубине медовых глаз плескалось что-то сложное. Любопытство? Нет. Что-то вроде… собственнического интереса. Её солдатик. Её кошмар. Никто не имел права лезть в его голову с такой грубостью. Только она. Она протянула руку. Не для того, чтобы ткнуть его, как Ванда. Она просто поднесла два пальца к его виску, почти не касаясь кожи. «Проснись, капитан, — прозвучало прямо в его сознании, но это был не тот, всесокрушающий голос, что обрушился на Ванду. Это был спокойный, ровный, почти будничный внутренний сигнал. Как будильник. — Миссия ещё не завершена. И твой кошмар… он недостаточно хорош. В нём нет изюминки. Когда-нибудь я покажу тебе, что такое по-настоящему страшный сон. А пока — хватит валяться». Стив так и не приходил в себя, поэтому Миюки цокнув, оставила его застывшим в его личном кинотеатре ужасов и перевела взгляд на остальных. Ангар напоминал съёмочную площадку плохого психоделического триллера, где актёры забыли текст и замерли в немых криках. Тор, обычно излучавший энергию целой электростанции, стоял, согнувшись, ухватившись за рукоять Мьёльнира так, будто это был костыль. Его взгляд был устремлён внутрь, в какие-то асгардские бездны, которые даже богу грома было страшно лицезреть. Наташа сидела на корточках у стены, прижавшись к ней лбом. Её плечи мелко, предательски вздрагивали – единственная утечка информации из-под обычно непроницаемой брони. «Ну, семейный киносеанс в разгаре», – мысленно процедила Миюки, и её пальцы сами собой постучали по рукояти катаны, выбивая нетерпеливый ритм. Нужно было всех раскачать. Быстро. Она подошла к Тору первой. Бог – существо мощное, его сознание, должно быть, увязло в чём-то эпическом. Она ткнула его пальцем в бицепс, который был твёрже гранита. – Эй, Златовласка. Хватит любоваться на свои грёбаные Рагнарёки. Просыпайся. Твой молот просится в руки, а не в пыль. Тор даже не дрогнул. Его дыхание было ровным, но глубоким, как у спящего медведя. В его глазах, если приглядеться, отражались не искры молний, а осколки какого-то разбитого золотого зала. «Силач, а коленки подкосились от парочки картинок», – без особого удивления констатировала она и перешла к Наташе. С Чёрной Вдовой всё было тоньше. Миюки присела перед ней, заглянула в остекленевшие глаза. Там плавала такая боль, такая одинокая ярость, что даже ей стало слегка не по себе. Не от страха, а от… признания. Узнала что-то родственное. Она не стала трясти или бить. Просто резко щёлкнула пальцами прямо перед её носом. Резкий, сухой звук, не несущий смысла, но нарушающий монотонность внутреннего кошмара. – Романофф. Отбой тревоги. Возвращайся на базу. Наташа вздрогнула.Её зрачки сузились, пытаясь сфокусироваться. Она медленно, будто через силу, перевела взгляд на Миюки, и в нём на секунду мелькнуло дикое, животное непонимание, прежде чем в них вернулась знакомая холодная ясность. Она не сказала ни слова, лишь кивнула, коротко и жёстко, давая понять, что контроль возвращается. Но её лицо было белее обычного. Именно в этот момент в её наушнике, а затем и в общем эфире, раздался голос Старка. Он звучал напряжённо, с той самой, металлической ноткой, которая появлялась только тогда, когда дела шли к чертям. – Всем, кто в сознании, доложите обстановку. У меня тут небольшая… зелёная проблема. Брюс решил, что пора прогуляться. И он направляется в город. Со скоростью и настроением парового катка. Кто свободен? Наташа? Сможешь успокоить здоровяка? — Миюки закатила глаза так высоко, что, казалось, увидела собственный затылок. Она мысленно выстроила в ряд самые изощрённые проклятия на японском, английском и том древнем наречии, которому научил её Миямото. Вся эта возня с гипнотизерами, эта возня с детскими страшилками… и вот результат. Одна истеричная девчонка с плохо прибранными волосами устроила такой бардак, что теперь по окрестностям будет бегать разъярённая гамма-радиация на двух ногах. «Вот уж действительно, сука, никак иначе», – мысленно, с чувством, резюмировала она, имея в виду Ванду. Она нажала на свой коммутатор. – Наташа откисает, Тор в астрале, а капитан красотка пока что застрял в собственном патриотическом кошмаре, – доложила она голосом, в котором яд сочетался с ледяным спокойствием. – Так что, железный дровосек, придётся пахать в одиночку. Или зови кого из местных недомстителей. Мне тут ещё разгребать за этими придурками-подростками. В эфире послышалось отборное, многосложное ругательство Тони, после чего связь оборвалась – он, видимо, на полной скорости устремился перехватывать Халка. Через пару мгновений в ангар влетел, запыхавшись, Клинт. Его взгляд мгновенно оценил ситуацию: Тор, приходящий в себя и хватающийся за голову, Наташу, которая уже поднялась на ноги, но выглядела так, будто только что вышла из ледяной воды, и Стива, всё ещё стоящего как вкопанный. – Что за цирк? – бросил он, но вопросы отложил на потом. Он подскочил к Наташе, взял её за локоть. – Нат? С тобой порядок? – Жива, – хрипло ответила она, отстраняя его руку, но позволяя ему вести себя к выходу. – Выбирайся отсюда, Бартон. Воздух здесь… заражённый. Клинт кивнул, бросив последний оценивающий взгляд на Миюки и неподвижного Стива, и практически вынес Наташу наружу, к ждущему квинджету. Тор, наконец, тряхнул головой, как лев, стряхивающий воду. В его глазах бушевали отголоски бури. – Проклятая колдунья! – прогремел он, и в его голосе была не только ярость, но и смущение. – Она осмелилась показать мне… – он не договорил, сжал Мьёльнир так, что костяшки побелели. – Мне нужно… воздухa. – И, не прощаясь, он взмыл вверх, пробив купол ангара с грохотом, уносясь прочь, вероятно, искать где-нибудь грозовую тучу, чтобы в ней поквитаться с собственными демонами. Ангар опустел. Остались только она, призрачная тишина после боя, да капитан Америка, застрявший во времени, которое для него никогда не наступало. Миюки медленно подошла к нему. Она обошла его кругом, изучающе. Его лицо было бледным, мышцы челюсти напряжены до предела, губы плотно сжаты. Глаза, обычно такие ясные, смотрели внутрь, в тот самый бомбардировщик над горящим Нью-Йорком, в ту самую тщетность. «Загнал себя, идиот, – подумала она беззлобно. – Слишком глубоко поверил в картинку. Надо было просто понять, что это кино». Она пощёлкала пальцами перед его носом. Резко. Как перед Наташей. Никакой реакции. Стив продолжал дышать часто и поверхностно, его пальцы время от времени подёргивались. Она взяла его за подбородок, повернула его лицо к себе. Его кожа была холодной и влажной от пота. Глаза не фокусировались. – Эй, Стиви. Солдатик. Хватит. Фильм кончился. Пора идти домой, – сказала она вслух, вкладывая в голос командирские нотки, которые он так любил. Ноль. Пустота. Он был не здесь. Он был там, в прошлом, которое для него было страшнее любого будущего. Раздражение, острое и знакомое, кольнуло её. Она ущипнула его за мочку уха, довольно сильно. Ничего. Она шлёпнула его по щеке ладонью – не пощечина, а скорее резкое, отрезвляющее хлопок. Его голова дёрнулась от удара, но сознание не вернулось. Он просто физически среагировал, как манекен. В его глазах по-прежнему бушевал пожар. «Чёрт, – подумала Миюки. – Он слишком наивный. Даже для галлюцинации. Не может просто отмахнуться, сказать «этого не было». Он там, и он верит. Верит, что не может спасти… кого? Пегги? Город? Своего прошлого пса?» — Да блять, — проговорила Миюки закрыв глаза и сделал глубокий, театральный вздох человека, которого вынуждают применить тяжёлую артиллерию там, где хватило бы и водяного пистолета. После открыла их и ее взгляд скользнул по пустому, задымлённому ангару. Ни Тони с его вездесущими камерами, ни Клинта с его зорким глазом, ни даже сварливого Фьюри на мониторе. Полная конфиденциальность. Идиллическая обстановка для… ну, для того, что она сейчас задумала. «Ладно, Роджерс. Ты сам напросился». Она подсела к нему вплотную, так близко, что почувствовала исходящий от него холод и запах пота, пыли и чего-то ещё – острого, чистого страха. Она положила руки ему на плечи, ощутив под ладонями твёрдые, как сталь, мышцы, застывшие в напряжении. Потом, без лишних церемоний, потянула его на себя. И поцеловала. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это была атака. Прямая, безоговорочная, захватническая. Её губы обрушились на его, с силой, граничащей с агрессией. Она не ждала ответа, она его требовала. Её зубы нашли его нижнюю губу и впились в неё – не сильно, чтобы поранить, но достаточно ощутимо, чтобы боль, резкая, яркая, животная, пронзила пелену кошмара. Это была не метафора. Это был якорь, брошенный в бурное море его подсознания. Физический, бездумный, примитивный сигнал: «ТЫ ЗДЕСЬ. СЕЙЧАС. С ЭТИМ». И это сработало. Тело Стива вздрогнуло всем своим массивом, как от мощного разряда. Его руки, до этого беспомощно висевшие по бокам, инстинктивно взметнулись, чтобы оттолкнуть её, схватить, защититься – мозг, вырванный из плена прошлого, ещё не понимал, что происходит, но рефлексы уже работали. Его губы, холодные и неподвижные секунду назад, ответили – сперва хаотичным движением, потом… осознанным сопротивлением, которое почти сразу перешло в что-то иное, пока он продирался сквозь туман к реальности. Поцелуй длился всего несколько секунд, но за это время в нём сменилось всё: шок, борьба, осознание, и наконец – резкое, обжигающее отторжение. Стив рванулся назад, как ошпаренный. Он отпрянул от неё отползая, стукнувшись затылком о коробки. Его глаза, наконец-то, сфокусировались. Но в них не было ясности. Там был дикий вихрь: остатки ужаса из кошмара, шок от пробуждения, оглушительное, всепоглощающее недоумение от того, что только что произошло. Он смотрел на неё, тяжело дыша, его рука потянулась к губам, где явственно чувствовалась и боль от укуса, и странное, чуждое тепло, и… вкус. Чужой вкус. Миюки не стала ждать, пока он что-то скажет. Она уже отступила, проведя языком по своей собственной губе, смахивая капельку крови – его или своей, было не разобрать. На её лице играла та самая, знакомая, кошачья ухмылка, но сейчас в ней было что-то новое – озорное, торжествующее и немного… оценивающее. – Ты съел мой блеск для губ, идиот, – буркнула она, но в её голосе не было раздражения. Скорее… удовлетворение от хорошо проведённого эксперимента. – Дорогой, между прочим. Японский. С перламутром. Она развернулась и пошла прочь, к выходу из ангара, её белая, забрызганная кровью юката развевалась за ней. На полпути она обернулась, бросив на него взгляд через плечо. Её глаза блестели в полумраке. – А вообще… прикольно было, – бросила она, и в этих словах звучала неподдельная, почти детская констатация факта. Как будто она только что прокатилась на новой, очень экстремальной горке и осталась довольна. И она ушла, оставив его одного посреди руин. Стив остался стоять. Дыхание постепенно выравнивалось, но в голове царил полнейший, оглушительный хаос. Обрывки кошмара – сирены, огонь, крик Пегги. И поверх этого, ярче любого пожара, чётче любой сирены – воспоминание. Не картинка. Ощущение. Давление её губ. Острая, отрезвляющая боль от укуса. Тепло. Настойчивость. Вкус чего-то сладковатого и металлического – тот самый «блеск для губ с перламутром». И её глаза в тот миг, когда он оторвался, – такие близкие, такие насмешливые, такие… живые. Он поднял руку, снова коснулся губ. Они горели. И не только от укуса. «Что… что это было? – пронеслось в его голове, бессильно и бестолково. – Лекарство? Месть? Шутка?» Но тело, его предательское, честное тело, уже дало свой ответ – учащённый пульс, адреналин, смешавшийся с остатками страха, и странное, сосущее чувство под ложечкой, которое было совсем не похоже на тошноту. Это было смятение. Глубокое, всепоглощающее, абсолютное смятение. Он был вырван из кошмара прошлого. И брошен в новую, совершенно непонятную, оглушительно реальную действительность. В которой Миюки Танака только что поцеловала его. Со страстью. И укусила. И ему… ему это почему-то не было отвратительно. Это было шокирующе. Неприлично. Возмутительно. Но не отвратительно. И в этом осознании было что-то гораздо более страшное, чем любой гипноз Алой Ведьмы. Он стоял в опустевшем ангаре, один, с горящими губами и головой, полной гула, медленно понимая, что его личная война только что перешла на территорию, для которой в уставе «Щ.И.Т.а» не было ни протоколов, ни даже намёка на тактическое руководство.