часть 14. Возвращение домой

***

      Яркий, режущий глаза свет хрустальных люстр заливал огромный зал. Белоснежные мраморные колонны, увитые гирляндами из тысяч крошечных лампочек, упирались в потолок, расписанный фресками. Повсюду — живые цветы: гортензии, орхидеи, белые розы, источающие тонкий, ошеломляющий аромат. Это был не просто корпоратив — это был праздник. Формальный, закрытый, но от того не менее роскошный вечер для избранных из мира моды.       Чимин, как лицо Dior, обязан был здесь присутствовать. И, как всегда, его руководитель, мистер Ли, настойчиво предлагал ему составить компанию своей дочери. Чимин бы и не отказался — делов-то, один вечер побыть с дамой. Вот только назойливые папарацци и сплетники уже наутро разнесли бы по всем таблоидам историю о «бурном романе» представителя бренда с дочкой босса.       Поэтому он снова пригласил Хесу. Второй раз подряд. Отец давно не брал её на такие мероприятия — места, где можно надеть самое дорогое платье из гардероба и собирать восхищённые, завистливые взгляды. И Хесу, несмотря на всю неопределённость их отношений с Чимином, согласилась. Опять.       Как и обещал, он купил ей платье. Уже второе за месяц. Отказать ей, когда она смотрела на витрину теми большими, жадными глазами, он не смог. Оплатил и туфельки в тон платья — лаковые, на убийственно высокой, но изящной шпильке. И вот теперь она вышагивала рядом с ним, её рука лежала на его согнутой в локте руке, а её образ — скульптурное черное платье, подчеркивающее каждую линию, собирал все взгляды вокруг.       — Долго мы здесь сегодня? — спросила Хесу, вертя в другой руке бокал прохладного белого вина. Её голос звучал слегка скучающе.       — Нет, — ответил Чимин, не упуская возможности положить свою свободную руку поверх её пальцев на своём рукаве. — Только до конца официальной части. На банкет не останемся.       Они уже провели здесь около получаса, а мистер Ли, как всегда, задерживался, заставляя всех ждать своего появления.       — Хочешь, уйдём ещё раньше? — Чимин наклонился к её уху, понизив голос. — И… заедем куда-нибудь? Знаю отличный итальянский ресторан. Уютный. Тихий.       Хесу на секунду задумалась, её взгляд скользнул по толпе, затем она повернула к нему лицо, и на её губах расцвела привычная, игривая улыбка.       — Почему бы и нет?       Его сердце ёкнуло от надежды. Он улыбнулся в ответ, и его руки сами потянулись к её талии, мягко притягивая её ближе. Она сегодня его спутница. Ничего такого, если он её обнимет.       — Чимин-и… — прошептала она, но не сопротивлялась. Наоборот, её тело слегка подалось навстречу.       Он забрал у неё бокал и ловко передал его проходившему мимо официанту, не прерывая взгляда. Его прикосновения стали увереннее. Ладони легли на её изящную спину, ощущая под тончайшей тканью платья тепло кожи и очертания лопаток.       — Мм?.. — он наклонился, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Он смотрел в её глаза и не мог оторваться. Боже, как он любил эту маленькую, капризную, невероятно красивую девчонку.       — Здесь же много людей… — она сделала слабую попытку отстраниться, но в её глазах не было отказа. — Нас поженят такими темпами.       — А ты против? — он прошептал, касаясь кончиком носа её щеки. Она не отвернулась.       И в этот момент что-то в ней дрогнуло. Желание — простое, человеческое желание нежности, тепла, внимания. У неё давно не было этого. Ни от кого. И сейчас его близость, его явное, нескрываемое восхищение действовали как наркотик. Она дала зелёный свет.       Чимин понял это.Он всегда слабо верил в то, что она позволит, но сейчас был уже не в силах остановиться, он уверенно захватил её губы своими. Поцелуй был мягким, но настойчивым, он длился мгновение, но Чимин пытался запомнить каждую секунду — вкус её помады, лёгкий аромат вина, тепло. Хесу ухватилась пальцами за воротник его пиджака, слегка сжимая ткань. Его губы, всегда пухлые, сейчас пахли сладкой мятной жвачкой, которую он, как фанат, вечно носил в карманах, даже ронял пару раз на важных мероприятиях.       Они целовались редко. Точнее сказать Хесу редко позволяла. Но в такие моменты ей хотелось, чтобы он смотрел на неё именно так с горящими глазами, с диким, нескрываемым интересом. Не так, как Чонгук — с холодным оценивающим взглядом. Почему бы тогда не быть с Чимином? По-настоящему?       Ответа у неё не было. Как не было и понимания, как она вообще оказалась в этой карусели между двумя мужчинами. Внимание Чимина льстило. Его подарки были дороги и приятны. Но сердце по ночам бешено колотилось при мысли о другом. А потом замирало, когда вспоминались слова Тэхёна о том, что нельзя играть с чувствами. Да что он вообще понимает?       Чимин, ободрённый её неожиданной инициативой в поцелуе, крепче прижал её к себе. Поцелуй перестал быть лёгким. Он стал глубже, более страстным. Мир вокруг — шикарный зал, музыка, толпа — перестал существовать. Некоторые гости, правда, бросали на парочку в тёмном углу заинтересованные взгляды, но им было плевать.       Резкий скрип открывающихся нараспашку двустворчатых дверей заставил их оторваться друг от друга, как и всех остальных в зале. Мистер Ли, наконец, пожаловал.       — Всем привет, мои дорогие! — его громкий голос заполнил помещение. — Как всегда запоздал, простите уж старика!       Он поклонился и тут же, словно радар, нашёл в толпе своего любимчика.       — Чимин! — он широко улыбнулся, направляясь к ним. — И снова в компании прекрасной дамы! Как я рад!       — Здравствуйте, — Хесу склонила голову в изящном, выверенном поклоне, идеально повторяя движение Чимина.       — Здравствуйте, директор, — Чимин уверенно пожал протянутую руку. Улыбка на лице мистера Ли не пропадала.       — Хотел уж тебе свою дочь порекомендовать в качестве спутницы, но вижу, ты и сам не промах, — с лёгкой ухмылкой сказал Ли, бросая оценивающий взгляд на Хесу.       — Да, это моя девушка, Ким Хесу, — спокойно, без тени сомнения заявил Чимин.       Хесу внутри ёкнуло, но на лице сохранила лёгкую, светскую улыбку. Его тон, властный и уверенный, ей даже понравился, хотя «девушкой» ему она не была. И вряд ли когда-нибудь станет.       — Вероятно, дочь Ким Сухёна? — уточнил Ли.       — Именно так, — подтвердил Чимин.       — Что ж… Тогда не буду вас отвлекать. Начинаем мероприятие, все уже заждались, — мистер Ли щёлкнул пальцами, и в зале зазвучала плавная, элегантная музыка.       Вечер пролетел в роскошной мишуре. Несмотря на то, что Хесу никого не знала, ей было не скучно. Дефиле моделей в эксклюзивных коллекциях, мужчина с бархатным баритоном, исполнявший итальянские баллады, презентация ювелирных украшений — всё это было красиво, дорого и привычно. Чимин весь вечер не отпускал её руку, его пальцы то переплетались с её, то ложились на талию, то небрежно скользили по бедру. А в голове у Хесу крутился только один, навязчивый вопрос: как бы так выведать у него про Чонгука и ту… загадочную девушку?       После окончания вечера, долгих прощаний и любезностей, они вышли на парковку. Чимин подвёл её к своей белой BMW и уже протянул руку к ручке двери пассажира, как вдруг Хесу остановила его, положив свою ладонь ему на запястье.       — Поцелуй меня, — тихо сказала она, склонив голову и глядя ему прямо в глаза.       Чимин даже опешил. Волна радости накатила так быстро, что он, не теряя ни секунды, увлёк её в поцелуй. Сладкий, глубокий, полный надежды. Неужели она наконец растаяла? Перестала играть в эти изматывающие игры?       Он целовал её нежно, но с нарастающим желанием, и она с тихим, почти незаметным вздохом позволила ему углубить поцелуй. Их языки сплелись. Чимину казалось, что он парит. Внутри всё скрутило от возбуждения, и он инстинктивно приподнял её за бёдра, прижимая к себе так, что тонкая ткань её платья замялась.       — Может, к чёрту ресторан?.. — прошептал он, отрываясь на мгновение, его дыхание было горячим и тяжёлым. — Поедем ко мне?       Но она не поедет. Не для этого целовала.       — Я не могу, Чимин-и… — её дыхание тоже сбилось, но не от страсти. — Тэхён будет злиться.       — Да хрен с ним! — в его голосе снова раздражение. — Я сам позвоню, скажу, что ты со мной. Они всё равно чем-то там заняты с Чонгуком.       — Чем заняты? — вот она, та самая ниточка. Хесу ухватилась за неё еле еле.       — Не знаю. Утром у Гука что-то произошло. Предложил выпить, но я не смог, а вот Тэхён согласился. Наверное, уже бухают где-нибудь.       — Я слышала… у него проблемы со служанкой. Это правда? — она сделала глаза чуть больше, изображая простое любопытство.       — Откуда слышала? — Чимин нахмурился, его эйфория от поцелуя начала рассеиваться.       — Они с Тэ громко говорили в прошлый раз, вот и запомнилось случайно. Что-то серьёзное?       — Ну, как сказать… — он пожал плечами, отводя взгляд. — Сам до конца не в курсе, мы толком ещё не виделись после всего этого. Не забивай голову, вишенка. Просто запал на какую-то служанку, вот и нервничает.       — Запал? — голос Хесу дрогнул. В голове с грохотом укладывалась эта невероятная мысль, а в груди что-то тяжёлое замирало, сдавливая сердце. — Чонгук? На служанку?       — Долгая история, — буркнул Чимин, устав от расспросов. Его снова потянуло к ней. Он наклонился, чтобы снова поцеловать её. — Так что насчёт того, чтобы поехать ко мне?       — Я… я поеду домой, — она отвернулась, его губы коснулись только её щеки.       — Опять? — Чимин отступил на шаг. Он устал и снова разочарован. — Хесу, я не понимаю. Мы целуемся. Держимся за руки, как пара. Проводим время. Я готов делать для тебя что угодно. Но почему ты снова отталкиваешь? Каждый раз, когда мы хоть немного сближаемся?       Она открыла рот, но в голове была пустота. Не находилось ни одной убедительной лжи.       — Я даже не говорю о сексе! — его голос стал громче, он сдерживал эмоции, но это плохо получалось. — О простых поцелуях или объятиях! Сегодня ты отвечаешь, а весь следующий месяц будешь шарахаться от меня, как от прокажённого! В чём дело, Хесу? Скажи прямо!       — Чимин, я… — она опустила глаза, играя испуг. — У меня никого не было. В этом плане. Мне просто… страшно. А ты вечно давишь.       — Я не давлю! — он провёл рукой по волосам. — Я просто хочу понять! Хочу, чтобы ты либо была со мной, либо прямо сказала, что не хочешь. Честно.       А она хотела. Хотела его внимания, его подарков, его восхищённых взглядов. Только не его сердца. И уж точно не его тела на ночь. Поэтому она врала, глядя ему в глаза. Поэтому строила из себя невинную, травмированную девушку.       — Я дам тебе ответ, Чимин, — сказала она тихо, поднимая на него влажный, полный мольбы взгляд. — Но не торопи меня, пожалуйста. Ты же знаешь… мои прошлые отношения плохо кончились. Мне нужно время, чтобы снова научиться доверять.       Та же старая пластинка. Та же отговорка. Спорить и требовать правды у него уже не было сил. Он тихо, тяжело выдохнул, отпуская последние остатки надежды, которые вспыхнули было в нём минуту назад.       — Садись в машину, — произнёс он, отводя взгляд. — Отвезу домой.       Хесу молча кивнула и скользнула в тёмный салон автомобиля. Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Чимин сел за руль, и они поехали в тишине с невысказанными словами и обманутыми ожиданиями. Он вёл машину, глядя в темноту за лобовым стеклом, а она сидела рядом, уставившись в окно, и в её голове уже строились новые планы, в центре которых был не он, а тот, кто «запал на служанку».

***

      Стены родного приюта казались ещё более сырыми и тусклыми после недавнего летнего дождика. Влажный камень потемнел, и от здания веяло знакомым запахом сырости и старого дерева. Юри шла по знакомой, узкой тропинке, идущей между заросших кустов, с поношенной спортивной сумкой через плечо. На ней уже джинсы и просторное серое худи — её обычная одежда. Форму служанки она сняла ещё у первых попавшихся кустов, за пару улиц от особняка, скомкала и сунула в мусорный бак у остановки. Плевать. Этот кусок ткани больше ничего не значил. Она больше никогда не переступит порог того проклятого особняка.       Только одно щемило внутри — мысль о старушке Ёнсу и Лине. Она сбежала, не попрощавшись. Просто выскользнула, захватив лишь самое необходимое. Не успела. Да и не позволила бы ситуация — стоять и объясняться, видеть их растерянные, грустные лица… Нет. Так лучше. Просто уйти. Без долгих взглядов и ненужных слёз, которые потом будут всплывать в памяти и мешать жить.       «С Линой свяжусь обязательно, — мысленно пообещала она себе, переступая через знакомую, просевшую ступеньку крыльца с пятнышком. — А вот Ёнсу… Может, письмо отправить?»       Эта мысль вызвала лёгкую улыбку на губах Юри. Старушка Ёнсу, вечно ворчащая, вечно с поджатыми губами, но с глазами, полными теплоты. Она бы точно хихикнула, получив конверт. Ведь Юри столько раз твердила, что в двадцать первом веке бумажные письма — пережиток прошлого, что проще позвонить, хотя даже телефона не имела. А Ёнсу качала головой и бормотала что-то о «душе, вложенной в каждую букву».       Юри успела привыкнуть к её ворчанию. Более того — начала скучать по нему ещё на подходе к приюту. По её заботе, которая никогда не была лживой. По простым вопросам: «Поела ли? Выспалась? Как день прошёл?». Вопросы, которые в том огромном, холодном доме казались невероятной роскошью. Они заставляли чувствовать себя… человеком. Не прислугой. Просто — Юри.       И эта мысль противоположна той, что ударила в голову сразу после. Чонгук. Она ведь и с ним тоже… ненадолго, одурманенная его вниманием, поверила, что может быть нужной. Не как служанка. Как… девушка. Надеялась на что-то настоящее. На поддержку.       Глупая. Наивная дура.       Чон Чонгук не из тех, кто разбрасывается заботой. Его помощь, его искренность — игра и шутка. Ожидать от него чего-то просто так — всё равно что ждать, когда на той самой горе свистнет рак. Бесполезно.       Но… его прикосновение. Мимолётное. Взгляд, который на долю секунды показался ей тёплым, понимающим. Казалось, что он видит не служанку, а именно её. Юри. Что он видит то, что она не виновата.       Она резко тряхнула головой, отгоняя его образ. Не сейчас. Не теперь, когда он, не моргнув глазом отвернулся, не осмелился и слова сказать в защиту. К чёрту тот особняк. К чёрту его паркетные полы, хрустальные люстры и фальшивые улыбки. К чёрту Чон Чонгука с его хищными глазами и сладким ядом обещаний.       Она толкнула тяжёлую, скрипучую дверь приюта. Знакомый запах каши, дешёвого стирального порошка и детства ударил в нос. Не роскошь. Не богатство. Но здесь её всегда ждали. Всегда принимали. Без условий. Без споров. Без необходимости доказывать, что она чего-то стоит. Здесь она была просто Юри. И сейчас, с разбитым сердцем и пустым кошельком, это было единственное место, куда она могла вернуться.       Юри шла по привычному маршруту. Позавтракать она, естественно, не успела, поэтому вкусный запах вёл её к кухне — гречневая каша, тушёная картошка и что-то сладкое, печёное. Она уже представляла — Толстушка в привычном тёмном платье, с лопаткой в руках и дышащими паром кастрюлями. Улыбка не сползала с лица, здесь каждый уголок был родным настолько, что сердце трепетало от необъяснимого волнения.       За дверью, уже приоткрытой, слышалось привычное ворчание и шум кипящих кастрюль. Юри краешком глаза заглянула внутрь. Там, в облаке пара, действительно копошилась знакомая фигура в тёмном, бесформенном платье. Юри на цыпочках подкралась сзади, затаив дыхание, и…       — Всевышний! — взвизгнула Толстушка, выронив ложку. Она обернулась, и её круглое, раскрасневшееся от жара лицо сначала выразило шок, а потом — безудержную радость. — Юри?! Это ты?       — Конечно я! Не ожидала? — захихикала Юри и в следующее мгновение была задушена в могучих, мягких объятиях. Запах дрожжей, ванили — самый родной в мире.       — Что привело тебя, пташка? Ой, надо отца Кана позвать! Он ахнет! — Толстушка отпустила её, хватая за плечи и разглядывая с головы до ног.       — Я вернулась, — просто сказала Юри, высвобождаясь и тут же потянувшись к тарелке на столе, где покоились румяные булочки с малиновым вареньем. — Навсегда.       — Как это — навсегда? — Толстушка шлёпнула её по ладошке, но не сильно, скорее по привычке. — А как же работа? А семья Чон?       Юри только хмыкнула, ловко уворачиваясь и хватая другую булочку. Она впилась в неё зубами и, жуя, ловко вскарабкалась на кухонный стол, устроившись на краю, свесив ноги.       — Никак. Больше ни ногой в эту помойку.       В дверном проёме показалась седая макушка, а затем и всё лицо отца Кана. Он собирался что-то сказать, но, увидев Юри, сидящую на столе как курочку на насесте, потерял дар речи. Его добрые, усталые глаза широко раскрылись.       — Боже правый! Ты что здесь делаешь?       — Принимайте обратно в родные пенаты, навсегда, — гордо заявила Юри, размахивая булочкой, как указкой.       Но лицо отца Кана мгновенно поменялось. Радость сменилась тревогой, а потом и паникой. Он знал свою Юри. Если она здесь, да ещё и «навсегда», значит, случилось что-то из ряда вон.       — Тебя… тебя уволили? — спросил он тихо, делая шаг вперёд. — Что ты успела наделать, дочка?       Юри сглотнула кусок булки, и её уверенность слегка потухла. Но лишь на секунду.       — Эти зазнавшиеся козлы сами меня выгнали! — выпалила она, повышая голос. — И не просто выгнали… в краже обвинили! Представляете?       Реакция был мгновенной. Отец Кан схватился за грудь, а Толстушка ахнула, поднеся руку ко рту. На кухне воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только бульканьем кастрюль.       — В краже? — голос отца Кана стал хриплым. — Юри… что произошло? Говори уже всё. И не ври. По порядку.       Юри задержала взгляд на своих потрёпанных кедах, внезапно ощутив всю тяжесть произнесённых слов. Она откусила ещё кусок булки, чтобы выиграть время, и начала рассказывать. Не всё, конечно. Ни слова о Чонгуке, о споре, о Красной юбочке. Только «кража».       — Вчера вечером у хозяина пропала крупная сумма денег. Из его сейфа. Ясное дело, под подозрением персонал, мы ведь все бедняки. Но меня… меня вызвали первой.       Она говорила ровно, но пальцы, сжимающие булку, побелели.       — Они обыскали мою комнату. Всё перевернули. Нашли какую-то форму в краске, но она не моя, клянусь, — она с трудом выговаривала, вспоминая утро, — они просто обвинили меня, даже не выслушав. Эти мерзавцы обидели мою честь! Моё достоинство!       Отец Кан слушал, и его лицо становилось всё мрачнее. Когда она закончила, он тяжело вздохнул.       — Дочка… это ужасно. Но… — он замялся, выбирая слова. — Может, это недоразумение? Может, стоит вернуться? Поговорить с хозяином лично, объясниться? Работа там… это шанс. Стабильность. Ты же сама говорила, что платят хорошо.       Юри резко вскинула голову. Глаза её вспыхнули.       — Вернуться? — её голос прозвучал остро, как лезвие. — Ты слышал, что я сказала, отец? Они обвинили меня в воровстве. Они не просто уволили — они опозорили. Они считают, что я, потому что я из приюта, необразованная, безродная, способна на такое. А ты предлагаешь мне вернуться и… что? Униженно просить прощения за то, чего не делала? Ползать у их ног в надежде, что они снизойдут и оставят меня мыть их унитазы?       Она соскочила со стола, отшвырнув недоеденную булку.       — Моё достоинство дороже их денег и их «стабильности». Я не вернусь туда никогда. Даже если они на коленях будут ползать. Эти люди показали, кто они на самом деле. Я не хочу иметь с ними ничего общего. Я предпочту снова есть одну кашу здесь, в приюте, но с чистой совестью и поднятой головой, чем быть их служанкой.       Её слова повисли в воздухе, горячие и бескомпромиссные. Толстушка смотрела на неё со смесью ужаса и гордости. Отец Кан опустил голову, проводя рукой по лицу. Он понимал. Понимал её боль, её гордость. Но его сердце сжималось от страха за её будущее.       — Хорошо, дочка, — прошептал он наконец. — Хорошо. Не возвращайся. Оставайся здесь. Мы всегда рады тебе. Но… — он поднял на неё взгляд, — что ты будешь делать? Работу-то найти надо.       Юри выпрямила плечи.       — Что-нибудь придумаю. Главное, что я дома.       Юри стояла, слегка виновато глядя на отца Кана и Толстушку, когда в дверь кухни влетела Чихё. Девушка, запыхавшаяся и с сияющими глазами, замерла на пороге, увидев подругу.       — Юри?! Правда ты! — Чихё пронзительно вскрикнула и бросилась к ней, забыв обо всём на свете.       Жёсткость в позе Юри мгновенно растаяла. Она встретила подругу крепкими объятиями, и на её лице наконец появилась искренняя, радостная улыбка. Они качались из стороны в сторону, смеясь и приговаривая, не замечая никого вокруг.       — Я так по тебе скучала! Что случилось? Ты вернулась насовсем? — забросала вопросами Чихё, не отпуская её.       — Насовсем, — кивнула Юри. — Расскажу всё позже. Пойдём, а?       Они, обнявшись за плечи, вышли из кухни. Отец Кан долго смотрел вслед уходящим девушкам, а потом обернулся к Толстушке. Лицо его было серьёзным и озабоченным.       — Не может быть, чтобы она врала, — тихо произнёс он. — Не в её характере. И уж тем более — воровать.       Толстушка, всё ещё потрясённая услышанным, только молча кивнула, вытирая руки о фартук.       — Я должен поехать туда, — решительно заявил отец Кан, снимая свой поношенный пиджак. — В особняк Чонов. Узнать, что там произошло на самом деле. Если они оклеветали нашу девочку… — он не договорил, но в его глазах загорелся редкий для него огонь — огонь праведного гнева.       — Будь осторожен, отец, — прошептала Толстушка. — Они… они не наши люди.       — Честь нашей семьи и честь этого приюта — тоже моя забота, — ответил он, — А Юри — наша. Значит, и её честь — наша. Я должен всё выяснить.       И с этими словами он вышел, оставив Толстушку одну на кухне, где булькали кастрюли.

***

      Тишина, наступившая после ухода Юри, была тяжёлой. Самое громкое, полное ярости и обвинений утро в особняке постепенно утихало. Кабинет Чольсу сейчас был открыт настежь, а в нём сидели только трое: сам Чольсу, Миён и Хосок. Чонгук наотрез отказался участвовать в этом, как он выразился, «глупом собрании». Обсуждать кражу, в которую он сам до конца не верил? У него и своих проблем хватало.       Чольсу, наконец, успокоился, но руки его ещё слегка дрожали. Он восседал в своём кресле за массивным столом, сжимая в ладони стакан с виски. Лёд давно растаял, разбавив дорогой напиток. Он нервно постукивал пальцами по столешнице.       — Итак, предлагаю просто позвонить в полицию, — заявил Хосок, развалившись в кожаном кресле напротив. Его голос звучал чётко, спокойно, с уверенностью. — Всё ведь ясно как день. Она воровка. Значит, должна понести наказание. Просто, логично, без лишних эмоций.       Он говорил так, словно ложь была его родной стихией. А она, по сути, и была. Он никогда не попадался, никогда не сдавал себя, всегда оставаясь в тени. И сейчас, особенно сейчас, ему было жизненно необходимо закрепить за собой статус непричастного, обвинить как можно увереннее эту бедную служанку, отведя от себя подозрения максимально.       — Я полностью согласна, — поддержала Миён, сидя рядом с Хосоком. Её взгляд, однако, был прикован не к Хосоку, а к Чольсу. — Такие бессовестные, жадные девчонки везде воруют. Не дай бог, у кого-нибудь из гостей что-то пропадёт потом. Просто найди её трудовой договор, там все данные есть, и передай всё в полицию. Дело с концом.       Чольсу не был дураком. Он, естественно, уже думал о договоре. У него была вся информация об этой служанке, предоставленная приютом. Но вместе с этим приходил и другой вывод: мать взяла её из приюта для сирот. Значит, выбить из неё такой крупный долг будет практически невозможно, особенно если деньги уже потрачены. Откуда у нищей служанки такие средства?       — Да я знаю, блять, умники, — прошипел он, делая два больших, обжигающих глотка виски. — Она сирота. Трясти с неё деньги бесполезно, особенно если уже спустила всё. Значит, надо по-другому.       — Тогда хотя бы сотрудников вызови, — настаивала Миён, её голос стал выше, почти истеричным. — Она должна быть наказана! Публично!       Чольсу встал, тяжело опираясь на стол, и подошёл к открытой двери кабинета. Он выглянул в пустую гостиную и крикнул:       — Сонг! Сонг, срочно ко мне!       Приглушённые, но быстрые шаги дворецкого послышались почти сразу. Вскоре Сонг появился в дверном проёме, слегка запыхавшийся, поправляя очки.       — Да, господин Чон, чем могу помочь? — Он выпрямился, приняв почти армейскую стойку.       — Возьми у моей матери трудовой договор, который был заключён с этой… с этой воровкой. Принеси его мне. И не тяни.       — Да, господин.       Сонг вежливо, но быстро откланялся и почти побежал к парадной лестнице, устремляясь на второй этаж.       Госпожа Ёнсу сегодня спала тревожно и беспокойно, отчего ещё ночью вызывала к себе Сонга. Он приготовил ей тёплое молоко с мёдом, как она любила, проветрил комнату и оставил дремать дальше. Сейчас час был ранний, и, скорее всего, старушка, в силу начинающейся глухоты, не услышала утреннего скандала и крепко спала.       Сонг тихо постучал в дверь её спальни и, не дождавшись ответа, осторожно вошёл. Ёнсу спала. Он почти на цыпочках подошёл к резной тумбочке у кровати, где, как он знал, хранились важные бумаги, и приоткрыл верхний ящик. Поскольку Юри была личной служанкой хозяйки, все её документы оставались у Ёнсу: и договор между приютом и семьёй Чон, и личное соглашение, подписанное Юри.       Бумаг в ящике было много, и, как на зло, нужные лежали в самом низу. Сонг так долго и осторожно копошился среди папок, что шорох наконец разбудил Ёнсу. Она открыла глаза, сонная и не до конца понимающая, что происходит.       — Сонг? — её голос был хриплым от сна. — Что ты здесь делаешь?       Сонг вздрогнул и выпрямился, низко кланяясь.       — Госпожа Ёнсу, тысячу извинений, что потревожил ваш сон. Господин Чольсу приказал в срочном порядке принести документы на вашу служанку.       Ёнсу медленно села на кровати, морщась от света, который зажгла.       — На Юри? Зачем?       — Ли Юри… — Сонг сделал паузу, глотая, — обвиняют в краже крупной суммы денег из сейфа господина. Сейчас, вероятно, будут искать её по адресу, указанному в договоре.       Ёнсу почувствовала, как у неё кольнуло в области груди. Она была готова провалиться сквозь землю. Юри? Украла деньги? Что за бред? Что вообще произошло в этом сумасшедшем доме за одну ночь?       — Ничего не понимаю, — прошептала она. — Какая кража? Юри никогда бы не украла. Тем более денег. Позови её сюда. Сейчас же.       — Это… невозможно, госпожа. Юри уже нет в особняке. Она ушла.       — Как ушла? — голос старушки стал грубее.       — Когда господин… предъявил обвинения, она собрала вещи и ушла.       Нервы Ёнсу, и без того напряжённые, не выдерживали. Верить в такое чудовищное, низкое преступление, совершённое её служанкой, девушкой, в честности которой она была уверена, старушка отказывалась наотрез. Она резко откинула одеяло, потянулась к стоящим у кровати тапочкам и натянула их. Схватив со спинки стула свой пышный, тёплый халат, она накинула его на плечи.       — Госпожа, куда вы? — Сонг с растущим волнением смотрел на хозяйку.       Та уже туго затягивала пояс халата. На её лице, под нахмуренными седыми бровями, читалась только твёрдая, непоколебимая решимость.       — Выяснять, за что выгнали мою служанку, — отрезала она чётко, без тени сомнения.       Широко шагая, выпрямив спину так, как не делала уже много месяцев, Ёнсу направилась к выходу из комнаты.       — Но я же уже сказал… — начал Сонг, но закончить не успел.       — Помолчи, Сонг. Всё, что нужно было сказать, сказала я.       Старушка зашагала по длинному коридору быстрее, чем кто-либо мог ожидать. Она спустилась по широкой лестнице, не опираясь на перила, и твёрдым шагом направилась к кабинету сына. Из-за уже закрытой двери доносились приглушённые голоса и лёгкий звон бокалов.       — …в принципе, с этого приюта тоже можно денег поиметь, — слышался хитрющий, сладковатый голос Хосока. — Просто грамотно составим обвинение, надавим на них, и…       Дверь с силой распахнулась.       — Где моя служанка? — Голос Ёнсу прозвучал как гром среди ясного неба.       Все трое, сидевшие в кабинете, резко обернулись, шокированные. Ёнсу спускалась вниз только по особым случаям — праздникам или вынужденным поездкам ко врачу. Вид её здесь, сейчас, в халате и с таким лицом, был явлением из ряда вон выходящим.       — Мама? — Чольсу поставил бокал на стол и поднялся, обходя стол. — Что ты здесь делаешь?       Хосоку показалось, что брат задрожал. Сам он сглотнул ком в горле и тоже неловко встал.       — Я повторяю ещё раз, — Ёнсу вошла в комнату, и её взгляд скользнул по каждому из них. — Где моя служанка Юри?       — Она воровка, мама! — вперёд всех встрял Хосок, стараясь звучать уверенно. — Она взяла у Чольсу целую пачку денег из сейфа! Сейчас мы найдём её адрес и вызовем полицию!       — Нет! — отрезала Ёнсу. Голос её не дрогнул. — Никакой полиции. Моя служанка вернётся сюда, и мы выясним, что случилось на самом деле.       Миён опешила от слов свекрови.       — Зачем нам что-то выяснять у этой… этой твари? Зачем вы её защищаете?       — Юри не могла украсть денег, — медленно, отчеканивая каждое слово, сказала Ёнсу. Она посмотрела прямо на невестку. — Да, она бедная. Она выросла на улице. Но совести у неё, дорогая моя, побольше, чем у тебя.       От этой фразы в комнате повисла мёртвая тишина.       — Этой мерзости здесь не будет, мама, — глухо проговорил Чольсу, сжимая кулаки. — Она будет гнить в тюрьме или отрабатывать долг. Это моё окончательное решение.       — Нет, — громко и чётко сказала Ёнсу.       — Это я сказал, нет!       Их горячий спор, накалявший воздух, был внезапно прерван тихим стуком в дверь. Все замолчали. Дверь приоткрылась, и на пороге показался седовласый мужчина в простой, но опрятной одежде. Это был отец Кан.       — Добрый… кажется, уже день, господа, — спокойно сказал он, слегка склонив голову. Его взгляд был серьёзным. — Простите за вторжение без приглашения. Я пришёл, чтобы узнать, что произошло с моей подопечной… Ли Юри.       Ёнсу первая пришла в себя. Она быстро подошла к священнику и взяла его под руку, как будто ища в нём опору и союзника.       — Проходите, дорогой отец Кан, — сказала она, и в её голосе прозвучало облегчение. — Мне тоже очень нужно всё понять. Скажите… Юри сейчас у вас?       — Да, — кивнул Кан, входя в кабинет и окидывая присутствующих внимательным взглядом. — Она появилась у нас пару часов назад. Рассказала, что её обвинили в краже. Но я должен сказать… этого просто не может быть. Абсолютно.       На секунду кабинет затих. Чольсу первым нарушил тишину. Он сделал шаг вперёд, и его лицо, ещё минуту назад бледное от ярости, теперь выглядело просто уставшим.       — Не может? — его голос прозвучал ядовито. — А кто вы такой, чтобы судить, что она может, а чего не может? Вы её духовный наставник? Она сирота, выросшая в приюте, где каждый день — борьба за выживание. Где воруют последний кусок хлеба. У неё нет понятия о чести, отец. У неё есть понятие о голоде. И о деньгах, которые его утоляют. Она увидела лёгкие деньги и взяла их. Всё просто.       Отец Кан не смутился. Он стоял прямо, и в его спокойной, но непреклонной позе была сила, которая заставила даже Хосока нервно ёрзнуть в кресле.       — Вы судите о месте, которого не знаете, господин Чон, — мягко, но твёрдо ответил священник. — Да, наши дети знают нужду. Но именно поэтому они ценят честность дороже, чем те, у кого всего в избытке. Юри — упрямая, вспыльчивая, но честная девушка. Она скорее умрёт с голоду, чем возьмёт чужое. Я ручаюсь за это.       — Ваше «ручаюсь» мне ничего не стоят! — вспылил Чольсу, ударив кулаком по столу. — Факты — вот что имеет ценность! Деньги пропали. Следы краски от сейфа нашли в её шкафу. Она сбежала, не дожидаясь разбирательств! Преступник всегда пытается скрыться!       — Она не сбежала, — перебила его Ёнсу. — Она ушла. Потому что её обвинили в том, чего она не делала.       Она повернулась к сыну, и её пронзительный взгляд заставил его отвести глаза.       — Ты вынес приговор не разобравшись. Ты даже не попытался её выслушать. Ты, мой сын, который всегда гордился своим умением вести дела «по уму». Где твой ум сейчас?       — Мама, ты не понимаешь… — начал Чольсу, но она резко подняла руку, останавливая его.       — Я всё понимаю. Понимаю, что в этом доме что-то нечисто. И пока я сама не разберусь, не услышу обе стороны, не увижу доказательств вины собственными глазами — никакой полиции не будет. Никаких обысков в приюте. Никакого давления. Это моё условие. Или ты забыл, кто настоящая хозяйка в этом доме?       Чольсу сжал челюсти, но спорить с матерью, особенно когда она говорила таким тоном, было бесполезно. В её жилах текла та же железная кровь, что и в его, и когда она напоминала о своём статусе, все, включая его, отступали.       Отец Кан, наблюдавший эту семейную схватку, почувствовал, как огромный камень свалился с его души. Он видел искреннюю веру Ёнсу в Юри, видел её готовность встать на защиту. Это было большее, чем он мог надеяться.       — Благодарю вас, госпожа Ёнсу, — тихо сказал он, кланяясь. — За вашу справедливость. Юри будет в приюте, пока всё не прояснится.       — Она будет в безопасности здесь, — поправила его старушка. — Как только мы во всём разберёмся. А разбираться мы будем. Вместе. — Она обвела взглядом всех присутствующих: растерянную Миён, напряжённого Хосока и мрачного Чольсу. — Отец Кан, возвращайтесь в приют. Уговорите Юри вернуться. Объясните, что… что мы готовы выслушать её версию. Как только она появится здесь, мы во всём разберёмся. Уверяю вас.       — Спасибо, — священник снова склонил голову, на этот раз чуть ниже. В его голосе звучала не только благодарность, но и лёгкая настороженность. — Я передам ей ваши слова. Благодарю вас за… готовность к диалогу.       Он обвёл взглядом комнату: замершую Миён, неотрывно смотрящую на мужа, Хосока, старающегося казаться безразличным, и мрачную фигуру Чольсу. Затем он ещё раз кивнул и, не говоря больше ни слова, развернулся и вышел из кабинета. Его шаги, сперва тихие, затем более уверенные, затихли в коридоре.       Стоит ли возвращать свою девочку в это место?