часть 15. Провались ты, Чон Чонгук!

***

      Старое футбольное поле, сегодня кипело жизнью. Железные ворота с драной сеткой получали множество ударов, издавая глухой металлический звук от отскакивающего мяча. Крики мальчишек разносились по улице громче обычного, а главной звездой матча была Юри. Дети приюта любили её, для каждого она была старшей сестрой, каждого любила, защищала и знала по именам.       Футбол Юри любила с детства, игрушек в приюте было мало, а мяч можно было соорудить из чего угодно, из кучи носков, например, или кусков ткани, плотно обмотанных скотчем. Она убегала с мальчиками на поле и до темна бегала с ними, пока отец Кан не загонит на ужин. Чихё только восхищённо смотрела на подругу, сидя где-то в сторонке. Вот и сегодня с лица девушки не слезала улыбка. Всё казалось нереальным: Юри на поле, веселье, гул, словно сюда вернулась жизнь, сердце приюта.       Отец Кан даже не думая направился к полю. Он вернулся из особняка семьи Чон и, не теряя времени, решил, что стоит поговорить с Юри о возвращении или хотя бы о посещении особняка для решения этой ситуации с кражей. Он знал, что разговор будет тяжёлым, но его нужно было провести сейчас.       — Юри! Юри иди сюда! — зовёт мужчина, надеясь перекричать гудящую толпу детей и топот их ног.       — Пас! Веди влево! — Юри запыхавшись бежит к штрафной зоне противников, игнорируя зов мужчины.       — Ли Юри! — повторяется Кан и она обращает на него внимание       На этот раз она услышала. Обернулась на секунду. И в этот же момент её сокомандник растерялся, мяч выскользнул у него из-под ноги, и мальчишка из противоположной команды с силой выбил его за пределы поля.       — Айщ! Отец Кан! — с досадой топает ногой, — Из-за вас мы потеряли голевой момент! — Юри побегает к мужчине, всё ещё тяжело дыша, — Ну что у вас стряслось?       — Завтра мы едем в особняк семьи Чон, будем доказывать твою невиновность.       Всё веселье мгновенно слетело с лица Юри, как будто его смыло ледяной водой. Её глаза потемнели.       — Нет. Я туда не поеду. — резкое возмущение накатило с головой       — Поедешь, если не хочешь загреметь в тюрьму. — Мягко, но непреклонно сказал отец Кан. — Они настроены серьёзно. Это наш шанс всё уладить цивилизованно.       — Пусть сажают, перед ними унижаться не собираюсь! — Юри стоит на своём, — Даже не просите.       Девушка уже собирается уйти, даже не доиграв матч и не попрощавшись с ребятами, но Чихё, обеспокоенная ситуацией подруги хватает её за локоть, останавливая.       — Юри, не будь дурой. Просто поговори с ними, не обязательно же возвращаться туда насовсем.       — Да, дочка, Чихё права. — мужчина поддержал Чихё, — Госпожа Ёнсу на твоей стороне и она готова выслушать тебя, встав против сына. Не огорчай старушку, она привыкла к тебе.       Юри пронзает укол вины — она тоже привыкла к старухе, к её ненавязчивой заботе и тихому ворчанию, но перешагнуть через себя и свою гордость не могла. Клялась, что больше не шагнет в этот дом. Потому дёргает руку и с громким цоканьем отшатывается от подруги.       — Отвалите вы! Я уже всё сказала. — Она резко развернулась и зашагала прочь от поля, от их растерянных взглядов, от этого внезапно нахлынувшего чувства злости.       Чихё тянется рукой за Юри, но отец Кан останавливает девушку, мягко положив руку на её плечо.       — Пусть остынет. Ты ведь знаешь, ей с колом в глотку не влезешь…       Чихё только тяжело вздыхает, но за подругой не следует, только приобнимает мужчину и следует за ним обратно в приют. А на поле матч продолжился, но уже без своей главной звезды. Звезде сейчас был нужен не мяч, а тишина.

***

      В особняке Чонов воцарилось спокойствие по мнению хозяев, и дичайшая гнетущая грусть по мнению прислуги. Пролетело две недели с момента ухода Юри, и эти четырнадцать дней оказались мукой для Лины, кухарки и остального персонала, не считая Джули. Даже Сонг иногда улыбался, когда его подопечные за ужином вспоминали выходки Юри, её колкие шутки про хозяев и смешные гримасы. Но самое кошмарное время наступило для Чольсу. Он формально уладил вопрос с отцом Каном и, под невероятным напором матери, согласился отложить «дело» до полного разбирательства.       Но была одна проблема.       Юри не собиралась возвращаться даже на разговор, а Ёнсу в знак протеста перестала принимать хоть какую-то еду и разговаривать с кем-либо кроме Сонга и Чонгука.       Она ужинала супом, обычным бульоном без какого либо наполнения, запивала таблетки зеленым чаем и на этом её приемы пищи заканчивались. Она тосковала по Юри, по её озорству и яркой улыбке. По жаргонным фразочкам, проскакивающим несмотря на их уроки этикета и по забавным историям из приюта и дискотек.       Старушка, на чью жизнь было плевать даже собственным сыновьям нашла утешение в этой простой девушке, дикой, грубой, но такой честной, открытой, что сердце само тянулось к ней.       Чольсу умолял, уговаривал, требовал, чтобы мать нормально питалась и посещала врачей. Она лишь отворачивалась к стене, повторяя одно и то же: «Нет Юри — нет и меня». В конце концов, глава семьи, загнанный в угол и обеспокоенный, решил пойти на крайние меры. Он отправил к ней Чонгука. Гук и сам собирался завести с бабушкой разговор о её забастовке, но очень не хотел возвращаться мыслями к этой девчонке, поэтому оттягивал разговор как можно дольше.       Однако, просьба отца, впервые вежливая и с ноткой волнения о матери, подтолкнули его к действию, поэтому сегодня, проснувшись пораньше, он уже направлялся в комнату Ёнсу.       Бабушку он любил безмерно. Как и она его. Единственный мужчина семьи Чон, который искренне интересовался её здоровьем. Внук он, конечно, не один, есть ещё Сокджин, но у того с бабушкой отношения не сложились, а точнее исчезли после аварии. В прочем это не касалось только бабушки, Сокджин ограничивал своё общение со всеми членами семьи, Ёнсу понимала, и не лезла в голову внука.       Мягкий стук в дверь пронзил тишину и Ёнсу тихо дала разрешение войти.       — Привет, бабушка. — Чонгук вошёл в комнату, сразу подходя к женщине. — Как твоё самочувствие?       Он обнимает старушку, оставляя поцелуй где-то на её макушке, пахнущей лавандой и лекарствами, а затем присаживается в кресло напротив.       — Привет, Чонгук. Я в порядке. Тебя Чольсу послал? Или Хосок? — старушка прищурилась, подозревая, что это очередная попытка уговорить её.       Чонгук только улыбнулся и прищурился в ответ, пародируя бабушку.       — Да, папа послал меня к тебе, но я хотел сделать это раньше. Давай уже заканчивать эти забастовки. Тебе ведь не пятнадцать, бабушка.       — Не пятнадцать, — согласилась она, — но я не закончу ничего, пока эту девушку не перестанут обвинять в том, чего она не делала.       Чонгук вздыхает, замечает как устало выглядит бабушка, как мучает себя голодом, как отсутствие сна без препаратов подчеркивает все её морщинки и лёгкую синеву под глазами.       — Бабушка… ну сдалась тебе эта оборванка? Даже если не крала, пусть живёт себе с богом в приюте, ей ведь нравится там.       Ёнсу хмурит брови.       — Она не оборванка, и она действительно ничего не брала, я уверена в этом. Я хочу её в роли своей сиделки, другая мне не нужна.       — Ну ведь ты не заставишь её насильно, — подобрал логичный довод, — Юри упрямая, как стадо баранов. Не проще найти похожую?       — А ты думаешь есть похожие? — Возражает старушка, переваривая слова внука. — Она упрямая, ты прав, но в этом её прелесть.       — Да никакой в ней прелести! — вырывается у него внезапно резко, — Быдло, хамка…       — Поэтому ты целовал её во дворе поздно вечером? — Ёнсу перебила его на полуслове, и её слова повисли в воздухе.       Чонгук замер. Его взгляд, полный раздражения, сменился шоком, а затем — растерянностью. Он был пойман с поличным.       — Да-да. — кивает Ёнсу, удовлетворённо наблюдая за его реакцией. — Я иногда смотрю в свои окна по вечерам, много интересного, как понимаешь, можно увидеть.       Чонгук застыл не зная, что ответить. Такого услышать он точно не ожидал, быть пойманным бабушкой… Да ещё и в такой ситуации — полный крах.       — Это не то, что ты подумала. Там… — запинается, — там всё очень сложно объяснить…       — А что можно объяснить? Ты целовал её как Факундо Арана в старом испанском сериале, ей богу. Что между вами происходит?       Ёнсу и рада была бы, если бы внук обратил внимание на такую девушку, только знала — что-то между ними не чисто, и в этом чем-то, скорее всего, виноват её внук.       — Ничего между нами, бабушка. — Чонгук пытался собрать хоть какие-то слова в кучу, — Я просто был пьян, мы… Дружили, а потом сильно поссорились.       Сейчас он звучал как школьник, пытающийся оправдаться в том, что не курил, хотя сигаретный запах насквозь въелся в рубашку.       — Сейчас молодежь так дружит? — Удвилённо спрашивает Ёнсу, её тон мягче, но всё ещё серьёзный. — Если я узнаю, что ты обидел её, я очень расстроюсь, Чонгук. Она ведь ещё совсем девочка.       — Я знаю, — Чонгук немного закипает от этого разговора, — За кого ты меня принимаешь?       — За сердцееда, способного обидеть любую девушку, уж прости. — Ёнсу усмехается, а Чонгука неприятно пробивает. Бабушка видит его насквозь.       — Нет. — отвечает строже — Я ничего ей не делал. И тебе советую бросить эту тупую идею вернуть её.       — Не брошу. — быстрый ответ, почти не думая.       — Ради меня, бабушка. Если ты выберешь воровку, а не внука, я тоже устрою бунт. Я беспокоюсь о твоём здоровье, понимаешь?       — Она не воровка, и я не выбираю между кем-то. Я просто стою на своем мнении. Не нравится — можешь присоединится к отцу.        Чонгук начинает испытывать не только беспокойство, но и легкое раздражение от слов бабушки. Даже шантаж не берёт эту женщину. Неужели она так привыкла к этой девке, что готова умереть от истощения, чтобы вернуть её?       — Бабушка, ну почему ты такая упрямая?       — А вы не упрямые? — парирует старушка, вставая с кресла, — Никаких больше уговоров, хочешь, чтобы я что-то сделала, приведи мне Юри.       С этой секунды Чонгук реально закипел. Он повторил за бабушкой и встал с места, глядя на неё.       — Я не собираюсь идти за ней. Ни за что в жизни. Прекращай этот детский сад! Отец в этот раз полностью прав.       — Это не детский сад! Твой отец скупердяй, жадный и зажравшийся человек, весь в деда! С ним нельзя говорить по-хорошему, ему нельзя приказывать, и даже идя на уступки, он ставит свои условия! — Старушка говорит так громко, что почти сбивает дыхание, — А ты хочешь, чтобы невинная девочка села в тюрьму за кражу?!       Чонгук слушал, едва успевая улавливать смысл её крика. Про отца он, в общем-то, согласен. Но дед… Дед в его памяти всегда был эталоном честности и доброты. Неужели детское восприятие так исказило образ? Не сейчас. Сейчас не до деда. Главная тема — Юри.       — Я хочу, чтобы она понесла наказание, если виновата! — выкрикнул он в ответ, и в его голосе зазвенела собственная, невысказанная обида. — И вообще, меня не волнует её будущее! В своём приюте она бы всё равно кончила плохо! Спилась бы или пошла на панель!       — Прекрати немедленно! — Ёнсу повысила голос, стальной, хриплый, — Вот от тебя таких слов я меньше всего ожидала! Так и скажи, что у вас там любовь не удалась!       — Господи, да какая любовь?! — Чонгук в ярости хлопнул ладонью по столику. Он встретился взглядом с бабушкой, увидел в её глазах не гнев, а глубокое разочарование. Оно обожгло сильнее любой ярости. — Ладно! Хорошо! Приведу я её! Только, ради всего святого, поешь!       Он выпалил это, почти не осознавая, и, не дожидаясь ответа, резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Ёнсу осталась стоять посреди комнаты, и на её губах медленно расползлась хитрая, победная улыбка. Он закипел. По-настоящему. Как чайник, у которого нет другого выхода, кроме как свистеть.       — Что же у вас там произошло… — вопрос так и оставшийся в пустоте комнаты.

***

      Тэхён сидит в чёрном Ниссане, нервно постукивая по рулю пальцами. В сумке на заднем сиденье порошка на пожизненное, а в сердце не просто страх, а режущее насквозь чувство боли. Не за себя — нет. За свою семью, за своих друзей.       Ведь стоило ему сейчас рыпнуться на метр от старой парковки у закрытой больницы, и все его самые страшные кошмары воплотятся в жизнь. Марко не шутит и никогда не шутил. Тэхён знал, что в этом мире никто не играет, здесь жизнями крутят как шахматными фигурами на доске: без связей ты никто, без крышы станешь трупом при первом проколе.       Руки тряслись на руле. Может перспектива стать курьером не так и плоха? Об этом он тоже думал. Дополнительный доход, безопасность семьи под крылом Марко и безлимитный доступ к… Нет.       Снова эти гадкие мысли, терзающие каждую клетку его мозга. В горле пересыхало, холодный пот пробивал по всему телу. Он не станет употреблять снова — обещал себе. Обещал позавчера, после чего глотнул яркую таблетку, оправдываясь тем, что снимет волнение. Обещал и вчера, снюхав дорожку после встречи с Чонгуком. Оправдание? Переживал за друга, напился, хотелось забыться. А сегодня?       Сегодня тот же стресс.       Клиент задерживался и в подсознании крутились разные картинки, начиная от раскрытия маршрута полицией, заканчивая тем, что клиента попросту завалили где-то по пути, и теперь едут за Тэхёном       — Блять… — вздыхает Тэхён, прислонившись лбом в баранке руля, — Ну где вы?       Ноги нервно стучат по полу машины, дыхание участилось, а в животе неприятно скручивает, будто кто-то с силой сдавливает желток кулаком. Резкий стук в окно возвращает в реальность, заставляя вздрогнуть и резко поднять голову. Наконец-то.       Тэхён открывает дверь машины, и, широко расправив плечи, предстаёт перед двумя мужчинами. Оба в чёрных костюмах, не совсем официальных, с яркими рубашками под пиджаками, у одного тёмные очки на носу, а у дорогого на шее цепочка, кажется по цене не меньше машины, стоящей позади них.       — Добрый день. — мужчина с цепью тянет руку в знак приветствия, на что Тэхён сразу пожимает её. — Как наша бабушка?       Причём тут бабушка? — Спросил бы кто-то посторонний. А при том, что это что-то вроде кодового слова, которое даст понять Тэхёну, что клиент прислан точно Марко.       — Бабушка жива. Спасибо, что спросили.       От былой дрожи Тэхёна не осталось и следа. Он с непоколебимой уверенностью подмигивает клиентам и на пятках развернувшись к дверям Ниссана, быстро открывает заднюю. Пальцы уверенно хватают сумку, после чего не раздумывая он возвращается к мужчине и протягивает товар. Он хватается за ручку сумки, но Тэхён только усиливает хватку дёргая сумку на себя.       — Мы вам, вы нам. — внезапная улыбка Тэхёна, широченная, как у психопата, слегка пугает мужчин, заставляя отпустить сумку.       — Конечно, — взмах рукой и мужик в очках повторяя действия Тэхёна отдаёт своему товарищу сумку.       Обмен наконец-то происходит и с молчаливым кивком встреча заканчивается. Тэхён плюхается за руль Ниссана, закидывая деньги на заднее сиденье. Заводит машину и тяжело выдыхает, так будто всё это время не дышал. Первая крупная передача завершилась успешно, это радует, но нервяк никуда не деть. Тэхён выруливает с парковки — осталось привезти машину к бару и оставить.       Тэхён облизывает указательный палец. Рука тянется во внутренний карман.       Хоть бы ещё осталось…       Пальцы нащупывают прозрачный скользкий пакетик, ловко открывая его, палец зачерпывает порошок, прилипающий к слюне и как же спокойно становиться от ощущения тяжести на пальце. Не закончился.       Тэхён вытаскивает руку и сразу же втирает прилипшее вещество в верхнюю десну. Легчает.       Сначала морально, просто от факта, что сделал это, а потом постепенно накатывает совсем другое. Это состояние эйфории, внезапная энергичность, будто хорошо выспался, кажется он чувствует этот мир всеми органами чувств. Накрывает мгновенно. Тэхён чувствует как лучше видит, слышит, за спиной словно два крыла появляются, а здание клуба, показывающееся за поворотом только подстёгивает это сладкое чувство радости.       Приехал.       Он паркует Ниссан в условленном заранее месте и закрыв двери на ключ, осторожно кладёт его за дверцу топливного бачка. Там Марко специально придумал промежуток для ключа. Гений — не иначе.       Когда дело сделано, а энергия бьёт ключом, Тэхён даже не сразу понимает чего хочется сейчас. Секса, алкоголя или сигарету? Всего сразу наверное. Только вот взгляд его случайно цепляется за собственное запястье, на котором аккуратно повязана красная шерстяная ниточка.       Это Чихё завязала — его маленькая головная боль. Стоило ему в ту ночь ляпнуть, что рука болит, так она сразу понеслась за какой-то картонной коробочкой, откуда вытащила моток пряжи и со словами, «Ниточку завяжем — перестанет болеть» — нежно, едва касаясь, завязала её Тэхёну на руку. Рука болеть перестала, только вот об этой ниточке он уже совсем забыл, болталась она на руке или нет, не чувствовал.       Ноги ведут его к дороге, где он взмахом руки тормозит такси диктуя адрес приюта. Сейчас не ночь, но может повезёт найти её где-то там.

***

      Когда Тэхён вылезает из такси, прежняя эйфория ещё не отпускает его и настрой увидеть эту девчонку не угас ни на секунду. Почему она, а не грудастая соседка с конца улицы, которая всегда любезно принимала Тэхёна во всех смыслах? Или, например, не та длинноволосая красавица, которая оставила номерок в его боксёрах после шалости в кабинке «Эклипса»?       Может потому что знал, что она ещё чиста? Может потому что всех моральных уродов с грязью в жизни тянуло к таким светлым и непорочным девушкам?       Скорее всего. Именно поэтому он обдолбанный идёт по той же тропинке, что и в день, когда провожал её, и взглядом ищет на поляне, полной детей, знакомую макушку.       Чихё замечает его первой, роняя собранный букет цветов из рук. Тяжело не заметить это чудо в идеально выглаженной серой рубашке, выглядывающей из-под пиджака, и на пару тонов темнее брюках. Страх окатывает её с головой и она мгновенно хватает Тэхёна за руку утаскивая куда-то за деревья.       — Спятил что ли? — бубнит под нос, всё ещё таща парня за собой. — А если матушка увидит?       — Я же в гости, и не ночью… — оправдывается, глупо улыбаясь её волнению.       — Вот именно. — Девушка наконец тормозит отпуская его руку. — Здесь куча глаз, мне бы потом устроили такой…       — Я скучал.       Его слова пронзают воздух, и, кажется её сердце. Будто током ударило куда-то в область груди, а дыхание замедлилось вместе со временем. У него самого пульс учащается, только вот от наркоты, а не от переизбытка чувств, как он уверяет себя.       — А… ну я… если тебе скучно, я расскажу тебе историю, — Чихё привычно тараторит, пытаясь перевернуть смысл слова «скучал», но щёки предательски краснеют, — вчера произошло такое, просто кошмар. Я…       — По тебе скучал. — Нагло перебивает во второй раз, наслаждаясь этим смущением на её лице.       — По мне? Ээм… я… думала ты… ну…       У Чихё земля из-под ног уходит, а Тэхён не сомневаясь ни в одном своём действии настолько внезапно склоняется к ней, что они сначала сталкиваются носами, а потом он жадно ловит губами её нижнюю, получая лёгкий чмок.       Сердце колотит как бешеное, отзываясь стуком в ушах, она поднимает на него взгляд, зрачки его широкие, почти не различимы в тёмном омуте карих глаз, но значения этому не предаёт, некогда, потому что он снова целует и снова так. Рвано, будто чмокает, ловит по очереди каждую губу, сразу отпуская. Такая вкусная, глазки прикрыла от волнения.       Тэхён притягивает к себе, окольцовывая талию Чихё, а она не в силах даже подумать, хватается за его воротник.       Он никогда так не целовался. Без языка, без грубых укусов и нехватки воздуха. Это больше было похоже на пробу её губ. Руки сами ползли по девичьей спине вниз, пока под брюками неприятно зудило. Чихё отвечала, неумело, совсем неумело цепляясь за его губы в ответ, впервые испытывая такое тёплое чувство в груди.       Пальцы Тэхёна сначала гладили её поясницу, а когда он слегка коснулся её бедра сжав, Чихё совсем тихонько промычала забирая последние частицы разума Тэхёна.       Только тогда в его мозг стрельнуло: он ведь забыл, сколько ей лет. Шестнадцать? Семнадцать?       Ёбаный извращенец. Что он творит?       Он оттолкнул девушку от себя так, что она отлетела спиной в дерево, испугано схватившись за губы, которые горели от поцелуев. Она не могла вымолвить и слова, не до конца понимая, что сейчас происходило. А Тэхён посмотрев на неё последний раз, молча развернулся, и, сорвавшись на быстрый шаг, пошёл прочь.       Мудак. Конченый наркоман.       Порошок отпускал так же быстро как и брал, принося на смену эйфории апатию и почти агрессивные припадки.       Только Чихё так и осталась стоять у дерева, понимая, что влюбилась ещё больше в этого странного, до безумия притягательного парня.

***

      Район города, в котором находился приют, граничил с богатым районом, тем, где находился особняк Чонов и других успешных личностей. Граница ясно узнавалась — обшарпанная улица, с кучами мусора и побитым асфальтом, сменяла чистую, с ухоженными кустами и горящими круглый год фонарями.       Здесь даже пахло по-другому.       За приютом находился разрушенный маленький домик. Он не был похож на все остальные пустующие в районе дома, он скрывался за густыми деревьями, в низине, где почва от дождей давно просела. Здесь будто свой маленький мир, спрятанный за тенью кустарников.       Юри любила это место, часто сбегала сюда от строгих наказов отца Кана или матушки. Пряталась здесь, за этими глиняными стенами, в сырости, наслаждаясь тишиной.       Она представляла этот дом новеньким, прибранным, с целыми окнами и тёплой печью. С запахами утренней выпечки, чистого постельного и чего-то сладкого, пудрового — таким Юри представляла запах мамы. Так она и могла бы жить. Если бы не мерзавец — отец.       Хотела ли она найти его? — Возможно. Знала ли, что сделает в случае встречи? — Нет. Эти тяжёлые мысли переодически посещали Юри с самого детства. Особенно в этом домике, где она оставалась наедине с собой.              Но сейчас сидя на подоконнике, где давно уже нет ни стекла ни оконной рамы, да что уж там — ни одной деревяшки похожей на окно, Юри впервые не думает об отце. Она думает о нём. О Чонгуке.       О тех коротких нескольких ночах, где они были вместе. Она засыпала в его постели, тонула в его запахе, который впитался в простыни. Грелась об его бочок, когда утром холодило, а он, будто по привычке, обнимал даже не проснувшись.       Вспомнила как сладко из его рта звучало «Солнышко», так, что хотелось летать на тех бабочках, что в животе проснулись. Но все эти сладкие воспоминания резко разрушали гадкие, мерзкие слова, которые она услышала после.       Было не по себе. Почему именно она попалась в руки этого мерзавца?       Сквозь пелену сладких мыслей она услышала шорох и какой-то необычно знакомый бубнёж. Обернулась к звуку — и онемела. Это был Чонгук. Он продирался сквозь кусты в своих дорогих лакированных туфлях, лицо искривлено брезгливой гримасой.       — Чёрт… — ворчал он, разглядывая прилипшую к мыску грязь. Потом поднял взгляд и увидел её. — Юри! — Его голос прозвучал резко. Он ускорил шаг, направляясь к ней. — Подожди. Не убегай.       Девушка не медлила. Спрыгнула с подоконника, собираясь сбежать, но его шаги оказались шире и быстрее. Чонгук резко схватил её за локоть и с силой развернул к себе, прижав спиной к холодной глиняной стене у того же окна.       — Не надо меня хватать! — Она оттолкнула его, даже не глядя в глаза, пытаясь вывернуться. — Чё припёрся?       — Я поговорить хочу. Послушай нормально — и я уйду.       — О чём? О ваших вонючих деньгах? Я ничего не брала! — Она снова рванулась в сторону и снова оказалась в железной хватке, его пальцы впились в её тонкое запястье.       — Заткнись и хватит толкаться! — почти рыкнул он, его терпение лопнуло за эти две минуты. — Я не за этим пришёл!       — А зачем тогда? — выпалила она, запрокинув голову, чтобы наконец встретиться с ним взглядом.       — Отдай то видео, если не хочешь сесть в тюрьму.       — Какое видео? — сделала наивно-непонимающие глаза.       — Не прикидывайся дурой! — Он дёрнул её за руку, притянув так близко, что она почувствовала запах его одеколона. — Не отдашь — будешь гнить в тюрьме за кражу. Уж поверь, я это устрою.       — Не надо меня пугать! Думаешь, я боюсь твоих угроз? — хмыкнула она ему прямо в лицо, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Ты и твоя семейка вот тут у меня! — тыкнула пальцем ему в горло.       — Отдай видео, сучка. Я не шучу. — Он прижал её к стене всем телом, не оставляя ни сантиметра для отступления. Его дыхание стало горячим и частым.       — Пошёл ты… А может, твоему папаше показать? Тогда у него будет другая причина волноваться. «Сын-извращенец крутил со служанкой-воровкой». Заголовок для первых страниц!       — Слушай сюда, дрянь. — Он прижал её сильнее, так что дышать стало трудно. Его голос стал низким, зловещим шёпотом прямо у её уха. — У тебя есть день. Чтобы отдать мне видео и вернуться в особняк. Иначе я закрою твой ебучий приют, и все эти голодные дети останутся без крыши. Ты меня поняла?       Страх накатил мгновенно, ледяной волной. Юри замерла, глаза расширились.       — Нет… Ты не сделаешь этого.       — Сделаю. — Его слова были самым сильным ядом. — Я могу выкупить землю под ним и снести его к чертовой матери хоть завтра.       — Мерзавец… — прошептала она, и её голос дрогнул. Она была готова сама сесть в тюрьму, но подвергнуть такой опасности детей — никогда. А самое худшее, что действительно мог сделать это. Он и его толстый кошелек.       — Да, блять, я мерзавец. — Он отстранился на сантиметр, всё ещё не отпуская её. — И ты, кажется, ещё не поняла, что твой дерзкий грязный язык со мной не работает. Сутки.       — Я отдам видео. Но клянись, что не тронешь приют. — В её глазах страх и мольба.       — Какие, нахрен, клятвы? Отдаёшь видео и возвращаешься. Я всё сказал.       — А возвращаться мне зачем ? — выдавила она, ненавидя то, как её голос дрожит.       Чонгук ослабил хватку, отступив на шаг. Он смотрел на неё, оценивая.       — Бабушка бастует из-за тебя. Не ест и не ходит к врачу.       Юри замерла. Неужели ради неё Ёнсу пошла на такие жертвы? Неужели, среди этого золотого мусора семьи Чон, есть такое светлый человек?       — Вот глупая старуха! — вырвалось у Юри, и она сама сделала шаг к нему, сжав кулаки. Чонгук лишь медленно поднял бровь, ошарашенный её дерзостью. — Она… в порядке?       — Во-первых, блять, госпожа Ёнсу, а не… — начал он сквозь зубы, но махнул рукой. Бесполезно. — А во-вторых… В порядке. Но так дальше нельзя. Она совсем не ест. Только про тебя говорит. «Либо Юри вернётся, либо я умру».       — Вот же ж… — она снова хотела выругаться, но слова застряли в горле. Чувство вины сдавило грудь. — Ладно. Я вернусь, поговорю с ней. Видео… ну, завтра отдам.       Она сдалась. Выхода не было. Переживания за старушку накрыли новой волной, сравнимой со страхом за приют. Шантаж удался.       — Отлично. — Он кивнул, разворачиваясь, чтобы уйти. Но едва он сделал шаг, её рука вцепилась в его рукав.       — Клянись, Чонгук. — Она смотрела на него без колебаний. — Клянись, что не тронешь детей, если я всё сделаю.       — Я не собираюсь тебе клясться. — Он снова наклонился к ней, заглядывая в глаза так близко, что она видела золотистые искорки в его карих глазах. — Я надеюсь твой крошечный мозг уловил все мои слова.       — Придурок! — выпалила она от бессилия.       — Стерва! — бросил он в ответ без раздумий.       — Мудак!       — Идиотка!       Их губы разделяли теперь миллиметры. Оба пыхтели от злости, от накала невысказанных обид и того странного, тлеющего между ними заряда, который не гас даже в гневе.       Она ненавидела его. Хотела разорвать на части, покусать, ударить, сжать так, чтобы кости хрустели… Но сильнее всего в этот момент ей хотелось поцеловать его. Захватить эти наглые, такие желанные губы и не отпускать, кусая до боли, пока не кончится и эта злость, и этот дурацкий страх.       Сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет. А когда он резко схватил её за подбородок, грубо приподняв её лицо, оно и вовсе улетело в пятки. В его взгляде читалась та же яростная борьба. Он смотрел на её губы, сжатые в тонкую упрямую ниточку, потом снова в глаза. Его пальцы слегка дрожали. Казалось, ещё мгновение — и эта искра вспыхнет пламенем, сожгут все запреты.       Но он лишь сжал её подбородок чуть сильнее, заставив встретиться взглядом.       — Завтра утром, — прошипел он хрипло, — чтобы была в особняке. До десяти.       И, резко отпустив её, развернулся и зашагал прочь, продираясь сквозь ту же грязь, не оглядываясь. Юри осталась стоять у стены, прижав ладони к горящим щекам, слушая, как её сердце бешено отбивает дробь в тишине заброшенного дома.       Провались ты, Чон Чонгук!