Часть 19. Счастливая семья

***

      Чонгук входит в офис вальяжно, будто весь этот коридор принадлежит ему по праву рождения. Новые брюки сидят безупречно, лакированные туфли поблёскивают под светом потолочных ламп. Белая рубашка расстёгнута на две пуговицы — привычно, небрежно, сексуально. Он не спешит. Знает, что без него не начнут.       Секретарша поднимает взгляд ровно в тот момент, когда он слегка кашляет, чтобы привлечь внимание. Имя у неё Джихё, Чонгук запомнил с третьего раза. Красивая, смуглая кожа, пухлые губы, волосы уложены в тугой пучок, но несколько прядей выбиваются, делая её вид чуть небрежным, чуть доступным. Джихё улыбается той самой сладкой, игривой улыбкой, от которой у любого мужчины встаёт: она не прячет эту улыбку и Чонгук отвечает тем же.       Он опирается локтями на стойку и наклоняется вперёд, сокращая расстояние.       — Отец у себя?       — Отошёл на полчаса. — её голос становится тише, почти интимным она смотрит на него из-под ресниц. — С Хосоком.       «Полчаса». Этого достаточно.       Чонгук ловит её настрой мгновенно, наклоняется ещё ближе, чувствует её запах — сладкий, приторный, как ванильный сироп. Смотрит вниз, на вырез блузки. Её пышная грудь отдельный вид пытки — зачем брать на работу таких секретарш, если их никто не трахает?       — Думаю, за полчаса мы успеем, — говорит он почти шёпотом и обходит стойку.       Джихё оказывается на столе быстрее, чем он успевает подумать. Чонгук не помнит, как именно она туда забралась — ноги сами раздвинулись, юбка задралась, и вот она уже сидит перед ним, вся такая податливая, готовая. Руки уже на её бёдрах — сжимают грубо, пальцы впиваются в мягкую плоть. Он наклоняется и прикусывает шею сначала нежно, потом сильнее, оставляя след. Джихё стонет сквозь зубы, но получается громче, чем она хотела.       — Ммхх… — Она пытается сдерживаться, но с ним никогда не получается.       Чонгук не считал, сколько раз брал её здесь. В туалете перед совещанием. В служебной комнате, где она варила кофе его отцу. На этом самом столе — узком, неудобном, но почему-то идеально подходящем для быстрого перерыва между делами. Секс без обязательств лучшее, что придумало человечество. Никаких слёз, никаких «что мы значим друг для друга», никакой дурацкой неловкости. С момента его последней «близости» с девушками прошло три недели. Если быть точнее — с момента того странного поцелуя с Юри в его постели. Три недели без секса это чертовски много для Чонгука, но боль в ноге, которая прошла недавно, и глупые мысли о Юри не давали возможности даже банально снять кого-то.       Джихё спускается на колени с привычной ловкостью. Пальцы дёргают ремень — пряжка звенит, и ткань брюк немного скользит вниз. Она почти рычит, когда добирается до цели. Сначала играет — прикусывает ткань боксеров там, где угадывается ствол, дразнит. Чонгук хватает её за затылок — жёстко, нетерпеливо. Джихё улыбается краем губ и стягивает последнюю преграду.       Ни капли стыда. Ни капли.       В коридоре наверняка слышно эти звуки: влажные, хлюпающие. Чонгук не сдерживает стонов, а девушка работает быстро, уверенно, втягивая щёки, заглатывая глубоко. Он чувствует, как напряжение скапливается внизу живота, сжимается в тугой комок, готовый взорваться.       — Джихё… — голос хриплый, срывается. — Ты сказочно сосёшь.       Она ускоряется, польщённая похвалой. Чонгук толкается навстречу — сначала плавно, потом жёстче, придерживая её голову в одном положении, задавая свой ритм. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. С рычанием, рвущимся из груди, он делает последний толчок и в ту секунду, когда он достигает пика, дверь с хлопком открывается. Чольсу застывает на пороге, раскрыв глаза. Следом, выглядывая из-за плеча брата, замирает Хосок, у которого вылетает только тихий смешок.       — Джихё, а ну встала быстро! — рёв Чольсу разрывает тишину. Звенит стекло в дверях, сотрясаются стены. — Что вы тут устроили?!       Джихё вскакивает с колен так резко, что ударяется плечом о край стола. Юбка задирается ещё выше и она лихорадочно одёргивает её дрожащими пальцами, поправляет блузку, застёгивает пуговицу, которую успел расстегнуть Чонгук. Лицо красное, на шее свежий след от укуса, пучок съехал набок — она снимает резинку, трясёт головой, волосы падают на плечи, и это почему-то делает её вид ещё более неприличным, чем минуту назад, когда она стояла на коленях.       Чольсу даже не смотрит на неё. Смотрит только на сына.       — В кабинет. Живо.       Чонгук не спешит, медленно поправляет боксеры, застёгивает брюки, затягивает ремень. Он поднимает взгляд на отца — спокойно, без тени смущения. Ноль эмоций. Будто его только что не застали с членом во рту секретарши. Джихё делает шаг в сторону, натыкается на стул, хватается за спинку, чтобы не упасть.       — Господин Чон, простите, я… мы… — её голос срывается, она не знает, как закончить фразу. — Этого больше не повторится.       Чольсу даже не поворачивает головы. Проходит мимо, в сторону кабинета, и бросает через плечо, не глядя:       — Заткнись.       Джихё закрывает лицо руками. Плечи вздрагивают — то ли от страха, то ли от стыда. Чонгук проходит мимо неё, задевая плечом, и игриво подмигивает. Хосок ядовито улыбается, глядя на племянника, но комментировать не собирается, ему хватило криков Чольсу, и теперь лучше помалкивать. Все трое оказываются в кабинете: Хосок занимает место в кресле за столом, напротив усаживается Чонгук, закину в ногу на ногу. Чольсу не садится, он встаёт возле своего стола, стуча пальцами по краю. Молчание длится недолго и глава семейства наконец-то поднимает взгляд на сына:       — Хватит трахать мою секретаршу, — цедит он сквозь зубы. — Ты что, не мог найти другого места?       Безразличие на лице Чонгука граничит с издевательством.       — Она сама хотела.              Хосок неловко кашляет в кулак. Чольсу сверлит сына взглядом, но не кричит — есть что-то похуже крика. Брезгливость. Чистая, неподдельная брезгливость.       — Я не для того плачу ей зарплату, чтобы она сосала тебе в рабочее время.       — А для чего ты платишь ей зарплату? — Чонгук приподнимает бровь. — Думаешь, она умеет только кофе варить?       Хосок снова кашляет. Громче. Чольсу переводит взгляд на брата, потом снова на сына. Тяжело выдыхает, трёт переносицу.       — Обсудим это позже. — Он открывает папку, лежащую на столе. Проводит пальцем по строчкам, как будто ищет, за что зацепиться.       Чонгук не отвечает. Просто смотрит, как отец водит пальцем по бумагам. И ждёт.       — Скоро выборы в совет депутатов, — начинает он. — Я подал документы.       Чонгук молчит. Вскидывает бровь — вот и вся реакция.       — Для победы нужны голоса, — продолжает Чольсу. — Голоса дают не за красивые глаза. И не за то, что я построил полгорода. Люди голосуют за человека. За его семью. За репутацию, которую он годами собирал по кирпичикам. — Он делает паузу, постукивая пальцем по папке. — Им не нужен скандалист. Им не нужен развратник, который таскает секретарш по столам.       Хосок сидит сбоку, вжавшись в кресло. Смотрит в свои руки, переплетённые на коленях. Даже не поднимает глаз.       — Нам нужно выглядеть как приличная дружная семья. Понимаете? Дружная. Приличная. Без скелетов в шкафу. Без грязного белья, которое кто-то вытряхивает на люди.       Чонгук усмехается.       — А если скелеты сами вылезают?       — Не вылезают, — отрезает Чольсу. — Скелеты сидят тихо, когда их не дёргают. Кто дёргает — того я лично закапываю обратно.       В кабинете повисает тишина. Слышно только тиканье настенных часов. Чольсу наконец садиться и откидывается на спинку кресла и обводит рукой пространство — жест размашистый, почти театральный.       — Я строил этот бизнес. Я вывел фамилию Чон в топ. Мой отец начинал с бригады каменщиков, а теперь у нас контракты с правительством. И что? Всё это полетит в тартарары, если какой-нибудь репортёр раскопает, что мой родной братец ворует средь бела дня из моего же сейфа? — он поворачивается к Хосоку. Тот съёживается, будто его ударили. — Прилежная семья. Показательная. А у нас — вор под боком.       Хосок открывает рот, но Чольсу поднимает ладонь и жестом затыкает его раньше, чем тот успевает выдавить звук.       — Я промолчал, потому что ты мой брат. Потому что мать не переживёт такого скандала. Но это не значит, что я забыл. Ты будешь вести себя тихо — и, может быть, твоя задница останется при мне. Ещё одна выходка — и ты труп. В переносном смысле. В прямом — решать будешь сам.       Хосок кивает. Быстро, нервно. Не поднимает глаз. Чольсу снова поворачивается к сыну.       — Это касается и тебя. Никаких секретарш на столе. Никаких клубов, где тебя могут сфоткать с кем попало. Никаких скандалов. Я должен быть чистым, как новорождённый. Семья — моя визитка. Если ты опозоришь фамилию в предвыборный период, я вышвырну тебя из компании. Навсегда. Бесповоротно. И бабушка не поможет. Ты понял меня? — Чольсу повышает голос.       — Понял, — отвечает Чонгук коротко, закатив глаза.       — Что за недовольное лицо? Я сказал что-то не так?       Чонгук молчит. Сидит, вцепившись пальцами в подлокотники.       — Всё правильно ты сказал, — наконец выдавливает он. — Как обычно. Всё по делу. Без воды. Без чувств. Ты мастер, отец.       — Я не понимаю твоего тона.       — А ты никогда ничего не понимал, — Чонгук подаётся вперёд. — Ты не понимаешь, почему я злюсь. Почему мать плачет по ночам. Почему бабушка не хочет с тобой разговаривать. Ты живёшь в мире, где все вокруг — идиоты, и только ты один знаешь, как правильно.       Чольсу кривит губы не то в усмешке, не то в угрозе.       — Я знаю, как зарабатывать деньги. Как растить бизнес. Как не дать компании развалиться. А вы все — включая твою бабушку и мать, живёте за счёт этих знаний. Так что да, возможно, я действительно знаю лучше.              — Лучше?       — Лучше, — Чольсу откидывается на спинку кресла. — Чем ты, например. Ты тратишь мои деньги на тачки, шлюх и татуировки. Ты не создал ничего. Ты просто потребляешь. Паразитируешь на том, что я построил. И смеешь смотреть на меня с таким видом, будто я тебе что-то должен.       Чонгук сглатывает. Горло перехватывает, но он не отводит взгляд.       — Я не про деньги, отец. Я про…       — Про что? — перебивает Чольсу. — Про любовь? Про понимание? Про душевное тепло? — Он произносит эти слова так, будто они грязные, будто он выплёвывает жвачку. — Ты в каком фильме живёшь? Это жизнь, Чонгук. Не сопливая мелодрама. Отец должен кормить. Я кормлю. Мать — жалеть. Она жалеет. Всё остальное — твои проблемы.       Чонгук чувствует, как внутри что-то обрывается. Нервы как натянутая струна, которая лопнула и теперь болтается, никому не нужная.       — Ты никогда не говорил мне, что любишь меня, — голос его становится чужим, будто не он говорит, а кто-то другой. Маленький, испуганный кто-то, кому семь лет и кто стоит под дверью кабинета с рисунком в руках.       — Потому что не люблю, — отвечает Чольсу.       Чонгук замирает.       — Ты — мой сын. Я несу за тебя ответственность. Если я умру, компания перейдёт к тебе. Но любить? — Чольсу почти смеётся. — Любят собак, Чонгук. Любят женщин, с которыми интересно в постели. Любят деньги, потому что они не предают. Ты для меня — обуза, которую я обязан содержать по закону. Если бы не фамилия, не наследство, не мать — я бы вычеркнул тебя из своей жизни ещё в детстве.       Голос Чольсу ровный, будто он обсуждает погоду или цены на нефть. Ни жеста. Ни эмоции. Просто факт.       Чонгук сидит, не двигаясь. Смотрит на отца — и видит чужого человека. Он всегда был чужим, просто Чонгук надеялся, что вдруг повезёт.       — Ты врозлый мужик, — продолжает Чольсу, наклоняясь вперёд, — а до сих пор вспоминаешь те бесполезные соревнования, на которые я не пришёл.       Чонгук чувствует, как горло сжимается. Не от обиды даже — от какой-то резко накатившей тошноты. Словно его ударили в солнечное сплетение, и воздух не возвращается.       — Ты поэтому никогда не приходил? — спрашивает он. Голос садится, становится хриплым. — Посчитал их неинтересными? Или тебе правда было плевать?       — Плевать, — Чольсу пожимает плечами. — Я не понимал, зачем мне смотреть, как какой-то другой мальчик бегает быстрее или бьёт сильнее. Ты хотел, чтобы я гордился? Чтобы я вставал и хлопал, как эти клоуны на трибунах? Ради чего? Ты всё равно никогда не станешь лучшим. В мире всегда будет кто-то сильнее, быстрее, богаче. Зачем радоваться промежуточным результатам? Надо делать реальные.       — Потому что я твой сын, блять!       Чонгук вскакивает. Кресло с грохотом отлетает назад, ударяется об пол. Хосок подпрыгивает на месте, чуть не падает со своего стула.       — Я твой сын! — повторяет Чонгук, и голос его ломается, как у подростка. — Твоя кровь. Твоё продолжение. Я хотел, чтобы ты просто посмотрел на меня. Просто сказал: «Молодец, сынок». Один раз в жизни. Один. Грёбаный. Раз.       Чольсу даже не шевелится. Сидит в своём кресле, как король на троне, и смотрит на сына с таким выражением, будто тот устроил истерику из-за сломанной игрушки.       — Ты сейчас похож на свою мать, — говорит он. — Такой же эмоциональный. Такой же слабый.       Чонгуку нечем дышать. Слова отца бьют наотмашь, без жалости, без намёка на жалость.       — Ты чудовище, — выдыхает он. — Ты просто чудовище.       — Я — реалист, — поправляет Чольсу. — Чудовища не платят за обучение. Чудовища не дарят машины на совершеннолетие. Чудовища не делают из отбросов наследников многомиллионной империи. Тебе повезло, Чонгук. Ты просто слишком туп, чтобы это понять.       Чонгук стоит посреди кабинета, тяжело дыша. Кулаки сжаты, ногти впиваются в ладони. Он хочет ударить. Хочет разнести этот кабинет. Хочет схватить отца за воротник, прижать к стене и заставить его почувствовать хотя бы часть той боли, что он вжигал в него годами. Но вместо этого он просто стоит. Потому что знает — ударить нельзя. Потому что это будет проигрыш. Потому что Чольсу только этого и ждёт — чтобы сын сорвался, чтобы показать всем: «Я говорил, он слабый. Он неуравновешенный. Ему нельзя доверять бизнес».       — Хорошо, — говорит Чонгук. Голос почти не дрожит. — Ты победил. Я буду улыбаться. Буду делать вид, что у нас семья. Буду послушным наследником. Только знай: ты потерял меня. Не сегодня и не вчера. Ты потерял меня много лет назад.       Он разворачивается. Идёт к двери.       — Чонгук.       Он не останавливается. Не оборачивается. В коридоре он прислоняется лбом к холодной стене и стоит так долго, очень долго. Плечи вздрагивают — то ли от холода, то ли от чего-то, чему он никогда не позволит выйти наружу. Он почти смеётся. Потому что это ложь. Он не хрупкий. Он просто не был нужен. С самого начала. С первой секунды жизни.       И это осознание — самое тяжёлое, что можно вынести.       Он выходит на улицу, и утренний воздух бьёт в лицо — прохладный, почти свежий. Чонгук прислоняется к стене здания, зажмуривается, пытается выровнять дыхание. Не получается. Грудину давит, будто кто-то сел сверху и не слезает. В голове всплывает картинка. Ему лет семь или восемь. Он стоит у школы, ждёт. Мимо проходят дети с родителями — кто-то тащит портфель, кто-то обнимает, кто-то просто идёт рядом, держа за руку. А он стоит один. Смотрит на дорогу, откуда должна приехать машина. Она приезжает не всегда. Иногда звонит водитель: «Господин Чон сегодня занят, я отвезу вас домой».       Чонгук не открывает глаза, проводит ладонью по лицу.       Тэхён.       Отец Тэхёна. Невысокий, немного полноватый, всегда с улыбкой. Он забирал сына из школы каждый день. Чонгук иногда ехал с ними, когда отец забывал прислать водителя или когда просто не хотелось ждать. Сидел на заднем сиденье, смотрел, как Тэхён что-то взахлёб рассказывает, как отец кивает, уточняет, смеётся. И однажды — Чонгук запомнил это на всю жизнь, он привёз два пакета с пончиками. Просто так. Сказал: «Пятница же, мальчики, пятницу надо отмечать».       В машине пахло свежей выпечкой и кожей сидений. Тэхён хохотал, вытирая липкие пальцы о салфетку. А Чонгук смотрел на них и не понимал — почему у Тэхёна так, а у него нет?       Он никогда не жаловался матери. Не хотел расстраивать. Но однажды всё-таки спросил: «А папа когда-нибудь купит нам пончики?» Мать тогда отвела взгляд. Сказала: «Папа занят, милый». А потом отвернулась к окну, и Чонгук заметил, как блестят её глаза. Сейчас он стоит здесь, взрослый мужчина с татуировками на руках, и чувствует себя тем самым маленьким мальчиком. Который ждал у ворот. Который верил, что в следующий раз отец приедет. Который держал в руках рисунок, нарисованный за три дня, и сжимал его так сильно, что бумага помялась.       Он так и не выкинул тот рисунок. Он где-то там, в старой папке, в шкафу. Нарисованная семья — папа, мама, я, солнце, у всех улыбки. Смешно. Дурацкая, наивная надежда.       Чонгук проводит рукой по лицу, и вдруг чувствует — мокро. Пальцы касаются щеки, и он замирает. Смотрит на свои пальцы, на влагу, блестящую под фонарём.       Не может быть.       Он не плакал с детства. Не помнит, чтобы вообще умел. А сейчас слёзы текут сами — предательские, горячие, солёные. Он не может их остановить. Плечи вздрагивают, грудь ходит ходуном, и из горла вырывается какой-то звук, не то всхлип, не то стон. Чонгук отталкивается от стены, делает несколько шагов в сторону — в переулок, где темно и никого нет. Прислоняется спиной к холодному металлическому контейнеру, сползает вниз, садится прямо на асфальт. Кладёт голову на согнутые колени и закрывает лицо руками.       Стыдно. Ему ужасно стыдно — взрослый мужик, в дорогом костюме, сидит в грязном переулке и плачет, как ребёнок. Но он не может остановиться. Потому что внутри кто-то очень маленький кричит: «Почему меня не любят? Что я сделал не так?»       Отец был у Тэхёна. Водил его в кино, покупал пончики по пятницам. У Чимина отец приходил на все соревнования, даже когда Чимин проигрывал. А у него — ничего. Ни объятий, ни пончиков, ни «молодец». Даже «отстань, я занят» — и то редко.       Чонгук вспоминает лицо матери. Как она старела с каждым годом, с каждой новой изменой отца. Как перестала улыбаться. Как начала спать в отдельной комнате. Как пила успокоительные, потому что иначе не могла уснуть. А он слышал её плач сквозь стены. Тихо, приглушённо, но так, что сердце разрывалось. Отец довёл её до ручки. И бабушку довёл. Она тоже когда-то была другой — тёплой, живой. А теперь сидит в своей комнате, потому что не может смотреть на сына, который разрушил всё, во что она верила.

«Нормальную семью надо строить, а не изображать».

      Чонгук поднимает голову, вытирает лицо рукавом пиджака. Дышит глубоко, медленно, приводя себя в порядок. Слёзы высыхают, дыхание выравнивается, веки опухают — это будет заметно, но плевать. Чонгук встаёт, отряхивает брюки, поправляет воротник, манжеты, ремень. Пиджак в грязи — не страшно, есть ещё десять таких в шкафу. Он выходит из переулка на свет и идёт к машине, открывает дверь, садится. Смотрит на себя в зеркало заднего вида — красные глаза, опухшие веки.       Чонгук заводит двигатель, выезжает на дорогу. В зеркале заднего вида здание офиса становится всё меньше, пока не превращается в точку. И только тогда он позволяет себе выдохнуть. Ему двадцать шесть. В его кошельке пластик безлимит. На счетах — суммы, которых хватит на жизнь трём поколениям вперёд. У него есть машины, часы, костюмы, власть, имя, которое открывает любые двери.       Но внутри он всё ещё тот мальчик. Тот, чей рисунок так и остался лежать на столе в пустом кабинете, не замеченный никем. И боль от этого не уходит: она просто затихает, зарывается поглубже, притворяется, что её нет. До следующего раза.

***

      Чонгук взял себя в руки после двух сигарет и чашки кофе. Смог объездить два объекта, скорректировать планы поставок плит для нового бизнес-центра и, отдав последние поручения, поехал домой. В кровати он ворочался долго. То рука затекала, то шея — казалось, всё вокруг противится его сну. Мысли о разговоре с отцом резали изнутри, не давая покоя. И тут, среди тишины, нарушаемой только тиканьем часов, он услышал это.       Смех.       Женский, яркий, до боли знакомый.       Смех повторился — теперь отчётливее, громче. За стеной. Там, где комната Джина. Чонгук подорвался как ошпаренный. Это смех Юри — он уверен. Быстро продел ноги в домашние тапки, подошёл к стене, прижался ухом, как шпион в дешёвом фильме. Ничего не разобрать — только приглушённые голоса и снова этот проклятый смех. Ведомый то ли любопытством, то ли чем-то похуже, он вышел из комнаты и на цыпочках двинулся к двери брата. Она была приоткрыта на пару сантиметров — достаточно, чтобы заглянуть, оставаясь незамеченным. Чонгук замер, наклонился из-за угла, даже дышать перестал.       За дверью горел тёплый свет настольной лампы. Юри и Сокджин сидели за столом, между ними — горки разноцветных деталей лего. Она что-то рассказывала, активно жестикулируя, и вдруг запрокинула голову, смеясь — открыто, заразительно, без капли смущения. Джин сидел к ней ближе, чем нужно. Их плечи почти касались. Как же давно Чонгук её не видел.       — У тебя тут не домик, а какой-то хрен получился, — вытирая слёзы от смеха, сказала Юри.       — Никакой не хрен! — Джин надул губы, пытаясь соединить две неподатливые детали. — Это башня. Её потом нужно будет к основному корпусу крепить.       Она улыбнулась ему. Улыбнулась — Чонгук видел это ясно. Вот так — мягко, тепло, с каким-то дурацким умилением.       Улыбалась ли она так Чонгуку? Нет. Только когда он целовал её по утрам, играя влюблённого. Только когда щекотал перед сном, когда она отодвигалась подальше, всё ещё думая, что они пара. Но тогда она была закрытой, держала дистанцию. А здесь? Здесь она сидит в двух сантиметрах от его брата и светится. Чонгук смотрел на их касания — как её пальцы случайно накрывают его руку, когда она помогает вставить деталь. Как Джин поправляет прядь волос, упавшую ей на лицо. Жест был быстрым, почти невесомым — но Чонгук заметил. Заметил всё.       Вопросы посыпались в голове, как песок в часах. Его брат — инвалид. Разве у них что-то может быть? Нет. Не может. Но смех и эти чёртовы касания доводили до белого каления. Он видел, как расслаблена Юри рядом с Джином. Как не защищается. Как не строит эту свою вечную стену с колючей проволокой.       — Хочешь сок? Я схожу за апельсиновым, — сказала Юри, вставая. Стул скрипнул по полу.       Чонгук отлип от двери и сорвался обратно в свою комнату, едва не споткнувшись о собственные ноги. Сердце колотилось где-то в горле. Что-то укололо внутри — так сильно, что он затормозил в проёме двери, не заходя. Шаги девушки стали громче, ближе. И как только она поравнялась с ним, он выскочил в коридор и привычно схватил её за руку, потянув к себе.       — Господи! — вскрикнула Юри, прижимая свободную руку к груди. — У меня когда-нибудь сердце остановится!       — Напугал? — спросил он очевидное.       — Конечно напугал! — она выдохнула, пытаясь отдышаться. — Нельзя как-то адекватно позвать или хотя бы покашлять перед тем, как хватать?       — Извини, привычка. — Он говорил быстро, не давая ей вставить слово. — Ты была у Джина?       — Да, была. — Юри прищурилась. — Ты следил?       — Он тебя позвал? — проигнорировал вопрос Чонгук.       — Не звал он меня. Я вообще к тебе пришла, но Сонг сказал, что ты спишь.       Чонгук моргнул. К нему?       — Ко мне? Зачем?       Юри смотрела на него снизу вверх, не зная, как начать. В её голове всё ещё крутились картинки сегодняшнего утра — как дети кружили по столовой, когда отец Кан привёз новые книжки, игрушки и объявил о поездке в зоопарк. Смех, горящие глаза, улыбки до ушей — она еле сдерживала слёзы, глядя на счастливую малышню. В её собственном детстве не было раскрасок, красивых кукол, ярких книг. Только серые стены и чужие игрушки, которые нужно было возвращать. А у этих детей теперь будет всё. И всё благодаря ему. Чонгуку. Для которого отдать такую сумму было проще, чем щёлкнуть пальцем. В груди грело и жгло так, что хотелось плакать. Он подарил им тёплую зиму. Подарил то, чего у неё самой никогда не было.       — Это ты оставил конверт с деньгами в приюте? — выпалила она, глядя ему в глаза.       Чонгук слегка растерялся. Моргнул, брови сдвинулись — явно не ожидал такого начала.       — Нет. Какие деньги?       — Не ври, — Юри сложила руки на груди. — Конверт с пачкой денег толще, чем моя ляжка.       — Не оставлял я никакой конверт. — Он отвёл взгляд в сторону, на стену, на люстру, куда угодно, только не на неё. — Понятия не имею.       Врёт и не краснеет. Даже ухо не дёрнулось. Юри видела — гордый, упрямый, не сдастся просто так. Она сделала паузу, думая. И улыбнулась — хитро, с прищуром.       — Жаль, — вздохнула она театрально. — Думала, поцеловать в знак благодарности.       Развернулась на пятках и сделала два шага прочь от него. Раз. Два. И прежде чем успела сделать третий, его рука схватила её за запястье.       — Стоп, стоп. — Чонгук сглотнул. — Ну… я деньги оставил. Я.       Он отпустил её руку так же резко, будто обжёгся. Сунул ладони обратно в карманы домашних штанов и уставился в пол. Юри медленно повернулась. Смотрела на него исподлобья, но в глазах уже плясали чёртики, а уголки губ лезли вверх. Она знала с самого начала. Но услышать это от него — совсем другое. Она молчала, тянула паузу, наслаждаясь тем, как он мнётся перед ней. Какой же он сейчас… почти милый.       — Не знаю, зачем ты это сделал, — сказала она наконец. — Но спасибо. Дети счастливы, отец Кан тоже…       — А ты? — перебил он.       Вопрос застал врасплох. Юри замялась на секунду, потом ответила тихо:       — И я счастлива.       Повисло молчание, они просто смотрели друг на друга.       — Это была идея Тэхёна, — неожиданно сказал Чонгук. — Тем утром я подвозил его к твоей подружке. А потом заехал ещё раз.       Юри сразу напряглась.       — Передай ему — если обидит Чихё, я ему все пальцы переломаю. Она ещё совсем кроха.       — Ладно-ладно, не заводись.       — Я не завожусь. Она наивная, а твой друг явно придурок. Я таких за километр чувствую. — Юри коснулась пальцем носа и прищурилась.       — Сами разберутся.       Она закатила глаза.       — Я серьёзно. Если что — я не посмотрю, что он твой друг. И что ты стоишь рядом.       — Понял, — Чонгук смотрел на неё с усмешкой. — Передам.       Он помолчал, потом спросил:       — Ты чего пришла? Только из-за денег?       — А что, мало? — Юри вздёрнула подбородок. — Я должна была убедиться.       — Убедилась?       — Убедилась, — повторила Юри и уже сделала движение, чтобы развернуться и уйти, но Чонгук снова перехватил её за локоть.       — Погоди.       — Что ещё? — она дёрнула рукой, но он не отпустил.       — Ты часто к нему ходишь?       — К кому? — Юри прищурилась, хотя отлично поняла, о ком речь.       — К Джину.       — А тебе какая разница?       Чонгук сжал челюсть. Вопрос застрял где-то в горле, но он всё равно выдавил:       — Я просто спросил.       — Ну, во-первых, не твоё дело. А во-вторых, да, хожу. Он интересный собеседник, в отличие от некоторых.       — Интересный собеседник, — передразнил Чонгук. — Вы там лего собираете, чаи гоняете. Прям идиллия.       Юри слушала его и не верила своим ушам. Значит он следил за дверью, теперь ещё и допрос устраивает.       — Слушай, Чонгук, — она выдернула локоть из его хватки, на этот раз резко, так что он даже не успел среагировать. — Что за допрос? Я тебе отчитываться обязана, с кем я дружу и с кем не дружу?       — Дружу? — он дёрнул бровью, усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Вы друзья, значит?       — А тебе какое дело, кто мы? Ты мой начальник? Нет. Мой парень? Тем более нет. Так что иди ты со своими вопросами.       Она развернулась к нему спиной и сделала шаг в сторону лестницы. Чонгук догнал за секунду — длинные ноги позволили сократить расстояние почти мгновенно. Он встал перед ней, загораживая проход.       — Просто ответь. Ты его трахаешь, что ли?       Юри замерла. Медленно подняла на него глаза. Взгляд стал тяжёлым, холодным — таким, от которого у Чонгука по спине пробежали мурашки. Почему он такой? Почему портит всё своим ядовитым языком?       — Ты сейчас серьёзно?       Он не ответил. Стоял, уперев руки в бока, и ждал.       — Ты больной, да? — она говорила тихо, но в этом шёпоте было больше ярости, чем в любом крике. — Он твой брат. Он в инвалидной коляске. И ты… ты реально спрашиваешь, трахаю ли я его?!       — Я спросил, потому что вы там…       — Что мы там? — перебила она, повышая голос. — Сидим, собираем лего. Разговариваем. Смеёмся. Ты забыл, как это выглядит? Когда людям просто хорошо друг с другом? Или у тебя в голове всё всегда сводится к постели?       Чонгук дёрнул плечом — то ли от её слов, то просто так, нервно.       — Вы слишком близко сидели.       — Мы сидели за столом, — отчеканила Юри. — У нас не было выбора, как сидеть, потому что он в коляске, а стул стоял рядом. Ты предлагал мне сесть к нему на колени? Может, так было бы нормально по-твоему?       Она говорила быстро, зло, и каждое слово било наотмашь. Чонгук молчал. Просто смотрел на неё и не находил, что ответить.       — Ты ревнуешь, что ли? — вдруг спросила она, и в голосе проскользнуло что-то похожее на удивление.       — Не ревную.       — Тогда какого хрена? — она шагнула к нему, сокращая расстояние, заставляя отступать. — Я пришла сюда, чтобы сказать спасибо. Потому что ты сделал доброе дело, и я… я правда была благодарна. А ты сразу — допрос, ревность, какие-то дурацкие подозрения. Ты вообще умеешь быть нормальным человеком или у тебя в крови только яд?       Чонгук отступил на шаг. Потом ещё на один. Спиной упёрся в дверь своей комнаты, дальше некуда.       Юри остановилась в полуметре, тяжело дыша. И тут её взгляд зацепился за что-то — изменился, стал другим. Менее злым, более внимательным. Она всмотрелась в его лицо, склонила голову.       — Ты… — начала она и замолчала.       Чонгук отвернулся очень резко, но было поздно — она уже заметила. Заметила покрасневшие веки, припухлость под глазами, эти влажные дорожки у переносицы, которые он забыл вытереть. Зачем вытирать, если дома никого нет? Он не ждал гостей. Не ждал её.       — Ты плакал, — сказала она не вопросом, а утверждением.       — Нет.       — Чонгук…       — Я сказал — нет. — Голос его сорвался. Он дёрнул ручку двери, распахнул её и шагнул через порог. — Вали за соком, Юри.       — Что случилось? — она не двинулась с места. — Ты чего?       — Ничего не случилось. — Он уже не смотрел на неё — стоял спиной, сжав кулаки у бёдер. Всё внутри дрожало, и он ненавидел эту дрожь. Ненавидел, что она видит. — Просто уйди, ладно? Не твоё дело.       — Чонгук…       — Ты слышишь меня? — он обернулся, и в глазах его полыхнуло, но не злость, нет. Что-то гораздо более жалкое. Боль, которую он пытался выдать за ярость. — Я сказал — вали. Свободна. Спасибо не нужно. Всё.       Юри открыла рот, хотела что-то сказать, но он уже захлопнул дверь перед её носом. Не громко, просто закрыл и прислонился к ней лбом. За дверью — тишина. Сначала шагов не было. Потом она всё-таки ушла. Не постучала. Не спросила ещё раз. Просто ушла.       Чонгук сполз по двери вниз, сел на пол, обхватил колени руками и закрыл глаза. Плечи тряслись противно, по-детски. Он сжал зубы так, что заныла челюсть, пытаясь остановить это унизительное дрожание. Не получалось. Слёзы снова пришли. Он уткнулся лицом в колени и прошептал в пустоту:       — Почему я так слаб перед ней…       Девушка ещё немного постояла в коридоре, никак не могла выбросить из головы его лицо. Красные глаза, припухшие веки, этот взгляд — дикий, затравленный, которого она никогда у него не видела. Чонгук — каменный, надменный, всегда держащий всё под контролем — стоял перед ней с мокрыми дорожками на щеках и даже не пытался скрыть. А потом захлопнул дверь, будто спасался. Кто мог заставить такого человека плакать? Что вообще способно пробить эту броню из денег, яда и похуизма? И это её почему-то испугало. Юри вернулась в комнату Джина, прикрыла за собой дверь и замерла на секунду, собираясь с мыслями.       — Сока нет, — сказала она, плюхаясь на свой стул. — Закончился.       Джин поднял на неё взгляд. Ничего не сказал — только кивнул и снова уткнулся в детали.       — Ты так и не достроил башню, — ткнула она пальцем в неровную конструкцию. — Ладно, давай собирать дальше.       Они помолчали пару минут. Юри крутила в пальцах какую-то детальку, не решаясь заговорить. Джин собирал, не торопил. Ждал.       — Я возвращаюсь, — сказала она наконец.       — Сюда?       — В особняк. На работу. — Юри не поднимала глаз, крутила ту же деталь. — Я сегодня говорила с Ёнсу. Она хочет, чтобы я снова была её сиделкой. А я… ну, я согласилась, надо было сразу тебе расскзать.       Джин отложил деталь.       — Ты уверена?       — Не совсем, — честно призналась Юри. — Но мне нужна работа, Ёнсу нужна я. И вообще… я скучала по ней. По Лине. Даже по Сонгу с его вечно обиженным лицом. — Она усмехнулась краешком губ. — Скучала по этому дому, представь? Хотя он меня едва не сожрал.       — Дом здесь ни при чём, это люди. Юри, — начал он, помедлил, подбирая слова. — Я хочу извиниться. За него.       — За кого?       — За отца. — Джин произнёс это слово так, будто оно горчило. — За Хосока.       Юри открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «да ладно, чего уж», но он не дал.       — Он подставил тебя. Он украл деньги, он же — мразь. И я… я его сын, живу в его доме, пользуюсь его деньгами. А он сделал с тобой такое. — Джин сжал деталь в кулаке так, что пальцы побелели. — Прости меня. За то, что я никак не могу на это повлиять. За то, что он мой отец.       — Не надо, Джин. — Юри положила ладонь на его сжатый кулак. — Ты не отвечаешь за его поступки.       — Но я его сын.       — И что? — она сжала его пальцы. — Ты — это ты. Он — это он.       Джин покачал головой.       — Ты добрая. Слишком. Таких, как он, нельзя оправдывать.       — Я и не оправдываю, — возразила Юри. — Просто… зачем говорить плохо об отце? Это твоя кровь, как ни крути.       — О таких, как он, нельзя сказать ничего хорошего. — Голос Джина стал жёстким, холодным — она такого у него никогда не слышала. — Он испортил жизнь матери. Мою жизнь. Чуть не испортил твою. Он вор, трус и подлец. И если ты думаешь, что я должен его жалеть только потому, что он дал мне жизнь — ты ошибаешься.       Юри молчала. Смотрела на него — на этого парня в инвалидном кресле, с такими правильными чертами лица и такой неправильной болью в глазах.       — Ладно, — сказала она наконец. — Ты прав. Спорить не буду.       — Даже не попытаешься? — он удивился.       — Бесполезно. Ты слишком упрямый. И вообще — я на твоей стороне, забыл? — она легонько стукнула его по плечу.       Джин выдохнул, так, будто выпускал из себя что-то тяжёлое, копившееся годами.       — Спасибо, — сказал он тихо.       — За что?       — За то, что не бежишь. За то, что слушаешь. За то, что вернулась.       Юри улыбнулась, сжала его ладонь ещё раз и отпустила.       — Давай собирать твой хрен дальше, — сказала она, кивая на башню.       — Это не хрен, — улыбнулся Джин. — Это архитектурный шедевр.       — Как скажешь, архитектор.       Она взяла деталь, приложила к нужному месту, и они снова замолчали. Но молчание стало другим: не тяжёлым. Просто тихим — каким оно и должно быть между людьми, которые понимают друг друга без слов.