Часть 20. Кино с плохим концом
15 мая 2026, 03:21***
Каждый день для Тэхёна теперь словно прогулка по пороховой бочке. Он давно запутался в днях и числах, давно перестал считать, когда проснулся в последний раз без тянущей боли в костях и противного комка тревоги в горле. Реже виделся с парнями, отмазываясь работой, чудом успевал помогать отцу днём, а ночами возить товар клиентам. Марко пока не давал ему совсем уж грязной работы, но на днях Тэхён закапывал очередную «крысу» за старыми складами — рук свободных не было, а труп ждать не мог. После этого он унюхался до беспамятства и валялся в квартире дилера до самого утра, потому что заснуть иначе не получалось. Почему он не мог отказать? Почему не сдал этого урода? Почему просто не взял и не забил? Вопросов слишком много, а ответов всего два: семья и зависимость. Страх за сестру, за отца, за Чимина с Чонгуком — он въелся в кожу сильнее любой иглы. И когда очередная доза разгоняла кровь по венам, накатывало облегчение. Такое, что даже ломка по сравнению со страхом, казалась теперь райским удовольствием. Только вот с каждым разом рай становился всё короче. Сначала кайф держался часами, потом — минутами. А после оставалась только пустота, тошнота и желание повторить, чтобы снова почувствовать хоть что-то, кроме отвращения к самому себе. Зависимость протекала по классическому сценарию — тому самому, о котором пишут в брошюрах для анонимных наркоманов, но Тэхён никогда не верил, что снова окажется на их месте. Сначала эйфория, желание обнять весь мир, небывалая энергия и чувство, что наконец-то всё встало на свои места. Потом — снижение дозировки, которую организм требовал с каждым разом всё настойчивее. А затем — та самая грань, когда вещество перестаёт приносить удовольствие и становится просто необходимостью, чтобы не выть от боли. Чтобы не трястись так, что зуб на зуб не попадает. Чтобы не свернуться калачиком на холодном полу в чужой квартире и не молиться о смерти, потому что жить вот так — невыносимо. Тэхён знал все стадии. Теперь он в гораздо большей жопе, чем тогда. Но знание не спасало. Никогда не спасает. Иногда, чтобы не сорваться и не запить это всё алкоголем, который смешивался с дозой в адский коктейль, отрубающий память на несколько часов, Тэхён ехал в одно единственное место. В приют. К Чихё. Там, в её маленькой комнате с розовыми обоями, он мог лежать на её коленях, уткнувшись носом в бедро, и просто дышать. Она не задавала вопросов. Не требовала объяснений. Иногда просто гладила его по голове, перебирала волосы пальцами, рассказывала какие-то глупости про монахинь, про выпечку, про то, что у них в приюте завелась мышь и отец Кан никак не может её поймать. А он лежал и не думал ни о чём. Впервые за день — не думал. Не боялся. Не трясся. Просто был. И его вырубало. Он засыпал прямо так на её коленях, под её тихий, убаюкивающий голос. А она продолжала говорить, зная, что он уже не слышит. Что ему просто нужно её присутствие. Тепло. Тишина, которую она готова была дарить бесконечно. Сегодня был один из таких дней. Тэхён вошёл в окно как и обычно, не через дверь — и сразу рухнул на кровать, утянув Чихё за собой. Она не сопротивлялась. Он положил голову ей на колени, а она запустила пальцы в его волосы так мягко и успокаивающе. — Ты сегодня какой-то… — начала она, но он перебил: — Просто устал. Не спрашивай. Она и не спросила. Просто продолжила гладить. Водила пальцами по его вискам, опускалась к затылку, снова поднималась к макушке. Тэхён закрыл глаза и выдохнул — тяжело, прерывисто, будто до этого не дышал несколько часов. — У нас в приюте вчера такая история приключилась, — заговорила Чихё тихо. — Толстушка перепутала соль с сахаром и сварила суп, который никто не смог есть. Отец Кан сказал, что это новый рецепт — «диетический», и заставил всех попробовать хотя бы по ложке. Ты бы видел их лица! Тэхён слушал, но не отвечал — просто слушал. Где-то в груди отпускало. Медленно, по чуть-чуть, будто кто-то разжимал стальные пальцы, сжимавшие сердце. Разве простая болтовня сможет отвлечь наркомана от мыслей о дозе? — А сегодня она испекла пирог с вишней, — продолжала Чихё. — Матушка сказала, что это лучший пирог в её жизни. Хотя вчера говорила то же самое про яблочный. Но, кажется, Толстушке всё равно, она просто светится от счастья. Пальцы Чихё скользнули по его щеке, очертили скулу — слишком острую, слишком выступающую. Он сильно похудел и девушка сразу заметила, но ничего не сказала. Только погладила ещё нежнее. — Ты ешь вообще? — спросила она будто между прочим. — Ем. — Врёшь. — Может быть. Она вздохнула, но настаивать не стала. Тэхён приоткрыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх, на этот узкий подбородок, на серёжку-гвоздик в ухе, на пушистую прядь, упавшую на щеку. — Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он. — Про что? — Про что угодно. Про мышь. Про пирог. Про Юри и Толстушку. — Он усмехнулся краем губ. — Про что угодно, Чихё. Просто говори. И она говорила. Долго, не замолкая, перескакивая с темы на тему пока его дыхание не стало ровным и глубоким. — Ты пахнешь абрикосом и мёдом, — шепчет Тэхён, зарываясь лицом в складки её фартука на животе. Чихё чувствует, как от его дыхания по телу разбегаются мурашки. Вес его головы на коленях кажется одновременно успокаивающим и волнующим. — Я пекла пирог с Толстушкой, — оправдывается она шёпотом. — Наверное, я вся провоняла кухней… Давай я сниму фартук? А то перепачкаю тебя в муке или джеме. Чихё суетится, пытаясь завести руки за спину, чтобы развязать узел, но Тэхён перехватывает их. — Не надо, — его голос звучит твёрдо. — Мне нравится так. Девушка замирает, а потом, словно ныряя в омут, тихо и отчётливо произносит: — А мне нравишься ты. Повисает тишина. Тэхён поднимает голову с её колен и смотрит ей прямо в глаза. Взгляд тяжёлый, измученный — такой, от которого у Чихё сжимается сердце. Но она не отводит глаз. — Не надо, маленькая, — говорит он, и голос его садится. — Почему? — в её глазах уже плещется недоумение, смешанное с обидой. — Я думала, я тебе… — Я тону, Чихё, — перебивает он. Его ладонь ложится на её щеку, большим пальцем поглаживает скулу — невесомо, почти не касаясь. — В таком дерьме, что сам не знаю, выберусь ли. А тащить тебя за собой не хочу. Ты не для этого. — А для чего я? — выдыхает она, чувствуя, как горло сдавливает ком. — Ты для тёплых пирогов, для распустившихся по весне цветов, для уютных вечеров с книжкой под пледом. Для всего светлого и правильного. Его пальцы скользят по её щеке к подбородку, приподнимают его, заставляя смотреть прямо в глаза. Чихё видит — он не врёт. Он правда верит в каждое слово. И от этого становится только больнее. — А ты? — спрашивает она, и голос её дрожит. — Для чего ты? — А я, — он улыбается, но улыбка выходит горькой, надломленной, будто стекло, которое вот-вот рассыплется, — либо сяду, либо получу пулю в лоб. Хотелось добавить, что быстрее ляжет в могилу, но язык не повернулся. — Мне плевать, — выдыхает Чихё, и голос её дрожит, но звучит твёрже, чем она сама ожидала. — Мне вообще плевать, Тэхён. На твои делишки, на пули, на тюрьму. Я помогу тебе. — Ты не понимаешь, — он качает головой. — Это не те проблемы, которые решаются добрым словом и горячим чаем. Здесь люди, которые… — А я и не обещала решать, — перебивает она. — Я обещала быть рядом. Это разные вещи. Тэхён смотрит на неё — на эту девчонку с розовыми щеками и наивными глазами, которая понятия не имеет, кто такой Марко, что такое передоз и как пахнет кровь на старых складах. Она ничего не знает о его мире. И никогда не узнает, если он будет достаточно осторожен. — Ты встретишь хорошего парня, Чихё, — говорит он тихо. — С которым не надо будет бояться по ночам. Который не будет пропадать на сутки, а потом приходить с красными глазами и трясущимися руками. — А ты? — она хватает его за пальцы, сжимает так крепко, что костяшки белеют. — А я уйду. Когда-нибудь. Чтобы ты не пострадала. — Тогда зачем ты приходишь? — голос её срывается, становится тоньше, будто у ребёнка, у которого отбирают любимую игрушку. — Зачем ты даёшь мне надежду, если собираешься бросить? Он молчит. Долго. Так долго, что Чихё уже готова расплакаться, готова вырвать руку, отвернуться, притвориться, что ничего не было. Но он вдруг проводит большим пальцем по её ладони, по этим тонким, испачканным в муке линиям. — Не знаю, — говорит он честно. — Сам не знаю. Просто… без тебя бы я уже умер, Чихё. Скорее всего, пару недель назад. Она замирает. Смотрит на него широко раскрытыми глазами, и внутри у неё всё обрывается куда-то вниз, в холодную пустоту. Губы начинают дрожать, нос краснеет, и она чувствует, как к глазам подступают слёзы. — Не говори так, — шепчет она. — Не говори. Чихё прижимается носом к его щеке. Ей хочется плакать, но слёзы не текут — застревают где-то в горле, мешая дышать. Тэхён чувствует её тяжелое дыхание, и закрывает глаза. От неё пахнет тем, что заставляет его возвращаться сюда снова и снова, даже когда руки трясутся так, что он не может завести машину. Она трётся носом о его скулу, о щеку, о уголок губ так невесомо, будто боится спугнуть. Он отвечает тем же. Их носы сталкиваются, трутся друг о друга, и это кажется таким глупым, таким детским — почти смешным, если бы не слёзы, которые всё-таки выкатились у неё из глаз и покатились по щекам. Тэхён целует щеку, одну, уже солёную, горячую, и чувствует, как у него самого сжимается всё внутри. Руки его скользят по девичьей, тонкой спине, притягивают ближе. Она не сопротивляется. Позволяет устроить себя на коленях, почти верхом, и это уже совсем не детская игра. Но Чихё не думает об этом, потому что ей всё равно. Потому что он здесь. Потому что он ещё не ушёл. Потому что он сказал «без тебя бы я умер», и это, наверное, самое страшное и самое важное, что ей говорили в жизни. Она целует его первой. Прижимается губами к его губам настолько нежно, что у мужчины сердце тормозит. Тэхён замирает на секунду, а потом отвечает. Его ладонь ложится на её затылок, пальцы впутываются в волосы, и поцелуй становится глубже, мягче. Чихё всхлипывает прямо в поцелуй, и он чувствует соль на её губах. Отстраняется, проводит большим пальцем по её щеке, стирая мокрые дорожки. — Не плачь, — шепчет он. — Я не плачу, — всхлипывает она. Тэхён улыбается первый раз за сегодня по-настоящему, краешками губ, и снова притягивает её к себе. Она утыкается носом в его шею, обнимает за плечи, а он гладит её по спине, водит ладонью по позвонкам сверху вниз, сверху вниз, успокаивая. — Останься, — просит она в его рубашку. — Хотя бы до утра. — До утра не могу, — отвечает он. — Но ещё пару часиков — да. Чихё кивает, не поднимая головы. И Тэхён думает: если бы можно было остановить этот момент — он бы отдал всё. Реально всё, что у него есть. Лишь бы не знать, что ждёт за дверью. Лишь бы не помнить, кто он и во что влип. Они целуются, не считая минут. Вязко, влажно, медленно так, будто у них впереди вечность, и торопиться незачем. Губы Тэхёна скользят по её губам: то накрывая целиком, то отстраняясь на миллиметр, дразня, заставляя Чихё тянуться следом. Она всхлипывает тихо, ловит его нижнюю губу, прикусывает совсем слабо, почти невесомо, и тут же заглаживает вину поцелуем. Язык касается языка, и это уже слишком много, но и слишком мало, чтобы остановиться. Тэхён не думает о пошлостях. Не думает о сексе, о касаниях, которые срывают крышу. В голове пусто — впервые за долгое время. Ни наркотиков, ни Марко, ни трупов за старыми складами. Только она. Только её губы, её пальцы, запутанные в его волосах. Только это тягучее, щемящее чувство в груди, которому он не знает названия и боится вслух произнести. Чихё засыпает первой. Голова её тяжелеет, поцелуй сбивается, становится редким, невнятным, и вот она уже дышит ровно, приоткрыв рот, уткнувшись носом в его шею. Тэхён не двигается. Сидит, обнимая её, боясь пошевелиться, боясь разбудить, боясь, что этот момент закончится и реальность ворвётся внутрь. Он вслушивается в её дыхание, но посмотреть на её лицо страшно. Он смотрит на стену, на розовые обои, на плюшевого мишку в углу, но не на неё. Он лишний здесь, слишком грязный, слишком ядовитый. Тэхён осторожно перекладывает Чихё на подушку, натягивает одеяло и наклоняется, чтобы легонько чмокнуть в лоб. А потом уходит. Выходит в окно, как привык. Ноги трясутся, когда он спрыгивает на землю. Идёт к машине, вставляет ключ в зажигание, но руки ходят ходуном, не попадают в замок. Тэхён замирает, утыкается лбом в руль. Дыхание сбивается, и становится так тяжело, что кажется на грудь повесили ста килограммовую гирю. Он вылезает из машины, отбегает в переулок, и его выворачивает — жёлчью, похоже той, которая живёт внутри. Он стоит на коленях на мокром асфальте, держится за стену, и всё тело сотрясает крупная, неуправляемая дрожь. Ему холодно — он в пальто, а ему холодно. Пальцы немеют, дыхание перехватывает, и в голове одна мысль: скорее, скорее к Марко, скорее доза, скорее забыться, чтобы не чувствовать, чтобы не помнить, как пахнет абрикосом и мёдом. Жалкий ублюдок.***
Старушка Ёнсу сидит в кресле-качалке у открытого окна. Глаза прикрыты, руки спокойно лежат на коленях, поверх пледа. Из старого магнитофона разливается классическая музыка — виолончель тянет долгие, тягучие ноты, за окном воробьи чирикают, прыгая с ветки на ветки, ветер шевелит кружевную занавеску, и в комнату задувает осенним холодком. Ёнсу втягивает носом этот запах и улыбается. Сегодня, как и всю неделю, она безмерно счастлива. Юри, её маленькая хулиганка, вернулась в особняк. Теперь даже утро перестало быть серым. Идиллию разрывают, конечно, без спроса. Дверь распахивается с грохотом —ручку даже не повернули, а толкнули плечом, будто в сарай, а не в комнату хозяйки. Юри влетает в комнату, плюхает на тумбочку какую-то книжку, которую несла по просьбе старушки, и упирает руки в бока. — Так, бабуся, чё за скукоту слушаем? — она кивает на магнитофон. — Собираетесь помереть в восемь утра? Ёнсу не открывает глаз. Только уголки губ дёргаются вверх. Она уже привыкла: Юри редко стучит в дверь. Иногда не стучит вообще. Это стало такой же частью утра, как чашка чая и утренняя молитва. — Это классика, деточка, — тихо отвечает старушка. — Вивальди. — Я вам покажу Вивальди. Дайте свой телефон. — Юри уже тянет руку к столику, где лежит новенький аппарат, который Ёнсу купила на прошлой неделе, и благополучно освоила, благодаря внуку. Юри хватает телефон, садится на край кровати, морщит лоб. Пальцы тычут в кнопки неуклюже, почти вслепую — не привыкла, у самой тот никогда не было. Разве что у отца Кана иногда воровали. Девушка находит поисковую строку с третьей попытки, вбивает букву за буквой, то и дело тыкая не туда. Ёнсу наблюдает за ней поверх очков, не мешает. Наконец, Юри находит ту самую, зажигательную, с битом, от которого даже у покойника ноги пойдут в пляс. Она поднимает телефон над головой, как олимпийский факел, и щёлкает громкость на максимум. — Вот. Слушайте сюда, бабуся. Музыка грохочет. Динамик хрипит, не справляясь с басами, и в этой маленькой комнате с кружевными салфетками, фарфоровыми статуэтками и запахом лаванды это звучит нелепо, дико и почему-то правильно. Юри оставляет телефон на комоде, выходит в центр комнаты. Встряхивает руками, будто разминается, а потом проводит бёдрами в разные стороны. Заколка слетает, волосы рассыпаются по плечам. Она улыбается широко, счастливо, вызывающе. Ёнсу смотрит на неё секунду, потом кряхтит, откидывает плед и поднимается с кресла. Схватившись за поясницу, она начинает повторять движения Юри так медленно и неуклюже, но с таким же азартом. Юри хохочет, подбегает к ней, хватает за руки. — Шире попой! Не бойтесь! — и она кружится вокруг старушки, пританцовывая, размахивая руками. Ёнсу смеётся — впервые за долгое время, впервые по-настоящему, и на глазах у неё выступают слёзы, но не от боли, нет. От того, как хорошо. Как по-человечески просто. В комнате хаос. Музыка орёт, на комоде подпрыгивает фарфоровая собачка, занавеска запуталась, а они танцуют — старуха и хулиганка. И это самый прекрасный момент за последние годы. Чонгук заходит без стука — как раз когда Юри трясёт своей задницей в этой форме посреди комнаты, волосы разметались, щёки красные, глаза горят. Она замирает на секунду, но тут же продолжает, делая вид, что его нет. А он смотрит и не может отвести взгляд. Юбка формы смялась, пучок рассыпался, и перед ним не та Юри, что ходит в широких джинсах и огрызается на каждом шагу. А та, которую он помнит по клубу. Та, от которой у него тогда снесло крышу. Он стискивает челюсть, пытаясь выкинуть картинку из головы. Не получается. Целую неделю он занят работой — объекты, совещания, поставки, разговоры с отцом, которые выматывают до дна. Ни разу не удалось выловить Юри, пересечься в коридоре, поймать за руку, как раньше. Зато каждый вечер он видит её силуэт в конце коридора. Как она идёт туда, где комната Сокджина. Как забегает внутрь, как потом выходит — не спеша, будто нехотя, будто не хочет уходить. Его это бесит. Разрывает изнутри. Они же друзья. Чёртовы друзья. Значит, и он имеет право провести с ней время. Хотя бы поговорить. Хотя бы посмотреть на неё вот так, смеющуюся, настоящую. А она смеётся только с Джином. Перед Чонгуком обычно молчит, огрызается или уходит. — Внучек, — Ёнсу замечает его первой, останавливается, тяжело дышит. — Мы тут немного размялись. — Вижу, бабуля, — Чонгук подходит, целует её в макушку, стараясь не смотреть на Юри. — У тебя даже лучше Юри получилось. — Ой, да брось, — отмахивается старушка, но глаза её сияют. Чонгук выпрямляется, переводит дух. И всё-таки смотрит на неё. Стоит посреди комнаты, щёки красные, и смотрит на него в ответ — настороженно, будто он сейчас опять начнёт допрос или выкинет какую-нибудь гадость. — Юри. — Голос у него такой, что даже Ёнсу перестаёт улыбаться. — Надо поговорить. Юри не спорит. Выходит за ним из комнаты, плотно прикрывает дверь и прислоняется к ней спиной будто оставляет себе путь к отступлению. В коридоре тихо, только с первого этажа слышно шум. — Ну? — она скрещивает руки на груди. — О чём поговорить хотел? Чонгук мнётся. Смотрит в пол, потом на неё, потом куда-то в дверь за её плечом. Руки в карманах, плечи напряжены, по нему видно — нервничает. Нервничает не свойственно своему обычному поведению, и поэтому Юри ожидает с лёгким страхом. — Давай погуляем. Юри моргает. Один раз. Второй. Думает, что ослышалась. — Ты с какой луны свалился? — её брови лезут вверх. — В последний раз ты мне дверью хлопнул перед носом и сказал валить. — Я помню. — И теперь зовёшь гулять? — Зову. — Ты вообще в порядке? — она делает шаг вперёд, прищуривается, разглядывая его лицо. — Головой ударился? Или это новая тактика — сначала выбесить, потом удивить? — Никакой тактики, — отрезает Чонгук, — Просто… не хочу ссориться. Юри молчит. Ждёт подвоха. Но он стоит перед ней — растерянный, злой на самого себя, и от этой растерянности ему самому, кажется, не по себе. Может это брат близнец Чонгука? Один мудак конченный, а другой ничего такой парень? — А я, по-твоему, хочу? — она вздыхает, разжимает руки. — Ладно. Куда пойдём? — Не знаю, — Чонгук пожимает плечами. — Ты выбирай. Юри смотрит на него как на инопланетянина. Раньше он всегда вёл, всегда решал за двоих. А теперь стоит и ждёт, пока она скажет. — Ты серьёзно? — Серьёзно. Она задумывается. Крутит мысленно варианты — парк? Уже были. Ресторан? Опять будет чувствовать себя белой вороной. Пиццерия? Туда она водила его в прошлый раз. — Может… в кино? — выдаёт она неуверенно. Чонгук молчит. Она уже жалеет — ну кто сейчас ходит в кино? Богачи наверняка смотрят фильмы дома, в своих домашних кинотеатрах с креслами, которые пахнут кожей и стоят как её годовая зарплата. А она предложила кино. — По рукам, — неожиданно отвечает он. — Что? — Юри поднимает голову. — Кино. Хорошо. На какой фильм? Она теряется. Понятия не имеет, что сейчас в прокате. Не следит. Телевизор в приюте показывал новости и старые комедии, которые все уже выучили наизусть. — Я… — она мнётся, как будто её спросили что-то из школьной программы. — Хочешь, сам выберу? — спрашивает он. Спокойно, без издёвки. Она подозрительно щурится. — Ты сейчас вежливый такой. Это меня пугает. — Привыкай. — Не буду я привыкать. Ты ж завтра снова начнёшь дверями хлопать. — Не начну. — Откуда такая уверенность? Чонгук смотрит на неё долго, будто взвешивает, стоит ли говорить правду. Потом произносит тихо: — Если не доведешь меня до горячки, то хлопать не буду. — Ладно. Выбирай сам. Только без ужасов, я потом спать не буду. — Договорились. Повисает пауза. Они стоят в коридоре, и никто не знает, что делать дальше. Чонгук смотрит на свои ботинки. Юри край фартука, который крутит пальцами. Чонгук готов разорваться от этой неловкости, не должен он себя так чувствовать с девушкой. Не должен! — Поедем пораньше, — наконец говорит он. — Часам к четырём. — Хорошо. Я отпрошусь у бабуси. Мне ждать у машины? Чонгук кивает. Зачем-то поправляет манжету, хотя рубашка и так безупречна. — Давай у машины. — Договорились, — повторяет Юри. Они смотрят друг на друга. Секунду. Две. Слишком долго для людей, которые даже не друзья, а так — притворяются. Чонгук открывает рот, будто хочет что-то добавить, но передумывает. Юри ждёт. Не дожидается. — Ладно, — говорит она. — Ладно, — отвечает он. Она разворачивается, открывает дверь и заходит обратно к Ёнсу. Кто кого ещё доводит до горячки? То орёт, то гулять зовёт. Бабушка, конечно, отпускает Юри, прекрасно понимая, что уходит она с Чонгуком. Время до четырёх пролетает незаметно. Юри сначала помогает Лине перебрать постельное бельё, потом бегает на кухню за вареньем для Ёнсу, потом в саду срывает несколько последних астр — поставить в вазу. Почему-то хочется, чтобы в комнате у бабушки было красиво. Она то и дело поглядывает на часы в гостиной и вот без десяти четыре Юри уже у гаража. Сегодня Юри одета непривычно для себя, а всё по вине Лины. Подруга, услышав о «свидании» с Чонгуком, заставила Юри хотя бы свитер переодеть, и снять наконец-то кепку. Теперь Юри переминалась с ноги на ногу, вечно поправляя волосы, которые, казалось, выглядели нелепо. Чонгук выходит из особняка ровно в четыре. Широким шагом, въевшейся привычкой — будто весь мир должен подстраиваться под его график. На нём тёмно-синяя рубашка, заправленная в классические прямые брюки на ремне. Сверху кожаная куртка, явно дорогущая. Юри смотрит на него и думает: как он умудряется выглядеть так, будто только что с обложки, даже когда просто идёт к машине? Раньше он обязательно сказал бы что-то про её дырявые джинсы. «Ты в этом собираешься в кино?» или «У тебя что, других штанов нет?» Сегодня — молчит. Только окидывает быстрым взглядом, замечая изменения, кивает и бросает: — Поехали. Открывает ей дверь, как тогда, в первый раз. — Пристегнись. — Я пристегнулась. — Не вижу. Девушка цокает, но пристегивается. Они выезжают за ворота, и Юри уже привычно отворачивается к окну, смотрит на мокрые листья, серое небо, голубей на карнизах. В машине тепло, пахнет кожей и его парфюмом. Она старается не дышать глубоко. Чонгук ведёт не торопясь. Они проезжают перекрёсток, потом ещё один, и Юри замечает, что огромная вывеска кинотеатра остаётся где-то сбоку. — Ты проехал. — Нет, не проехал. — Туда направо надо было. — Юри тычет пальцем в стекло, явно в недоумении. — Я знаю. — Тогда куда мы едем? Чонгук молчит. Смотрит на дорогу, перестраивается в левый ряд и тормозит на светофоре. Юри поворачивается к нему — вся напряжённая, готовая к тому, что это опять какая-то его игра. — Хочу сначала погулять, — говорит он. Спокойно, будто это самое очевидное в мире дело. — В центре. А в кино потом. Юри моргает. — Ты серьёзно? — А что такого? — Мы договаривались на кино. Я отпросилась у бабуси. До вечера. — До вечера ещё три часа, — Чонгук бросает взгляд в зеркало. — Кино идёт полтора. Успеем. — Я не поэтому, — она мнётся, трогает молнию на куртке. — Просто… ты не говорил, что будем гулять. — А ты не спрашивала. — Чонгук. — Юри. Она вздыхает. Скрещивает руки на груди, но спорить не начинает. Раз уж он изъявил желание погулять по-дружески, и тем более в нормальном настроении. — Ладно. Гулять так гулять. Он сворачивает на парковку, глушит двигатель и оба выходят. Ветер поднялся холодный, осенний, но не сильный. Чонгук сразу забирается под куртку, и Юри ёжится, запахиваясь плотнее. Он идёт рядом, и она замечает, что он не торопится, не обгоняет, не заставляет её подстраиваться под свой шаг. Просто идёт чуть впереди, но так, что она всегда рядом. Невольно вспоминается, как они гуляли, будучи «парой». Держались за руки, пальцы сплетены, улыбки на лицах, и так тепло от этого на душе. Из воспоминаний выдерживает его голос: — В детстве мы с Чимином всегда приезжали в кино пораньше, — говорит он, не глядя на неё. — За час. Иногда за два. — Зачем? — Разглядывали витрины. Магазины тогда были другие — с игрушками, с книгами, с какими-то дурацкими безделушками. Представляли, что купим всё это, когда станем взрослее. И вот так бродить в одиночку по городу было круто. Юри смотрит на него. На профиль — острые скулы, прямой нос, родинка под губой. Сейчас нет в нём той надменности, той брони, которую он обычно носит. — У тебя было хорошее детство, — тихо говорит она, как утверждение. — Было. — Он пожимает плечами. — Потом кончилось. Они проходят мимо кофейни, мимо книжного, мимо магазина с телефонами, сумками, цветами и кучи ювелирных. Юри смотрит по сторонам, но ничего не комментирует: слишком много всего, глаза разбегаются. Потом Чонгук замедляется. Останавливается у маленькой лавки — старой, с облупившейся вывеской и витриной, забитой ярким пластиковым барахлом. Молчать было уже невыносимо, и в голову пришла хоть какая-то мысль заговорить за сегодня. — Смотри, — он кивает вправо. Юри проследила за его взглядом. Старая вывеска, облупившаяся краска на ставнях, пластиковые кегли, выстроенные в три ряда на пыльном деревянном помосте — всё выглядело так, будто здесь не меняли декораций лет сорок. Рядом, в потёртой корзине, лежали мячики: жёлтые, красные, синие, с резиной, потрескавшейся от времени. За прилавком дремала женщина в вязаном кардигане, подперев щёку кулаком. Рядом с её локтем стояла табличка: «Сбей 5 кеглей — получи брелок». — Хочешь? — спросил Чонгук. Юри пожала плечами, стараясь не выдать любопытства. Но ноги уже сами несли её к автомату. Она взяла первый мячик, взвесила на ладони, он был лёгкий, почти невесомый, и кинула, даже не целясь. Кегли даже не шелохнулись. Второй — то же самое. Третий — задел одну, но та только качнулась и осталась стоять. — Не так, — сказал Чонгук. Юри приготовилась к очередной лекции, к снисходительному тону, от которого у неё всегда закипала кровь. Но он ничего не добавил. Вместо этого взял следующий мячик, прицелился — и сбил сразу три. Продавщица не шелохнулась. Он кинул ещё — две кегли упали. Пять из пяти. — Тебе просто везёт, — выдохнула Юри, в голосе уже звучал азарт. — Везение — это когда ты не умеешь, а получается, — сказал он, протягивая ей мячик. — А я умею. — Докажи, что не случайность. Чонгук отступил, уступая место, и она бросила четвёртый по счёту. Кегли качнулись, зашатались, но устояли. Пятый — две покачнулись. Шестой — три упали. Седьмой — четыре. Она почти выиграла. — Хочешь, покажу, как правильно? — спросил он. Она кивнула, уже не думая отказываться. Он встал сзади — не касаясь, но так близко, что она чувствовала тепло его тела сквозь куртку. Поправил её локоть, разжал пальцы, которые сжимали мячик слишком сильно. Она сделала вид, что не заметила, как часто бьётся сердце. — Целься не в центральную, — сказал он вполголоса. — Во вторую слева. И не кидай верхом, кидай так будто катишь. Юри выдохнула, расслабила плечи, и мячик, послушный, полетел ровно, сбивая кегли одну за другой. Четыре. Пять. Шесть. — Я сделала это! — она обернулась, и улыбнулась ему по-настоящему ярко. Как Сокджину. Чонгук смотрел на неё и не мог отвести взгляд. На горящие щёки, на искорки в глазах, на то, как она поправила волосы за ушки. И в груди у него что-то сжалось — хотелось обнять, рассказать, что в этой лавке они с Чимином отдавали все свои карманные деньги, но что-то заставило смолчать. Продавщица нажала на кнопку небольшого автомата и он громко застрекотал, выплёвывая брелок: крошечного котёнка из мягкого пластика, с огромными синими глазами и розовым бантом на шее. Юри смотрела, как он падает в лоток, и не могла отвести взгляда. — Держи, — Чонгук выудил игрушку и протянул ей. — Твой выигрыш. — Но это ты сбил. — Неважно. Это тебе в честь… примирения? Ну и вообще я был должен много за что. — Вообще-то ты должен мне гораздо больше, — Юри надувает губы, исподлобья глядя на Чонгука. — Я же камеру отдала. Так что благодари, что твой позор остался в надежных руках. Чонгук театрально кланяется, прижимая руку к груди: — О, великая Ли Юри! Примите мою нижайшую благодарность за спасение моего «позора». Она звонко шлепает его по плечу, а сама не сдерживает новую улыбку. — Дурак. Этого всё равно мало. Ты столько гадостей мне говорил — за все не извинишься. Чонгук выпрямляется, внимательно глядя на неё: — Ну и чего ты хочешь? Мне на колени встать? Юри задумчиво закусывает губу, изображая мыслительный процесс. — М-м-м… Нет. Хочу мороженое. — И всё⁈ — Чонгук округляет глаза. — То есть мороженое для тебя ценнее моих извинений? Она довольно кивает, сияя улыбкой. Чонгук качает головой, пряча усмешку: — Мда… пора бы уже привыкнуть к твоим запросам. Хочешь новые кроссовки? Юри замирает, словно её током ударило. — Кроссовки⁈ — Ага. Найки или оригинальные конверсы. Сама выберешь. Она подходит ближе, заглядывая ему в глаза с прищуром: — Правда купишь? И ничего не попросишь взамен? Чонгук чувствует, как по спине пробегает холодок от её близости, но виду не подаёт. — Ну, кроссовки — дорогое удовольствие. Так что кое-что сверху попрошу. — Денег нет, — мгновенно сдувается она. — Поцелуй. Юри вскидывает брови от возмущения и его наглости. — Обойдешься, наглец. Я и в старых похожу. Она резво отворачивается и, нарочно покачивая бёдрами, идет вперед по улице, даже не оборачиваясь. Чонгук только вздыхает и плетется за ней. Губы предательски скучали по ней. А она, зараза, никак не поддавалась.***
Они гуляют недолго: ветер слишком холодный, и пальцы Юри начинают коченеть даже в карманах куртки. Чонгук замечает, как она ёжится, и ускоряет шаг к стеклянным дверям кинотеатра. Внутри — тепло, пахнет ванилью и жареными зёрнами попкорна. Юри оттаивает мгновенно. Она подбегает к прилавку со сладостями раньше, чем он успевает хоть что-то сказать. Замирает перед витриной, прижавшись носом к стеклу — ну точно ребёнок, которого завели в кондитерскую. Глаза разбегаются: разноцветные коробки, блестящие обёртки, стаканчики с карамелью и шоколадом, и этот дурацкий попкорн — солёный, сладкий, карамельный, сырный. От такого изобилия у неё даже дыхание перехватывает. — Чонгуууук. — тянет она, не отрываясь от витрины. Голос капризный, почти детский она и сама не узнаёт его. — Я хочу сладкие палочки. Она подбегает к нему буквально подпрыгивает на месте, и смотрит снизу вверх. Широко раскрытые глаза, капюшон сполз с макушки. Вся такая взлохмаченная, раскрасневшаяся с холода, с каплей дождя на щеке. Чонгук вздрагивает. Даже не от неожиданности — от того, что она сама. Сама. Просит. Не спорит, не говорит «мне не нужны твои деньги», не сверлит его взглядом, полным подозрения. Просто просит, как просила бы в другой жизни — если бы… Если бы они были другими людьми. Если бы всё между ними было просто. Он не думает об этом. Просто поднимает руку и нежно, почти невесомо, сжимает её щёку большим и указательным пальцами — щипок выходит ласковым, совсем не больно. Кожа холодная, а под ней живой румянец. Он чувствует, как она замирает от его прикосновения. — Бери, — говорит он. Юри улыбается. Выдёргивает щёку из его пальцев, но отходит не сразу: ещё секунду стоит, смотрит на него, будто проверяет, не шутит ли. Потом разворачивается и снова припадает к витрине, водя пальцем по стеклу. — Я ещё хочу сладкий попкорн. — Она почти пританцовывает на месте. — И вот этот красный… в стаканчике, похоже на мармелад. И можно ещё газировку? С вишнёвым вкусом, если есть. Можно? — Можно, можно, — бормочет Чонгук, доставая карту. Он смотрит на то, как она тычет пальцем в разноцветные упаковки, перечисляя свои желания. — Бери всё, если съешь столько. Она начинает набирать медленно, неуверенно — сначала одну палочку, потом вторую. Потом замечает мармелад в форме мишек, и глаза её загораются. Потом карамель в стаканчике, потом шоколадку с орехом, потом ещё одну, потому что «эта вон та, с солёной карамелью, я такую никогда не пробовала». К двум пакетам добавляется третий. Продавщица смотрит на неё с лёгким ужасом или с умилением, непонятно. — Девушка, вы всё это собираетесь съесть? — А что, есть лимит? — парирует Юри, уже не смущаясь. Кассирша пробивает товар и называет сумму. Юри замирает. Челюсть отвисает. Она переводит взгляд на гору сладостей, потом на Чонгука, потом снова на кассу. Пакеты в её руках становятся тяжёлыми, будто держит гантели. — Давай отменим, — шепчет она, наклоняясь к нему. — Это очень-очень дорого. Я не знала, что… — Юри. — Чонгук перебивает её, прикладывая карту к терминалу. Пищит. Оплата прошла. Он забирает пакеты, перехватывает её за плечо и разворачивает в сторону зала. — Идём. Не будем начинать старую песню про деньги. Она идёт. Потому что внутри всё переворачивается от какой-то непонятной смеси стыда и благодарности. Потому что его рука на её плече не даёт возражать. И потому что она вдруг понимает: ей не хочется возражать. Ей хочется просто взять эти пакеты, сесть в мягкое кресло и съесть всё. Хотя бы раз в жизни не думая о том, сколько это стоит и кто за это заплатил. Они вошли в зал, когда на экране уже мелькали кадры рекламы. Свет ещё не погас до конца — мягкий, золотистый полумрак окутывал ряды кресел, делая очертания предметов размытыми. Зал оказался почти пустым — только в дальнем углу кто-то сидел, уткнувшись в телефон, да пара в последнем ряду перешёптывалась, слишком занятая друг другом, чтобы замечать кого-то ещё. Юри выбрала место в центре. Не слишком близко к экрану, не слишком далеко — такое, чтобы видеть всё целиком, не напрягая шею. Она плюхнулась в кресло с такой решительностью, будто собиралась смотреть не кино, а вести переговоры. Пакеты со сладостями полетели на соседние сиденья. Чонгук сел рядом. Слишком близко. Или слишком далеко — она не могла решить. Подлокотник между ними был узким, их локти то и дело сталкивались, и каждый раз она отдёргивала руку, делая вид, что поправляет волосы или чешет нос. — Ну, давай, — сказал он, поворачиваясь к ней. — Показывай, что там. Его голос в полумраке звучал иначе. Ниже. Теплее. Без той колючей нотки, которая обычно проскальзывала, когда он разговаривал с ней. Юри вдруг почувствовала, как по спине пробежали мурашки — и отругала себя за это. «Друзья. Мы просто друзья. Друзья не млеют от голоса друг друга». — Смотри, — сказала она, открывая коробку со сладкими палочками. Они лежали на белой бумажной салфетке, присыпанные сахарной пудрой — ярко-розовые, в молочном шоколаде, с разноцветной посыпкой, которая крошилась при малейшем прикосновении. Юри выбрала самую толстую, ту, что с краю, где шоколада было больше всего, и откусила кончик. Мир перестал существовать, она даже зажмурилась. — Ну? — спросил Чонгук. Она не открыла глаза. Только промычала в ответ что-то нечленораздельное, полное такого блаженства, будто она не палочку съела, а прикоснулась к ангелу. — Это… — выдохнула она, наконец прожевав и облизнув шоколад с уголка губ. — Это что-то невероятное. Ты должен попробовать. Она отломила кусочек — пальцы слушались плохо, потому что она смотрела не на палочку, а на него. Протянула шоколад к его губам, задержавшись на секунду дольше, чем нужно. Он взял губами, и на мгновение они застыли так: её пальцы у его рта, его дыхание на её коже. Оба сделали вид, что не заметили. — Неплохо, — кивнул он, прожевав. — Неплохо? — она вскинула брови, чувствуя, как глупая улыбка сама собой расползается по лицу. — Ты просто не умеешь радоваться мелочам. — Научи меня. Он сказал это так просто, так естественно, что у неё перехватило дыхание. Она не ответила. Только снова откусила от своей палочки — на этот раз уже не делясь, не предлагая. Просто ела, глядя прямо перед собой, на экран, где мелькали кадры. Но краем глаза видела — он смотрит не на экран. Смотрит на неё. На то, как она жуёт. Как слизывает крошки с уголков рта. Как обводит языком шоколадную глазурь на нижней губе. В зале погас свет. На экране разворачивалась какая-то фэнтези-сага — летающие люди, драконы, замки на скалах, но Юри не смотрела. Вернее, смотрела, но не видела. Потому что всё её внимание было приковано к нему, к его руке, лежащей на подлокотнике в каких-то сантиметрах от её локтя. К его профилю, который освещался то синим, то золотым, то багровым — и в этом свете он казался нереальным. В зубах у неё зажата новая палочка. Она грызла её машинально, почти не замечая — ни вкуса, ни текстуры. Всё её существо было там, где его рука почти касалась её руки. Где его колено, случайно или нарочно, прижималось к её колену. Чонгук тоже смотрел на неё. Не на экран. На неё. Как она прикусывает шоколад и на секунду губы её влажно блестят. Как пальцы, перепачканные в шоколаде, рассеянно теребят край упаковки. Друг. Да какой он к чёрту друг, если хочет съесть её вместо этой чёртовой палочки. — Я тоже хочу попробовать, — сказал он. Юри обернулась. Палочка торчала изо рта, щёки набиты, она походила на хомяка, который дорвался до припасов и ни за что не отдаст добычу. Она не сразу поняла, о чём он. А когда поняла — закатила глаза. — Ты не дала мне с карамелью, — пояснил он спокойно. — Я дала тебе кусочек, — возразила она, но голос получился не возмущённым, а скорее удивлённым. — Мало. Она фыркнула и потянулась к коробке за новой палочкой, но Чонгук опередил. Он наклонился медленно. Очень медленно — так, что она могла бы отодвинуться, если бы захотела. Могла бы отвернуться, толкнуть его в плечо, сказать что-нибудь едкое. Но не сделала ничего. Просто замерла, глядя, как он приближается. Он взял палочку губами — с другого конца. Их рты разделяло пару сантиметров шоколада, не больше. Откусил маленький кусочек. Хрустнул. Прожевал. Откусил ещё. Палочка становилась короче, и его лицо — ближе. Она чувствовала его дыхание теперь. Юри перестала жевать. Да что там жевать, перестала дышать, кажется. Просто сидела, глядя, как он приближается. Как глаза его в полумраке становятся почти чёрными — глубокими, бездонными, такими, что можно утонуть. Как мышцы на скулах напрягаются, когда он откусывает снова — почти у самых её губ. Осталось миллиметра три. Два. Один. — Чонгук, — шепнула она. Палочка выскользнула из её рта. Упала на колени — беззвучно, никем не замеченная. Чонгук не обратил внимания. Он остановился в миллиметре от её губ. Не коснулся — просто замер, чувствуя её дыхание на своей коже. Своё — на её. Глаза в глаза. И это молчание длилось вечность. — Что ты делаешь? — выдохнула она. И сама не узнала свой голос — низкий, охрипший, чужой. — Хочу попробовать кое-что другое, — ответил он. Юри не спросила — что. И так знала. Знала, потому что хотела того же. Хотела с той самой секунды, как он взял палочку с другого конца. Чонгук коснулся губами её верхней губы там, где осталась шоколадная крошка. Шоколад растаял от тепла их дыхания и он просто провёл языком по самой кромке, пробуя её на вкус. Сладкую. Теплую. Невыносимо желанную. Чонгук наконец отстранился и сразу сел ровно, глядя на экран, где дракон как раз сражался с рыцарем. — Вкусно, — сказал он, как ни в чём не бывало. Она сидела не двигаясь. Казалось, в зале стало жарко. — Ненормальный. Юри отворачивается к экрану. Берёт газировку, делает глоток — слишком большой, горло перехватывает, и она давится, кашляет, прижимая кулак к губам, чтобы было не так громко. Фильм продолжается, приближаясь к концу, на экране рыцарь в доспехах целует свою принцессу на фоне заката, и музыка играет что-то тягучее, красивое. Внутри у Юри будто лампочка перегорела или наоборот, зажглась, только слишком ярко, слишком жарко, и теперь ничего не видно, кроме него. Она медленно подносит к губам новую палочку. Не откусывает — просто держит, чувствует, как шоколад начинает таять от тепла её пальцев, как посыпка крошится и падает на джинсы. Облизывает кончик языком не торопясь, чувствуя, как глазурь становится скользкой и блестящей. Смотрит на него — на то, как его взгляд приклеился к её губам, как дёрнулся кадык, когда она провела языком по шоколаду, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в подлокотник. Палочка дрожит в её пальцах — или это у неё руки трясутся, она не знает, да и неважно. Чонгук наклоняется медленно. Он понял намёк, понял всё — и то, что она делает это нарочно, и то, что она хочет, чтобы он сорвался, и то, что она боится этого больше, чем чего-либо. Он берёт палочку губами — с другого конца, но не откусывает. Просто забирает и роняет, прижимается ртом к её губам, смыкая их. И вот уже ничего не осталось — ни палочки, ни преграды, только его губы на её губах, влажные, горячие, чуть шершавые от сахарной посыпки. Он целует её — жёстко, жадно, почти грубо. Сладости падают на пол с её колен, но уже неважно. Юри отвечает. Ей плевать, что они друзья, что обещали не переходить черту, что это неправильно, глупо, по-детски — всё это было в другой жизни, в другой вселенной, где они не сидели в пустом зале, прижимаясь друг к другу в темноте. В голове пусто — ни одной мысли, только он, только его губы, его язык, который скользит по её языку, сплетается с ним, дразнит, отступает и снова нападает, и его руки, которые уже сжимают её талию, притягивают ближе, ближе, разрывая последние сантиметры, которые она так долго держала между ними. Подлокотник кресла врезается в бок — больно, остро, но она не чувствует ничего, кроме него. Чонгук перехватывает её за бёдра одной рукой, второй, сильными пальцами, вдавливая в кожу через джинсы, приподнимает и усаживает к себе на колени в одно движение, властно, привычно, будто делал это тысячу раз, будто она всегда сидела здесь, будто не было ни ссор, ни обид, ни долгих недель, когда они врали себе, что могут быть просто друзьями. Юри не сопротивляется — даже не думает об этом, только вцепляется пальцами в его волосы, дёргает, запутывается в них, притягивая ещё ближе, вжимаясь в него всем телом. Он стонет ей в рот — низко, хрипло… Боже как же он стонет. Его руки скользят под её куртку, под свитер, под майку, нащупывают голую кожу на пояснице покрытую мурашками от его прикосновения. Она вздрагивает, выгибается дугой, прижимаясь к нему ещё теснее — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам, — и через ткань джинсов она чувствует его. Это должно было её напугать, остановить, напомнить, кто он и кто она, но она не думает. Вообще не думает. — Юри, — выдыхает он, отрываясь от её губ на секунду, и в голосе его хрип, с которым он не может справиться, и она слышит там всё — и желание, и страх, и усталость от этой бесконечной борьбы, в которой они оба проигрывают. — Не останавливайся, — шепчет она. Потому что если он остановится — придётся думать. А думать она не хочет. Хочет только чувствовать — его губы, его руки, его дыхание на своей шее, когда он опускается ниже, целует ключицу, втягивает кожу, оставляя след. Чонгук тяжело дышит, пытается взять себя в руки и не может. Юри сама находит его губы — больше не ждёт, не просит, не даёт ему времени опомниться. Целует грубо, по-своему, вкладывая в этот поцелуй всю злость, которую копила неделями, и всю нежность, в которой боялась признаться даже себе. Прикусывает его нижнюю губу, тянет зубами, задерживая, отпускает не сразу. Он стонет от такой грубости, ей нравится этот звук, нравится, что она может заставить его стонать, что он не сдерживается при ней. Его руки уже не гладят — они сжимают, тискают, мнут её тело, спускаются к ягодицам, приподнимают. Юри забыла, где они. Забыла, что есть экран, что на нём что-то происходит — может, взрывы, может, титры, может, уже чёрный фон. Забыла, что скоро зажгут свет и кто-то войдёт убирать зал. Есть только он — его запах, горьковатый, терпкий, от которого кружится голова, его руки, которые держат её так, будто она единственное, что удерживает его на земле, и его член, упирающийся в неё через слои ткани. — Хочу тебя, — шепчет он ей в шею, целует ключицу. — Я тоже, — отвечает она, и это правда — самая страшная, самая неправильная правда в её жизни, которую она никогда не произнесла бы вслух. Он замирает на секунду и вспоминает тот раз — в особняке, на кухне, когда она оттолкнула его и убежала. Или тот в его комнате, когда она лежала рядом в его футболке и они договаривались быть друзьями. Она видит это в его глазах — сомнение, страх, что она снова отстранится, снова скажет «нет», снова оставит его одного с этим желанием, которое он не может утолить. — Чонгук, — её голос дрожит, и она ненавидит себя за эту дрожь, но ничего не может с собой сделать. — Что? — спрашивает он, и в его голосе — ожидание, почти мольба. — Ненавижу тебя. Он усмехается и снова целует. На экране уже финальные титры — белые буквы ползут вверх по чёрному фону, музыка стихает, делается тише. В зале зажигается свет сначала тусклый, лампы разгораются постепенно, будто нехотя, потом яркий, резкий, бьющий по глазам после полумрака. Чонгук отстраняется первым очень медленно, нехотя, так, будто отрывает себя от неё силой, будто каждое движение причиняет боль. Убирает руки из-под её одежды и поправляет её майку — бесполезный жест, она и так на месте. Юри сидит на его коленях, не двигаясь. Смотрит на него — на мокрые губы, на взлохмаченные волосы. И не узнаёт себя: снова, опять, в который раз. Поддалась, проиграла, повелась на него, и теперь перешла даже собственные границы. Она не знает, как смотреть ему в глаза после этого. — Нам, наверное, пора, — говорит он наконец. — Наверное. Она слезает с его колен, но ноги не слушаются, подкашиваются, дрожат, и она хватается за спинку кресла, чтобы не упасть. Поднимается, поправляет одежду дрожащими руками — куртку, свитер, волосы, которые растрепались, пока он запускал в них пальцы. Чонгук встаёт следом, забирает пакеты с попкорном, который уже давно размяк, с газировкой, в которой не осталось пузырьков, с мармеладом, который она так и не попробовала. Собирает всё молча, не глядя на неё или делая вид, что не глядит. Они выходят из зала. Юри обгоняет — идёт быстро, почти бежит, чувствуя, как стыд накрывает с головой, как горит лицо, как немеют губы, которые он целовал. Она не оборачивается. Боится, что если посмотрит на него, то либо бросится на шею, либо ударит, и сама не знает, чего хочет больше. В кармане её куртки лежит брелок с котёнком, Юри сжимает его в кулаке, чувствуя пластиковые уши, впивающиеся в ладонь, и думает: что же теперь будет. И как смотреть ему в глаза завтра. И стоит ли вообще смотреть. В машине тишина. Такая плотная, что можно резать ножом. Чонгук заводит двигатель, но не трогается с места — сидит, вцепившись в руль, смотрит в лобовое стекло, за которым медленно загораются вечерние огни. Юри сжимает пакет со сладостями на коленях — уже ненужный, почти забытый. Оба молчат, и это молчание тяжелее любого крика. — Я… — начинает он. — Я… — начинает она одновременно. Оборачиваются друг к другу. В машине темно, только свет от фонарей падает на их лица жёлтыми, серыми оттенками. — Чонгук, — говорит Юри, не отводя взгляда. — Мы друзья. — Друзья не целуются так, Юри. — Он сжимает руль до скрипа. — Не ласкают друг друга и, чёрт возьми, не хотят секса. Юри вспыхивает. Слово «секс» из его уст бьёт наотмашь, звучит грубо, по-взрослому, не оставляя места для детских игр в «мы просто друзья». Она отворачивается к окну, смотрит на своё отражение в стекле — растрёпанная, с припухшими губами, зацелованная им полностью. — Тебе только секс и нужен, — выдавливает она. — Тобой движет желание меня трахнуть. Или ты… любишь меня? Она поднимает на него глаза. Сама не знает, какого ответа ждёт. Боится, что скажет «да» и одновременно боится услышать «нет». Он молчит. Смотрит на неё — долго, тяжело, будто ищет слова в тёмных углах своего сознания. — Я не знаю, что чувствую, — говорит он наконец. — Я знаю, что хочу тебя, не отрицаю. Сказать честно? — он делает паузу, сглатывает. — Я сам не понимаю, почему именно ты. Ком подкатывает к горлу, но она не плачет. Только сжимает кулачки крепче, пытаясь держаться. — Не знаю, почему хочу тебя сильнее, чем любую горячую модель из клуба, даже когда ты в своих чёртовых широченных штанах. — Он горько усмехается. — Даже когда ты в кепке и грязных кедах. Даже когда орёшь на меня. Особенно когда орёшь. Юри сглатывает. В горле колючий ком, который она никак не может проглотить. — Я хочу по любви, — говорит она тихо. Почти шёпотом, будто признаётся в чём-то постыдном. — Я хочу нормально. Хочу… как в фильмах. И ты знаешь, — она поднимает на него глаза, и в них слёзы, которым Юри не даёт пролиться, — знаешь ведь, что я чувствую к тебе. Что ты нравишься мне. Даже когда ты мудак. Даже когда обижаешь. Она не говорит «люблю», но он слышит. Читает между строк, между пауз, между дрожащих гласных. — Но мы разные, Чонгук. — Она вытирает глаза рукавом. — Мы сделаем больно друг другу. Ты не умеешь иначе, и я не умею. Мы поломаем всё. Чонгук поворачивается к ней, кладёт руку на спинку её сиденья. Близко. Так близко, что она чувствует его дыхание. — Юри, — говорит он. — Давай просто попробуем. Просто разберёмся. — Что попробуем? — она смотрит на него, не моргая. — Переспать, чтобы ты закрыл свой гештальт? Чтобы пропал интерес? — Нет, блять, причём здесь переспать? — он почти кричит, но сразу сбавляет тон — замечает, как она вздрагивает. — Я про быть… вместе. Сука, я как чёртов школьник. — Он трёт лицо ладонью, не глядя на неё. — Просто попробуем. Просто парой… Мы же пробовали уже. — Тогда у тебя была другая мотивация, — жёстко отрезает Юри. — Не начинай, я тебе сейчас встречаться предложил вообще-то! — его голос срывается на крик. — Тебе! А не любой другой! — Ах спасибо, господин! Великая честь! — Юри складывает руки на груди, вся в своей защитной броне, которую он так ненавидит и так любит. — Оплачивать надо? — Закрой рот. — Не закрою! Он не даёт ей договорить. Хватает за затылок, притягивает к себе и целует — жёстко, жадно, без нежности, наказывая за каждое сказанное слово. Юри сопротивляется — секунду, две, а потом сдаётся. Потому что тоже хочет. Потому что устала. Потому что глупо врать себе, когда всё внутри кричит «его, только его». Она вцепляется в его рубашку, притягивает ближе, открывается и целует в ответ. Так же жадно, так же отчаянно. Они не целуются — они сражаются. Языками, губами, дыханием — кто кого перекричит, кто кого переупрямит. Он сжимает её бедро, она запускает пальцы в его волосы, тянет, прикусывает нижнюю губу — и он стонет, прижимается лбом к её лбу, тяжело дыша. — Дура, — выдыхает он. — Как ты не понимаешь… Юри молчит. — Не могу, Чонгук… — шепчет она. — Не могу поверить тебе. Она откидывается на сиденье, смотрит в потолок машины. Дышит. Считает про себя — раз, два, три. Потом поворачивает голову и смотрит на него. — Если мы попробуем, — говорит она медленно, будто пробуя слова на вкус. — Не могу… не после всего. Не верю, ни одному слову. — Я хочу, Юри, — отвечает он не раздумывая. А потом, помедлив: — Почему нет? Всё же нормально. Отвечаешь и ласкаешься. Я извинился и… — Ты хочешь? — перебивает она, и голос её становится громче, в нём прорезается та самая колючая нотка, которую он боится и обожает одновременно. — А меня спросить? Я ласкаюсь, потому что… дура. Юри не договаривает. Она хотела сказать — «потому что люблю». Сердце его пропускает удар, но он молчит, не давит, ждёт. Она сглатывает, проводит дрожащей рукой по лицу. — Ты не понимаешь, что сделал. Я целýю — и каждый вздох вспоминаю грязь из твоего рта в мою сторону. Каждое прикосновение твоих рук напоминает мне, как ты смотрел, когда меня обвиняли. Как спорил. Как позволил им выгнать меня, как будто я мусор, который надоел и всё, что было после. — Голос её срывается, становится тоньше, будто у ребёнка, который плачет, но не хочет, чтобы это видели. — Я не могу так, Чонгук. Не могу. Он кипит. Внутри него всё закипает — не от злости на неё, нет, от бессилия, от того, что он не знает, как это исправить, как заставить её забыть, как стереть из её памяти каждое своё мерзкое слово, каждый трусливый поступок. Но вместо этого из его рта вылетает совсем другое — грубое, злое, бессильное. — Блять, Юри. — Он ударяет ладонью по рулю, и она вздрагивает, но не отворачивается. — Что мне сделать? На колени встать? При всех извиниться? Ты хочешь, чтобы я умолял? — Я хочу, чтобы ты понял, — говорит она, и в её голосе слёзы, которые она больше не сдерживает, текут по щекам, падают на свитер, на пакет со сладостями, который она так и не выпустила из рук. — Я не игрушка, которую можно бросить, а потом поднять и отряхнуть. Я человек. У меня есть сердце. И ты его разбил. Не один раз. И каждый раз, когда я думала, что ты хороший, ты находил способ сделать мне больно снова. Он молчит. Смотрит, как она плачет так тихо, беззвучно, только плечи вздрагивают, и чувствует, как внутри него что-то ломается. Не в первый раз. Не в последний. Но сейчас — особенно остро, особенно больно, потому что не понимает: она действительно плачет из-за него? Из-за его слов, которые он кидал даже не думая? — Я не умею по-другому, — говорит он наконец. Голос севший, хриплый, но в нём нет ни капли оправдания: глухая, злая усталость. — Меня не учили. И я не собираюсь сейчас растекаться. Я просто говорю: давай попробуем. Что мы теряем? Юри смотрит на него. Ждала чего-то другого. Слова «люблю» — которого он никогда не произносил. Ни тогда, когда играл её возлюбленного. Ни в моменты, когда целовал так, что у неё подкашивались колени. Ни разу. Даже когда шептал «солнышко» и сжимал в объятиях. Даже когда скулил у неё на коленях, связанный её же бельём. Ни разу. И сейчас не скажет. — Ты ничего не теряешь, — говорит она. Голос дрожит, но она держится. — А я теряю себя. Каждый раз, когда соглашаюсь. Каждый раз, когда позволяю тебе подойти ближе, чем нужно. — Опять ты за своё, — он резко выдыхает, откидывается на сиденье, трёт лицо ладонями. — Что ты вечно вспоминаешь это? Мы же, блять, уже прошли это. Я извинился. Я признал, что был мудаком. Я вернул тебя в дом, когда мог забить. В чём дело? — А в том, что мне больно! — выкрикивает она, и голос её срывается, разлетается по салону. — Ты думаешь, если ты извинился, то всё забылось?! Я помню каждое твоё слово, Чонгук. Каждое. Это не проходит по щелчку пальцев, понимаешь? — Так что мне сделать? — он поворачивается к ней, и в глазах его — бешенство и бессилие, перемешанные в равных пропорциях. Снова тот же вопрос, который не получит ответа. — Я хочу, чтобы ты понял, — она хватается за дверную ручку, дёргает, собираясь выйти, потому что больше не может сидеть рядом, дышать одним воздухом, чувствовать его запах и помнить, как больно было тогда. — Чтобы ты хоть раз представил, каково это — быть на моём месте. Но ты не можешь. Ты никогда не был на чьём-то месте, кроме своего. Она открывает дверь, и холодный ночной воздух врывается в салон, режет лёгкие, но она не чувствует. Он хватает её за руку — резко, грубо, впиваясь пальцами в запястье, сжимая так, что кости хрустят. — Не уходи, — говорит он. Не просит. Не умоляет. Приказывает. Но в голосе его — что-то ещё, то, чего она не слышала никогда. Страх. Она замирает. Смотрит на его пальцы, обхватившие её руку, на то, как он дрожит — весь, с головы до ног, будто стоит на морозе в одной рубашке. — Не уходи, — повторяет он тише. И отпускает. Пальцы разжимаются, и она чувствует, как кровь приливает к онемевшей коже. Он не держит её. Не запирает. Просто смотрит и ждёт. Юри смотрит на дверь. На улицу, где темно и холодно, где можно выйти, хлопнуть дверью, уйти в ночь и не оглядываться. Потом смотрит на него, на его лицо, искажённое то ли гневом, то ли отчаянием, на его руки, сжатые в кулаки на руле, на то, как он дышит. Она закрывает дверь. Не говорит ничего. Просто садится ровно, прижимается спиной к сиденью, смотрит прямо перед собой. Чонгук ничего не говорит, только протягивает руку не глядя и находит её пальцы, сжатые на колене, и накрывает своей ладонью. Юри не выдёргивает, но не смотрит на него. Только сжимает пальцы в ответ едва ощутимо, но Чонгук чувствует. Всю дорогу до особняка они молчат. Он ведёт не торопясь, держит её руку в своей, гладит большим пальцем костяшки. Она смотрит в окно, на мелькающие огни, на отражение его профиля в стекле. Не знает, что будет завтра. Не знает, сможет ли доверять ему когда-нибудь. Но сейчас, в этой тишине, с его рукой, сжимающей её ладонь, она ничего не чувствует, абсолютно ничего. Машина тормозит у ворот. Чонгук выключает двигатель, и они сидят так ещё минуту — не двигаясь, не отпуская друг друга. Потом он убирает руку первым. Молча выходит, обходит машину, открывает ей дверь. Юри вылезает, не глядя на него и сразу идёт к крыльцу, даже бежит, лишь бы не услышать его голос сегодня. Хватит с неё. Спасибо за прогулку.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!