Часть 21. Солнышко

***

После того вечера в кино Юри вернулась в свою комнату сама не своя — она сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене, пока Лина, встревоженная её молчанием, не вытянула из неё всё: и про поцелуи в темноте кинозала, и про разговор в машине, и про то, как он держал её за руку всю дорогу домой, не отпуская ни на секунду. Юри металась между «да» и «нет» с такой силой, будто от этого выбора зависела вся её жизнь и, наверное, так оно и было, потому что согласиться означало рискнуть снова, а отказаться — навсегда закрыть дверь перед чем-то, что могло бы стать настоящим. Она почти не спала в ту ночь, перебирала в голове каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд, и чем дольше думала, тем больше запутывалась в собственных чувствах, не в силах отличить страх от недоверия, а обиду — от любви, которая, как назло, никуда не делась, несмотря на все его ошибки и всю причинённую боль. На следующее утро она проснулась с твёрдым решением: не спешить, не бросаться в омут с головой, не поддаваться на его напор, каким бы сладким он ни был. Лина, выслушав её после того, как они на кухне перемыли всю посуду и перетёрли каждую тарелку до скрипа, одобрительно кивнула и сказала, что это единственный правильный путь — пусть Чонгук докажет, пусть побегает, пусть покажет, что его намерения серьёзны, а не сиюминутны. «Если ты ему действительно нужна, — повторила она свои же слова, — он не остановится. А если остановится — значит, и терять нечего». Юри слушала, кивала, соглашалась, а внутри у неё всё равно колотилось где-то под рёбрами это тревожное, липкое ожидание — что он сделает дальше? Как поведёт себя? Сдастся после первого отказа или проявит настойчивость, о которой говорила Лина? Чонгук, как выяснилось, сдаваться не собирался вовсе. И это удивляло. Целую неделю он преследовал её по всему особняку с упорством, которого Юри в нём раньше не замечала. Он ловил её в коридорах по утрам, когда она несла завтрак Ёнсу, поджидал на лестнице, когда она возвращалась с кухни, и однажды даже зашёл в прачечную, где она разбирала бельё с Линой, под аккомпанемент восторженного визга подруги, которую пришлось выгонять вон, чтобы просто остаться с ним наедине. Он купил ей те самые кроссовки — белые, с красной полосой, о которых они как-то обмолвились в разговоре, и оставил на кровати в её комнате вместе с запиской, где было написано просто: «Примерь». Юри примеряла, крутилась перед зеркалом, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и совсем не вовремя, и ненавидела себя за эту слабость. Он задаривал её цветами — каждый день на тумбочке у двери комнаты служанок появлялся новый букет, сначала розы, потом пионы, потом какие-то нежные, почти прозрачные гортензии, от которых у Лины округлялись глаза и она шёпотом умоляла: «Ну скажи ему уже что-нибудь, он же с ума сойдёт». Но Юри ждала не цветов и не кроссовок. Ей не нужны были его материальные жесты — она всю неделю ждала одного, одного-единственного слова, которое он так и не произносил. «Люблю», «нравишься», даже просто «ты мне дорога» — хоть что-то, что не сводилось бы к его вечному «хочу», которое пугало её своей холодной, почти животной прямотой. Она ловила себя на мысли, что готова простить ему все прошлые обиды, если он просто скажет эти слова, посмотрит в глаза и скажет, без своих обычных ухмылок, без снисходительного тона, без этой проклятой уверенности, что весь мир лежит у его ног. Но Чонгук молчал. Он целовал её при каждой встрече: в губы, жадно, почти грубо, будто боялся, что она исчезнет, если он промедлит хоть секунду, и она позволяла эти поцелуи, даже отвечала на них, потому что внутри неё жила та же самая жажда, которую она пыталась заглушить доводами разума. Но он ни разу не сказал ничего, что выходило бы за рамки его привычно-противного «хочу тебя», «ты моя», «не хочу отпускать» — и это било по ней сильнее любого оскорбления. Она позволяла ему немного близости, и её собственное тело предавало её с каждым разом всё откровеннее: она таяла в его объятиях, зарывалась пальцами в его волосы, когда он целовал её шею, готова была отдать ему всё, если он просто скажет искренне. Но Чонгук не говорил — может, потому что не умел, может, потому что боялся, а может, потому что внутри него самого не было этих слов, была только пустота и привычка брать, не отдавая ничего взамен. Он ненавидел себя за эту слабость — за то, что бегает за ней, как мальчишка, за то, что готов целовать землю, по которой она ходит, за то, что его трясёт от одной мысли, что она сейчас у Сокджина, смеётся с ним, улыбается ему, а при нём — при нём она всегда напряжена, всегда начеку, всегда готова ударить или убежать. Каждый раз, когда она заходила в комнату брата, Чонгука разрывало на куски: ревность — гадское чувство, поднималась откуда-то из глубины, застилая глаза красной пеленой, и он не мог ни работать, ни думать, ни есть, только ходить по комнате из угла в угол, прислушиваясь к голосам за стеной, и ненавидеть себя за эту унизительную, разъедающую изнутри слабость. Не для Чон Чонгука создана любовь. Не для Чон Чонгука создана нежность. Не для Чон Чонгука созданы отношения.

***

Сегодня Чонгук был на выходном — редкий день, когда можно было не мчаться на объекты, не подписывать бесконечные документы и не выслушивать отцовские нотации, приправленные ядом и холодом. На часах только восемь утра, а он уже сидел на ковре посреди спальни, качая пресс, и его торс, покрытый капельками пота, блестел в мягком утреннем свете, пробивавшемся сквозь неплотно зашторенные окна. Дыхание слегка сбилось, но тело работало в привычном, отлаженном ритме, и он почти медитировал под счёт про себя, когда в дверь внезапно постучали: три коротких, уверенных удара, от которых сердце почему-то ёкнуло и пустилось вскачь. Он подорвался с пола, схватил с кресла первое попавшееся полотенце и накинул на плечи, машинально провёл ладонью по влажным волосам, приглаживая их, и пошёл открывать. Улыбка сама собой поползла на лицо ещё до того, как он коснулся ручки, потому что он ждал, надеялся, почти молился увидеть за дверью Юри, её настороженный взгляд и непослушные пряди, которые она вечно поправляет, когда нервничает. Но когда дверь распахнулась, улыбка застыла, а потом и вовсе сползла с его лица, сменившись ледяным шоком. — Привет, — Хесу сделала шаг в комнату и тут же, не спрашивая разрешения, закрыла за собой дверь, щёлкнув замком с такой естественностью, будто имела на это полное право. Чонгука прошиб холодный пот — не тот, что от тренировки, а тот, липкий и противный, который выступает, когда мозг отказывается принимать реальность и лихорадочно ищет выход из внезапно захлопнувшейся ловушки. Он оторопел настолько, что на несколько секунд потерял дар речи, просто стоял и смотрел на неё, не в силах поверить, что она здесь, в его комнате, в восемь утра, когда в доме уже начали просыпаться слуги и кто угодно мог увидеть или услышать что-то лишнее. — Хесу… — наконец выдавил он, с ноткой паники, которую он отчаянно пытался скрыть. — Ты что, блять, здесь делаешь? Хесу будто не слышала или делала вид, что не слышит, что в её исполнении было почти одно и то же. Она наступала на него плавно, кошачьей походкой, и в следующее мгновение её ладони уже касались его мокрой груди, скользили по разгорячённой коже, и она смотрела на него снизу вверх с таким откровенным, почти голодным желанием, что у Чонгука внутри всё перевернулось. Но не от влечения, а от ужаса перед тем, что может произойти, если кто-то войдёт или если он не сможет остановить эту безумную девчонку вовремя. Она выглядела как хищница, загнавшая добычу — чертовски возбуждающий, горячий мужчина, которого она сейчас сожрёт целиком, не оставив ни косточки. Чонгук перехватил её руки очень резко, может быть, даже грубо, сжимая тонкие запястья так, что она поморщилась, но не отступила, продолжая смотреть на него с вызовом и обидой одновременно. — Почему ты игноришь? — спросила она капризно, почти по-детски. — Почему не приезжаешь? Я скучаю, я хочу тебя… Она толкнула его к кровати, и Чонгук почувствовал, как край матраса упёрся ему в колени, не оставляя пространства для отступления. — Ты чокнутая? — прошипел он, пытаясь отстраниться, но Хесу уже карабкалась на него, обнажая стройные ноги под длинной юбкой, и он понял, что ещё секунда и она окажется сверху, и тогда остановить её будет в десять раз сложнее. — Пришла средь бела дня, в мой дом, ты вообще понимаешь, что… — Я не чокнутая, — перебила она, уверенно устраиваясь у него на коленях, и её пальцы уже тянулись к его лицу, гладили щёки, спускались к шее. — Мы же здесь одни, Чонгук. Никого нет… Никто не узнает. — А где Тэхён? — спросил Чонгук, отворачиваясь от её поцелуев, но она была настырной, и её губы всё равно находили его кожу: шею, ключицу, уголок губ, куда только могли дотянуться. — Я не знаю, — выдохнула Хесу, не прекращая своих попыток, она испытывала раздражение оттого, что он отвлекает её вопросами. — Его уже две недели нет. Он сказал, что с отцом в командировке, но он даже не звонит, представляешь? Две недели. Словно холодный душ, это осознание обрушилось на Чонгука и отрезвило лучше любых слов: он увлёкся Юри настолько, что забыл о друге, о его долгом отсутствии, о том, что Тэхён не выходил на связь, не отвечал в общем чате и вообще вёл себя так, будто исчез из их жизни, и он, Чонгук, лучший друг, даже не заметил этого вовремя. Что-то кольнуло где-то под рёбрами, но отступать перед этим чувством сейчас было некогда — нужно было справиться с более насущной, более сильной угрозой, которая сидела на нём и пыталась снять с него шорты. — Так, Хесу… — Чонгук взял её за талию, на этот раз жёстче, решительнее, и приподнял, заставляя слезть. — Слезай. Немедленно. — Нет, — упрямо мотнула головой она, вцепляясь в него руками, будто боялась, что он вытолкнет её вон. — Возьми меня… Пожалуйста, Чонгук, я так соскучилась, я не могу больше без тебя… — Хесу, нас услышат, блять, — прошипел он, с трудом снимая её с себя и пытаясь отцепить её пальцы, впившиеся в его плечи, как когти. — Я сказал: хватит. Прекрати. Он уже почти справился с ней, почти отодвинул на безопасное расстояние, когда в дверь снова постучали — тихо, неуверенно, совсем не так, как в первый раз, но от этого удара сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Чонгук замер. Внутри него всё оборвалось и в то же время взвилось до предела, до звона в ушах, до того состояния, когда время замедляется и каждое движение становится чётким, почти покадровым. Он посмотрел на Хесу, на её расширенные глаза, на приоткрытый рот и понял, что если кто-то войдёт сейчас, это будет катастрофа. Не скандал — катастрофа. Схватив девушку за руку, он молча, не давая ей времени опомниться, потащил её к шкафу, распахнул дверцу и буквально втолкнул внутрь, среди рубашек и пиджаков, пахнущих его парфюмом. — Сиди внутри, молча, — прошептал он, наклоняясь к самому её лицу. — Один звук — и ты меня больше никогда не увидишь. Поняла меня? Хесу закивала быстро и испуганно, прижимая ладонь ко рту, и Чонгук, не тратя больше ни секунды, захлопнул дверцу, поправил полотенце на плечах, провёл рукой по волосам, пытаясь привести себя в порядок, и пошёл открывать, чувствуя, как каждый шаг даётся ему с невероятным трудом, как ноги подкашиваются от напряжения. Он открыл дверь и едва не задохнулся от облегчения и нового приступа паники одновременно. Перед ним стояла Юри — в той самой новой кофточке, которую он заметил ещё вчера, в мягких, струящихся брюках, с распущенными волосами, которые падали на плечи лёгкими волнами, и взглядом слегка смущённым, почти виноватым, будто она боялась, что он откажет ей или хуже того, высмеет её за этот спонтанный, ничем не обусловленный визит. Она была прекрасна — такой он хотел её видеть каждый день, без этой глупой кепки и широченный штанов. — Привет, Чонгук… — тихо сказала Юри, делая шаг внутрь. Он был переполнен радостью — она пришла сама, без его уговоров, без его преследований, без его вечных «хочу» и «давай ко мне». Но страх всё испортить, всё разрушить одним неверным движением, одним лишним звуком из шкафа сжимал грудь ледяными тисками, и он стоял, не зная, куда деть руки, как себя вести, о чём говорить, боясь, что любое его слово сейчас будет звучать фальшиво, потому что часть его сознания всё ещё была там — за дверцей шкафа, где пряталась Хесу, затаив дыхание и наверняка проклиная его мысленно. — Привет, солнышко… — ответил он, стараясь улыбнуться как можно естественнее, хотя внутри у него всё дрожало от напряжения. — Что-то случилось? Юри закусила губу. Она сделала шаг к нему, ещё один, встала на цыпочки, и прежде чем Чонгук успел сообразить, что происходит, она сама поцеловала его — сама, первая, без его инициативы, без его напора, просто прижалась губами к его губам в лёгком, почти невесомом поцелуе, от которого у него снесло крышу окончательно, бесповоротно. Внутри него всё взорвалось: радость, облегчение, желание, надежда — и он подхватил её в объятия, прижимая к себе. Он хотел целовать её, целовать бесконечно, забыв обо всём — о шкафе, о Хесу, о том, что за дверцей сидит живой свидетель, способный разрушить всё одним неосторожным движением. Но разум, проклятый, трезвый разум, всё же взял верх: он разорвал поцелуй первым, тяжело дыша, уткнувшись лбом в её лоб, и почувствовал, как её пальцы сжимают край его полотенца, как она вся дрожит от напряжения и от того, что наконец решилась. — Чонгук, я… — начала Юри, и её голос прервался, не договорив, потому что слова давались ей так же тяжело, как и ему. — Это «да»? — спросил он, заглядывая ей в глаза, пытаясь прочитать ответ раньше, чем она его произнесёт. — Попробуем… — прошептала она. Чонгук закрыл глаза на секунду, вдыхая её запах, чувствуя тепло её тела, и понял, что сейчас, именно сейчас, ему нужно сделать самое трудное: отпустить её, сказать, что они поговорят позже, что ему нужно переодеться, что-нибудь придумать, лишь бы она ушла, пока Хесу не выдала себя, пока всё это не рассыпалось в прах из-за его собственной глупости и неосторожности. Он хотел кричать от этой несправедливости — она наконец пришла, наконец сказала «да», а он вынужден думать о том, как быстрее закончить разговор, как увести её, не вызвав подозрений, как выпроводить, чтобы вернуться к шкафу и решать эту чудовищную, абсурдную проблему, которую сам же и создал. Чонгук лихорадочно, но стараясь не выдать своего волнения, проводил ладонью по её спине и заговорил, чувствуя, как каждое слово даётся ему с невероятным трудом. — Солнышко, я… я… только что с пробежки, — начал он, изображая усталость от тренировки. — Успел только ветровку снять и… сразу отец позвонил, какая-то авария на объекте. Юри слушала внимательно — может быть, даже слишком внимательно, вглядываясь в его лицо, в этот странный, мечущийся взгляд, который никак не мог остановиться на чём-то одном, и Чонгук чувствовал, как под этим взглядом его ложь становится тяжелее. — И надо срочно ехать, — добавил он, сжимая её пальцы в своих, надеясь, что это прикосновение убедит её больше. Чонгук снова поцеловал её — на этот раз быстрее. — Я вернусь и сразу зайду к тебе, — сказал он, глядя ей в глаза и стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо и уверенно, без той предательской дрожи, которая рвалась наружу. — Ладно? — Хорошо… — тихо ответила Юри, похоже, она ожидала другого разговора, более долгого, более серьёзного, а не этих торопливых, скомканных объяснений в дверях. Они поцеловались ещё пару раз — смазанно, почти по-детски, касаясь губами губ в странном, прерывистом ритме, который не давал ни насладиться моментом, ни закончить его вовремя. А потом Юри развернулась и ушла, бросив на него на прощание короткий, чуть тревожный взгляд, и Чонгук, закрыв за ней дверь, прислонился к косяку спиной и выдохнул. Он провёл дрожащей рукой по лицу и понял, что самая страшная часть этого утра только начинается: дверца шкафа, за которой ждала Хесу, всё ещё была закрыта, и внутри неё тикала бомба замедленного действия, готовая взорваться в любую секунду. Ну конечно… — Солнышко?! — Хесу вылетает из шкафа, едва дверь за Юри захлопывается, и её голос срывается на визг, в котором обида и злость сплелись воедино. — Солнышко?! Ты серьёзно?! — Закрой рот и уходи, — цедит Чонгук, даже не поворачиваясь к ней, стоя спиной и чувствуя, как закипает внутри — не от стыда, нет, а от тупого, беспомощного бешенства, потому что эта девчонка сейчас здесь, в его комнате, рушит тот хрупкий, почти невесомый мир, который он только начал выстраивать с Юри. — Ты пропал из-за этой служанки? — Хесу не унимается, её голос становится выше, истеричнее, и каждое слово бьёт по ушам. — Спишь с прислугой? Чонгук, ты с ума сошёл? — Хесу, — он медленно поворачивается к ней. — Понизь тон. Чонгук отрывается от двери, проходит к креслу и натягивает футболку через голову — движения резкие, раздражённые, в них читается желание поскорее закончить этот разговор, вытолкнуть её за дверь, стереть само воспоминание об этом утре, будто его и не было вовсе. Хесу смотрит на него и чувствует, как внутри неё всё закипает до предела, до точки кипения, когда ещё чуть-чуть — и она взорвётся, разлетевшись на мелкие осколки злости и унижения. — Не молчи! — выкрикивает она, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — А что мне сказать, блять?! — рявкает Чонгук, снова резко оборачиваясь к ней, и его глаза горят тем самым опасным, диким огнём, который Хесу видела лишь раз или два за всё время их знакомства. — Что ты хочешь услышать? — Хочу услышать, какого чёрта ты игноришь меня! Почему не берёшь трубку, почему не приезжаешь, почему смотришь так, будто я пустое место?! — Я попросил понизить тон, — напоминает он, и его голос становится тише, но от этого только страшнее. — Я тебе кто, парень или муж, чтобы отчитываться перед тобой и отвечать на звонки? Хесу замирает, потому что внутри неё всё обрывается — он прав, и это знание жжёт изнутри больнее любой пощёчины. Никто. Она для него никто. Просто одна из многих, просто тело, просто тёплая дыра, в которую можно кончить и забыть. Всё, чем она была для него всё это время. И самое отвратительное, что она сама на это подписалась, сама играла с ним. — Мы спим, — выплёвывает она, хватаясь за эту соломинку, за это жалкое, смешное оправдание, будто оно может что-то значить, будто оно способно привязать его к ней хоть какой-то нитью. Чонгук усмехается, горько, с той жестокой, режущей откровенностью, которую он обычно прячет за маской безразличия, но сегодня маска трещит по швам, и наружу лезет то самое нутро, которое Хесу не видела никогда. — Если бы каждая, с кем я сплю, так ебала бы мне мозги, — говорит он медленно, чеканя каждое слово, — я бы уже в петлю залез. У Хесу перехватывает дыхание, но не от страха, нет, от той дикой, несправедливой боли, которая разливается по груди, выжигает всё внутри, оставляя после себя только пустоту и жгучую, невыносимую обиду. — Ах, значит, я не одна? — она почти смеётся, но в этом смехе нет радости — только истерика, только разрывающая изнутри злость. — А служанка у тебя повыше рангом, целое «солнышко»! Почему у меня нет прозвища? Или она лучше сосёт?! Чонгук срывается с места быстрее, чем она успевает моргнуть. Он хватает её за руку и притягивает к себе так близко, что они дышат одним воздухом, и его лицо в этот момент страшнее любой угрозы, потому что на нём нет ничего — ни жалости, ни злости, даже привычной усмешки исчезла, осталась только голая, безжалостная правда. — Дать тебе прозвище? — скалится он, и в его голосе столько яда, что что хватит реку отравить. — Шлюшка? Меркантильная дрянь? Хесу не медлит ни секунды. Её ладонь взлетает и с глухим, хлёстким звуком врезается в его щёку — сильная, от души, с той отчаянной силой, которая рождается только из боли и унижения. Чонгук не двигается. Только поворачивает голову обратно, смотрит на неё тем же холодным, пустым взглядом и улыбается. Улыбается краешком губ, так мерзко, так победно, будто она только что подтвердила все его самые грязные мысли о ней. — Правда глаза режет? — спрашивает он, и его голос звучит почти ласково, отчего становится ещё противнее. — Ты трахалась налево и направо ещё до меня, а Чимину затираешь про свою невинность. Хах… На двух членах собираешься усидеть? — Заткнись, Чонгук! — кричит Хесу, и её голос срывается на высокие, почти ультразвуковые ноты. — До тебя у меня никого не было! Никого, слышишь?! — Расскажешь Чимину, — отрезает он, выпуская её руку и отступая на шаг. — Я в этот бред не поверю. Девственницы не знают и половины того, что ты вытворяла в наш первый раз. — Мудак! — Хесу колотит его по груди, вкладывая в каждый удар всю свою ярость, всё своё бессилие, всю свою разбитую, растоптанную «любовь». — Я ненавижу тебя! Ненавижу! — Ненавидь себя, — холодно отвечает Чонгук, перехватывая её запястья и разжимая их, заставляя опустить руки. Он тащит её к двери почти бегом, не давая опомниться, не давая вырваться. По лестнице, через гостиную, чудом не натыкаясь на прислугу, чудом не встречая никого из семьи — ему везёт, хотя сегодняшнее утро вряд ли можно назвать везучим. У ворот он почти выталкивает её на улицу, оставляя заплаканную, обиженную, разбитую, одну, под холодным осенним небом, где начинает накрапывать мелкий, противный дождь. — Ты ещё заплатишь за это, Чонгук, — бросает она ему в лицо. — Ещё приползешь. — Приползу? — он усмехается, и в его усмешке столько презрения, что Хесу кажется, будто её ударили вновь. — Возможно, чтобы трахнуть? — Трахай своё «солнышко», урод, — шипит она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — И как вообще Тэ и Чимин с тобой общаются, знали бы они, какой ты гнилой друг… — Знали бы, какая ты, — говорит он тихо, почти шёпотом, наклоняясь к её лицу. — Хоть слово вякнешь моим друзьям, Хесу… Клянусь, я выверну всё в свою сторону так, что тебя сдадут в монастырь. Поняла? Она сглатывает и кивает, потому что слова застревают в горле, а язык не слушается, будто онемел от этого ледяного, всезнающего взгляда. — Урод, — шепчет она в последний раз. — И тебе хорошего дня, — отвечает Чонгук и, не оборачиваясь, уходит обратно в дом, оставляя её стоять под дождём у закрытых ворот, маленькую, промокшую, раздавленную той правдой, которую она так долго от себя прятала.

***

Чонгук действительно уезжает на работу, хотя выходной, чтобы создать хотя бы видимость того, что его утро и правда было занято срочным звонком отца, а не чем-то, о чём лучше не вспоминать. Он проводит в офисе меньше часа — проверяет пару документов, перекидывается парой фраз с секретаршей, которая теперь смотрит на него с опаской и старается лишний раз не попадаться на глаза, и быстро уезжает, потому что за эту неделю он и так выполнил программу-максимум, и сидеть в пустом кабинете нет никакого желания. Работа отвлекала от лишних мыслей — и это было её главным плюсом, потому что стоило ему остаться наедине с собой, как в голову лезли Юри, её смущённый взгляд, её этот поцелуй, от которого до сих пор горело внутри. Чонгук не был бездельником. Он набирался опыта, как и хотел — сквозь зубы, но отец давал ему всё больше объектов под руководство, небольших, но важных, и Чонгук чувствовал, как понемногу, шаг за шагом, приближается к той цели, которую поставил перед собой ещё в университете, когда мечтал доказать, что достоин носить свою фамилию не только по праву рождения. Он возвращается после обеда, паркует машину на привычном месте и лениво, без обычной своей стремительной походки, входит в особняк. В гостиной уже сидели мать и дядя — оба сытые, довольные, расположившиеся в креслах с деловым видом. Миён, увидев сына, расцветает в улыбке, которая появляется на её лице только тогда, когда она смотрит на него, на своего мальчика, который уже давно вырос, но для неё навсегда останется ребёнком. — Сынок, привет, — говорит она, чуть приподнимаясь в кресле. — Отработал? — Привет, мама, — Чонгук подходит ближе, наклоняется и целует её в макушку, вдыхая знакомый, чуть приторный запах её духов, такой родной, что на секунду замирает сердце. — Отработал. Он тянет руку дяде — молча, без лишних слов, просто пожимает его ладонь в коротком, формальном жесте, и Хосок отвечает тем же. В этот момент в гостиную входят Юри и Лина, неся перед собой подносы: на одном чайник со стеклянными стенками, сквозь которые просвечивает чай, две изящные чашки с позолотой, а на втором какой-то невероятный чизкейк, залитый карамелью, от которого даже у сытого человека просыпается аппетит. Юри сталкивается взглядом с Чонгуком, и сразу прячет улыбку, прикусывая губу, делая вид, что целиком и полностью поглощена своим делом, но он всё равно видит этот мимолётный огонёк в её глазах, этот лёгкий румянец, который разливается по щекам, и сам невольно улыбается в ответ, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и совсем не вовремя, потому что сейчас не место и не время для их игр. — С кем ты утром ругался в комнате? — вдруг спрашивает Миён. — У тебя была женщина? Чонгук замирает как столб — ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться, будто время вокруг остановилось и мир застыл в одном мгновении, полном ледяного, парализующего ужаса. Твою мать, блять. Чонгук чувствует, как по спине течёт холодный пот. — Я ругался с поставщиками, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и невозмутимо. — Звонят в выходной день, ещё и ошибаются с адресами — идиоты. Юри напрягается и он замечает это краем глаза, то, как она замирает с подносом в руках, как Лина бросает на неё быстрый, тревожный взгляд. Но она тут же вспоминает утро: в его комнате никого не было, она ведь была там, она видела — он только что с пробежки, взмокший, с полотенцем на плечах, и никаких следов чужого присутствия. И эта мысль, простая и успокаивающая, возвращает её дыханию ровный ритм, а сердцу — привычный темп. — Всё решилось? — уточняет Миён, скорее с любопытством, чем с тревогой. — Да, мам, — кивает Чонгук, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, хотя в груди всё ещё колотится где-то под рёбрами этот дурацкий, ничем не объяснимый страх. — Всё уладил. Девушки ставят десерты на стол и, быстро поклонившись, спешат уйти — Лина почти выталкивает Юри в коридор, потому что обе чувствуют, что их присутствие в этой комнате сейчас лишнее. — Пойду воды выпью, — бросает Чонгук, уже не глядя на мать, и сразу же следует за Юри, почти бесшумно ступая по ковровой дорожке, чтобы не привлекать внимания. Девушки уже подходят к кухне, когда он нагоняет их и мягко, но уверенно тормозит Юри за локоть, заставляя остановиться. Она не удивлена — кажется, даже ждала этого, чувствуя спиной его приближение, его дыхание, его нетерпение. Лина игриво подмигивает подруге и, тихо хихикнув, скрывается за дверью кухни, оставляя их вдвоём в полумраке коридора. — Скучал… — шепчет Чонгук, сразу притягивая её к себе, очерчивая талию ладонями, чувствуя под тонкой тканью формы её тепло, её живое, чуть учащённое дыхание. — Нас увидят здесь… — возражает Юри, оглядывается по сторонам, проверяя, не идёт ли кто. — Не увидят, — отвечает он и ловит её губы в коротком, быстром поцелуе — сначала осторожном, будто пробует на вкус, а потом уже смелее, глубже, и его руки, уже не спрашивая разрешения, скользят вдоль юбки вниз, задерживаясь там, где ткань натягивается на округлостях её бёдер. — Нельзя, нахал, — улыбается Юри прямо в поцелуй. — Шустрый какой. — Ещё нельзя? — он надувает губы с преувеличенно обиженным видом, и в этот момент в нём проскальзывает что-то почти трогательное, что Юри видит нечасто и каждый раз не знает, как на это реагировать. — Цветы не понравились? — А ты думаешь, букет — это пропуск потрогать меня за попу? — Не думаю, — Чонгук качает головой, продолжая улыбаться той своей ленивой, чуть плутоватой улыбкой, от которой у неё подкашиваются колени. — Просто хоть какая-то благодарность за мои страдания… — Я же сказала спасибо, — напоминает Юри, и в её голосе слышится лёгкое возмущение. — Мне их уже ставить некуда, кстати. Моя комната скоро превратится в цветочный магазин. — Тогда подарю что-то другое. — Не надо мне дарить, Чонгук… — Юри кладёт ладонь ему на грудь, чувствуя, как под тканью рубашки бьётся его сердце. — Я… я же не из-за подарков тебя… Сказать «люблю» оказывается гораздо труднее, чем она думала — слово застревает в горле, колючее и слишком тяжёлое для этого короткого, почти бытового разговора в пустом коридоре, но оно всё-таки срывается, тихое, почти испуганное, и повисает в воздухе между ними, требуя ответа. Чонгук не отвечает на «люблю» — он просто целует её снова, на этот раз крепче, почти приподнимая над полом, вжимая в стену. Юри тает в его руках, чувствуя, как бабочки в животе разлетаются от такого Чонгука — целуется нежно, обнимает так, строит такие глазки, что хочется плакать от этой внезапной, ничем не объяснимой красоты. — Приходи ночью, — шепчет он, отрываясь от её губ ровно настолько, чтобы выдохнуть эти слова. — Поваляемся. Поговорим. Просто побудем вместе. У Юри сердце замирает, а потом начинает биться с такой силой, что, кажется, его слышно во всём коридоре. «Только без глупостей», — хочет сказать девушка, но вместо этого выдыхает: — Я подумаю. — Думай быстрее, — улыбается Чонгук, отпуская её, потому что где-то вдали слышны шаги, судя по скорости — Сонга, и их уединение вот-вот закончится. — Я буду ждать. И она приходит. Приходит сегодня, приходит завтра и каждый день на этой неделе — после того, как все в доме утихают, когда гаснет свет в коридорах и даже Сонг, вечно бодрствующий над порядком, сдаётся и уходит к себе. Она крадётся по тёмной лестнице, босиком, и каждый раз, когда её тихий стук раздаётся в его двери, Чонгук открывает почти мгновенно, будто всё это время стоял у порога и ждал, затаив дыхание. Они лежат в его огромной кровати, слушая, как за окном шуршит ветер и где-то вдалеке сигналят машины, и Юри, положив голову ему на плечо, рассказывает обо всём на свете. В этом и есть первое отличие от тех дней, когда он «любил» её из-за спора — теперь он слушает. Не просто кивает с вежливой, застывшей улыбкой, не перебивает, не переводит разговор на себя, а слушает по-настоящему, задаёт вопросы, вставляет свои пять копеек, иногда спорит, иногда смеётся над её шутками, иногда вдруг замолкает и смотрит на неё так, будто видит впервые в жизни. Раньше она говорила, а он делал вид, что ему интересно — и она чувствовала эту фальшь, не могла объяснить, откуда берётся это липкое, противное ощущение в груди, но знала наверняка: он не слышит её, он просто ждёт, когда она закончит, чтобы снова приступить к своей главной цели. Теперь же — теперь она ловит его взгляд, внимательный, почти изучающий, и понимает, что он запоминает каждое её слово, каждую интонацию, каждую мелочь. И ещё одно, странное и главное изменение, которое она боится анализировать слишком глубоко, чтобы не спугнуть: он не требует секса. Вообще не требует — не настаивает, не намекает, не пытается завести её настолько, чтобы она сама потеряла голову и забыла обо всех своих принципах. Раньше это было его единственной целью — он добивался, охотился, просчитывал каждый шаг, и Юри чувствовала себя дичью, загнанной в угол. Сейчас же — нежные касания, поцелуи с напором, но не переходящие ту грань, за которой начинается то самое, чего она пока не готова дать. Он гладит её по спине, перебирает пальцами её волосы, целует в плечи, в шею, в уголок губ, но когда его рука скользит туда, где ткань футболки натягивается на её бёдрах, и её сердце замирает в ожидании привычной борьбы, он сам убирает руку и просто обнимает крепче, утыкаясь носом в её макушку. Привык к её отказам — или это новая тактика, чтобы заполучить её окончательно? Юри не знает и, честно говоря, боится искать ответ на этот вопрос слишком глубоко, потому что в тишине его комнаты, под его тяжёлым, мерным дыханием все сомнения вдруг теряют свою остроту и кажутся мелкими и почти смешными. Как можно не верить ему, когда он шепчет её имя во сне, прижимая к себе так крепко? Все вопросы, все страхи, все старые обиды испаряются в один миг, стоит ему улыбнуться, склонив голову набок той своей ленивой, чуть лукавой улыбкой, или чмокнуть её куда-то в шею, в то самое местечко, от которого у неё подкашиваются колени и воздух вылетает из лёгких. Она знает, что это опасно, знает, что он может снова разбить её сердце, знает, что у него есть все задатки для этого, но каждый раз, когда он рядом, она отключает эту тревожную сирену в голове и просто тонет в нём — в его запахе, в его тепле, в его тихом, хрипловатом смехе, от которого внутри всё переворачивается и становится сладко-сладко, как от того самого клубничного варенья, которым Толстушка поливает свои пироги. И всё же Чонгук не был бы собой, если бы не пытался обмануть самого себя. Он убеждает себя, что это не любовь — нет, любовь слишком громкое, слишком пафосное слово для того, что происходит между ними. Это одержимость, чистая и простая, та самая, которая двигала им всю жизнь: захотел — получил. Он захотел её — ту самую, в красной юбке, неуловимую и дерзкую. А потом, когда она оказалась под его боком в образе служанки, захотел снова, уже по-другому: не только тело, но её внимание, её улыбку, её смех, который она так щедро дарила другим и так скупо — ему. Признать это любовью — значит признать себя слабым. Значит признать, что он, Чон Чонгук, который всегда всё контролировал, который никогда ни перед кем не отчитывался, который брал то, что хотел, и выбрасывал, когда надоедало, вдруг оказался в зависимости от какой-то девчонки из приюта. Это унизительно. Это страшно. Это ломает всю картину мира, которую он выстраивал годами. Да, он хочет держать её рядом, не потому что она ему дорога, а потому что не может вынести мысли, что она будет с кем-то другим. Он не хочет видеть, как она улыбается Джину, не хочет слышать, как она смеётся с Линой, не хочет делить её ни с кем — даже с теми, кто не представляет для него никакой угрозы. Это собственничество, чистое и неприкрытое, то самое, которое жило в нём всегда. Просто раньше ему было достаточно обладать телом, а теперь вдруг понадобилась душа. И это пугает его больше всего. Потому что душу не получишь по щелчку пальцев. Душу не купишь ни за какие деньги, ни за какие подарки. Душу нужно заслужить и он понятия не имеет, как это делается. Его отец никогда не заслуживал душу матери, он просто владел ею, пока она не перестала принадлежать ему добровольно. Его мать никогда не заслуживала душу отца — она просто терпела, надеялась, ждала, а он так и не пришёл. Чонгук вырос на этих примерах и усвоил единственный урок: любовь — это не про него. Но почему тогда внутри так жжёт от одной мысли, что она может уйти? Почему он готов отдать всё, лишь бы она осталась? И вот теперь они сидят на кровати, уютно устроившись в ворохе сбитых подушек и тёплого пледа, которым Чонгук укрывает их обоих, когда Юри начинает зябко кутаться в край футболки. Он обнимает её за плечи, притягивает ближе, и она покорно льнёт к его боку, утыкаясь носом куда-то в ключицу, вдыхая знакомый, уже ставший родным запах. Они целуются лениво, неторопливо, без той спешки, которая была в первые дни, когда каждое прикосновение казалось незаконным. — Как прошёл твой день? — спрашивает он, отрываясь от её губ. — Обычно, — пожимает плечами Юри, проводя пальцами по его груди, очерчивая линии татуировок, которые успела выучить наизусть за эти бессонные ночи. — Твоя мама сегодня устроила разнос из-за того, что я поставила вазу не на то место. Представляешь? Вазу. Я думала, она меня съест вместе с этой вазой, причём без хлеба. Чонгук усмехается, качая головой, и его рука, лежащая на её талии, спускается чуть ниже, прижимая её ещё плотнее, будто он боится, что она исчезнет, растворится в воздухе, если он ослабит хватку хоть на секунду. — Она привыкнет, — говорит он хрипло. — Просто дай ей время. Она не злая, просто… такая, какая есть. — Ну, — вздыхает Юри, утыкаясь лбом ему в плечо. — Я не жалуюсь. Просто рассказываю. — Юри. — Мм? — У меня для тебя кое-что есть. Она отстраняется, смотрит на него с лёгким подозрением. Чонгук запускает руку под подушку, достаёт плоскую коробку в белой бумаге и протягивает ей. — Что это? — Открой. Юри срывает упаковку — неаккуратно, нетерпеливо, и когда под бумагой оказывается коробка с надкушенным яблоком, её рот приоткрывается, а глаза становятся круглыми, как две монеты. — Чонгук… — выдыхает она. — Это… это телефон? — Телефон, — подтверждает он, едва сдерживая улыбку. — У тебя же нет. — Это что, майфон?! — она вертит коробку в руках, рассматривая со всех сторон, и пальцы у неё слегка дрожат, будто она держит не гаджет, а хрустальную вазу, которая вот-вот разобьётся. — Это же как в телевизоре! Я такие только в рекламе видела! Там девчонка танцует, а потом бац — и фоткается на этот телефон, и всё такое чёткое, будто она не на телефоне, а в жизни… Чонгук прыскает от смеха, услышав это «майфон» — такое глупое, нелепое, совершенно неправильное слово, но при этом такое милое, что у него внутри всё переворачивается от умиления. Она даже не знает, как правильно называется вещь, которую он ей подарил, и это почему-то делает момент ещё более настоящим. — Какой я дурак, — бормочет он сквозь смех, запрокидывая голову. — Купил майфон, а надо было айфон. — Не смейся! — она шлёпает его по плечу свободной рукой, но и сама уже улыбается, хотя пытается сделать строгое лицо. — Это безумно дорого… Я даже не представляю, сколько… — А ты не представляй, — говорит он, доставая устройство из коробки и протягивая ей. — Держи. Он твой. — Но я не могу… — Можешь. Я хочу, чтобы ты могла написать мне среди дня. Позвонить, если что-то случится. Или если ничего не случится, а просто захочется услышать мой голос. Это эгоистично, да? — Очень, — она берёт телефон дрожащими пальцами, и её ладони такие маленькие по сравнению с этим блестящим, холодным стеклом. — Но я всё равно… спасибо. — Не за что. Давай настраивать. Она смотрит на него, потом на телефон, потом снова на него. — Ты меня научишь? — Конечно. Они включают устройство, и экран загорается ярким, ровным светом с известным логотипом. Чонгук объясняет — медленно, терпеливо, показывая каждое действие, потому что знает: если поторопится, она запутается, начнёт злиться, и тогда никакой радости от подарка не останется. Рассказывает про самое, казалось бы базовое: где послушать музыку, где калькулятор включить, а где открыть камеру. — Вот сюда нажимаешь, чтобы зайти в контакты. Сюда — чтобы отправить сообщение. Если хочешь позвонить — нажимаешь на эту кнопку. А вот тут ты можешь видеть меня, а я тебя. Это что-то вроде локатора. — А если не хочу, чтобы ты знал, где я? — она прищуривается. — Ты меня отслеживать будешь? — Буду, — серьёзно кивает он. — Поставлю маячок, пока ты не видишь. — Чонгук! — Шучу. Или нет. Не проверяй. — Ладно… Теперь твой номер, — говорит она, когда доходит до списка контактов, и её палец зависает над экраном. — Как тебя записать? — «Любимый», — отвечает Чонгук без тени сомнения, будто это самое очевидное в мире. — Да щас, — фыркает Юри, закатывая глаза. — Разбежался. — Тогда «Любимый Чонгук-оппа», — не сдаётся он. — Может, «Чонгук-приставучий мужлан»? — Эй, — он притворно обижается, надувая губы. — Парней записывают ласково. Парней. Да, он же её парень. Юри чувствует, как к щекам приливает тепло, и опускает взгляд обратно на экран, чтобы он не заметил её смущения. — Ну… — она мнётся, проводя пальцем по сенсорному экрану, где открывается меню со смайликами. — Может, я просто поставлю смайлик? Она листает их: грустные, весёлые, злые, удивлённые, и в этом многообразии теряется, потому что выбрать что-то одно оказывается неожиданно сложно. А потом её палец останавливается, и на экране появляется красное сердечко.

«❤️»

Она показывает Чонгуку экран, чуть стесняясь. — Выглядит мило, разве нет? — Хорошо, — кивает Чонгук, — Оставим сердечко. Она смущается немного. Для неё такое в новинку, все эти переписки, телефоны, ласковые названия друг друга в списке контактов. Она никогда раньше никого так не записывала, не выбирала смайлики, не думала о том, как это важно — каким словом ты называешь человека, когда его нет рядом. Это кажется ей почти интимным, почти слишком личным, и она прячет улыбку, опуская телефон на колени. — Тогда я сделаю так, — говорит Чонгук, открывая свой список контактов, который раз в сто больше, чем у Юри, полный имён, названий компаний, случайных знакомых и полузабытых номеров. Он вбивает её новый номер. А потом печатает всего один символ: жёлтое солнышко с лучиками, такое тёплое, такое простое.

«☀️»

— Вот, — он показывает ей экран. — Солнышко. Юри смотрит на этот маленький смайлик, который он выбрал для неё, и чувствует, как внутри разливается что-то такое, от чего хочется плакать и смеяться одновременно. Солнышко. Он называет её солнышком не только вживую, но и там, в своём телефоне, среди сотен других имён, которые ничего для него не значат. Только она — солнечный лучик в этом холодном, бездушном списке. — Дурак, — шепчет она, утыкаясь носом ему в плечо, чтобы он не видел её глаз. — Я так… люблю тебя.