Глава 8 стеклянный сон

Каир. Промышленный квартал. Раннее утро. Небо, затянутое густым смогом, нависает над переплетением ржавых балок, искорёженных лестниц и облупившихся бетонных зданий. Воздух сухой, почти безжизненный, будто сам город устал дышать. Где-то вдалеке гудит старый генератор, и этот гул сочетается с грохотом цепей и металлическим скрипом. Стены в этом районе давно забыли краску, зато обрели новый язык — граффити. Среди них выделяется выцарапанная надпись на арабском: "Сон дороже золота." Эзра идёт последним в колонне. Его движения точны, но будто отдалены от мира. Пальцы сжаты в кулаки, шаги бесшумны. Лицо скрыто тенью капюшона, но из-под ткани видно напряжение — не страха, но тяжёлой сосредоточенности. Внутри него бродит нечто более глубокое, чем тревога: вина. — Ты в порядке? — Полнарефф бросает взгляд через плечо, озабоченный, но не настойчивый. — С тех пор как ты... Он не заканчивает. Молчание — как невидимая стена между ними. В голове у Эзры звучит воспоминание. Он произнёс это случайно. Просто шутка, сказанная вполголоса: — Забавно, если кто-нибудь сейчас поскользнётся — мы же в Каире, а не на катке. Через тридцать секунд Джозеф действительно поскользнулся на тонкой масляной плёнке. Его трость выскользнула из руки, и он едва не ударился головой о металлический контейнер. Все посмеялись. Джозеф, отряхиваясь, пробормотал: «Неплохая шутка, Эзра.» Все — кроме самого Эзры. Он молча смотрел, как старик поднимается, и не мог выкинуть из головы мысль: Это случилось потому, что я это сказал. С тех пор он молчит. Не произнёс ни слова. Полнарефф внезапно останавливается. Его ботинок касается чего-то липкого. Он наклоняется, осматривает пол. — Здесь... кровь. След ведёт за угол. Возле бетонной колонны лежит тело. Женщина в красном платье, одна туфля потеряна, губы приоткрыты. Кабель, обмотанный вокруг шеи, блестит металлическим холодом. Её глаза открыты — пустые, стеклянные. Эзра узнаёт её первым. Это — Мэрайя. — Умерла недавно... — произносит Джотаро, вглядываясь в тело с мрачной отрешённостью. — Но что-то странное. Похоже, её убил не человек. — Или не только человек, — добавляет Джозеф, хмурясь. Эзра приседает рядом, не касаясь тела. Он просто смотрит. Лицо Мэрайи будто застыло в усмешке, но оно уже распадается. Пыль оседает на щеках. Ветер треплет волосы. Он не чувствует жалости. Только странное, сухое сочувствие. За её спиной на стене — почти незаметная надпись, выцарапанная, будто ногтём или пальцем, в пыльной краске: "Сны умирают первыми." Дальше — путь ведёт в сердце комплекса: бывший медицинский исследовательский центр. Место, о котором даже местные говорят с опаской. Здание дышит запустением: окна разбиты, светильники сломаны, пол усеян битым стеклом. Но внутри — всё иначе. Как только они переступают порог, реальность искажается. Стены будто плывут, поверхности наклонены под невозможными углами. Лестницы ведут одновременно вверх и вниз. Пол дрожит от шагов, но не под ногами, а будто внутри самих людей. Металл стен отливает странным синим светом. Некоторые трубы пульсируют, как вены. В одном из коридоров эхом звучит собственное дыхание — но в обратном порядке. В других — шаги повторяются, но со смещением по времени. — Это не иллюзия, — хрипло говорит Джотаро, его голос глухой от напряжения. — Это реальность, заражённая чем-то... Голос прорывается через стены, воздух, мысль. Детский. Потом — старческий. Потом — механический, словно сломанный магнитофон: — ...Вы всё ещё думаете, что бодрствуете?.. Из зеркала в коридоре выходит он. Его тело — из стекла, тонкого и живого, как лёд, что вот-вот треснет. Внутри него — сеть пульсирующих вен, светящихся, словно из другой материи. Лицо — без черт, кроме глаз. Глаз слишком много, и все они смотрят туда, где ты прячешь правду. — Я не сон. Я — паразит твоей истины. Я Моноскопия. Секунды — и враг начинает действовать. Один за другим союзники теряют связь с настоящим. Их сознания запутываются в иллюзиях. Полнарефф замирает. Он смотрит на свой меч, и голос его становится дрожащим: — Я снова во Франции... Он ещё жив. Я должен победить его. На дуэли. Ради чести. Джозеф опускается на колени: — Холли... Она в больнице... Я слишком стар... Я не успею... Джотаро сжимает кулаки, но взгляд его тускнеет: — Мы уже проиграли. Всё было зря. Мы не смогли... Один Эзра остаётся в настоящем. Но он не двигается. Не говорит. Стоит, окружённый искажёнными стенами, зеркалами, отражающими не лица, а мысли. Его сердце бьётся как барабан, но рот не открывается. Любое слово — может стать предсказанием. Внутри него звучит голос: "Даже молчание — пророчество. Ты молчишь — значит, одобряешь. Значит, соглашаешься. Это тоже выбор." Моноскопия приближается. Его голос — как хруст стекла, как царапанье по внутренней стороне черепа: — Ты, пророк... Ты боишься. Потому что ты — хрупкий. Как я. Хочешь увидеть свой страх лицом к лицу?.. Эзра закрывает глаза. Внутри — тишина. Но потом вспышка. Он слышит себя. — Я вижу, где я. Слова приходят, как дыхание. Не пророчество — выбор. — Я знаю, кто я. Я — пророк. Я выбираю реальность. В груди — свет. False Prophet выходит из тени. Без команды. Он не ждёт слов — он следует за сердцем. Его очертания становятся резкими. Он словно приобретает вес в этом месте. — Это не сон. Это не их кошмар. Это МОЙ выбор. Эзра открывает глаза. И произносит: — Вернитесь. Одним словом — он рвёт путы сна. Моноскопия отступает. Джозеф, Джотаро и Полнарефф вздыхают, как те, кого подняли со дна. Их взгляды проясняются. Иллюзии исчезают. Комната снова пустая. Но воздух — уже другой. Свободный. Моноскопия дрожит. Его стеклянная грудь трескается: — Ты... ты не должен был... Кто ты?.. Как ты СЛЫШИШЬ себя?.. Эзра впервые за долгое время улыбается. Без страха. Без маски: — Эзра. Пророк. С плохим чувством юмора. False Prophet появляется за спиной врага. Его тень падает на стену, где висит разбитое зеркало. — Ты исчезнешь, как тень, что забыла о свете. Слова проявляются на стекле. Оно трещит. Сначала сеть трещин. Потом — вспышка. Зеркало взрывается. Тело Моноскопии распадается, как пыль, как утренний иней. Воздух рассеивает осколки, и лишь лёгкий звон остаётся после него. Полнарефф выдыхает и смеётся: — Ты только что заговорил — и всех спас. Может, теперь будешь делать это почаще? — Да... — Эзра смотрит вперёд. — Но буду стараться говорить только то, что действительно стоит услышать. Джозеф хлопает его по плечу: — Пророк стал человеком. Это хуже любого пророчества! — Я ещё не пошутил, но могу начать... — Эзра усмехается. Он подходит к зеркалу, одно из немногих уцелевших. Смотрит на своё отражение — и не отводит глаз. Он узнаёт себя. Позади, в пыли, остаётся крошечный осколок стекла. Почти невидимый. Он дрожит, будто дышит. Потом — исчезает. ...и появляется среди теней False Prophet’а. Незаметный. Микроскопический. Но живой.