Июнь. Часть 2

      Когда наступает утро, Сатору морщится от яркого света в окно и тупой боли в виске — то ли не выспался, то ли опять переизбыток эмоций бьет по ментальному состоянию. Запустив обратную технику, идет на кухню, чтобы позавтракать и приготовить кофе, который уже не нужен, потому что бодрит проклятая энергия, заструившаяся по телу. Сегодня ему некуда торопиться, идти до учебного кампуса недолго, а если приложить усилия, то можно добраться меньше, чем за минуту, но в комнате ему одиноко, а утренние приготовления прошли в незаметной и привычной спешке, из-за чего сидеть в кресле ему быстро наскучило. Он медленно проходится по каменным дорожкам, оглядываясь по сторонам в поисках жертвы для поднятия настроения, но, как назло, никто не хочет выходить из своих комнат, будто прячась от назойливого фигляра в повязке. Омраченный сим нерадостным раскладом, он идет в учебный класс, но за секунду приходит в волнующее чувство нетерпения: через тонкие сёдзи видит проклятую энергию Эвелины — вот кто его развлечет! Хлопнув створкой, он влетает в кабинет, громко оглашая: — Доброе утречко-о-о! — не услышав никакого отклика, поворачивается в сторону парты. — Ась? Ты спишь что ли? — подходит ближе, пытается растрясти белокурую девчушку, которая лежит щекой на столе, пуская из открытого рта слюни. — А? — резко поднимает голову, широко распахивая краснющие от недосыпа глаза. На лице остался красный след от фактурного дерева, а волосы сохранили прямоугольную форму с правой стороны лица, так и продолжая торчать вверх. — Воу, ну у тебя и вид, — хихикает учитель, когда девушка вытирает рукавом спортивной кофты губы. — Хорошо спалось? — Лучше некуда, — не замечая колкости, спокойно отвечает, вновь начиная закрывать глаза. Годжо молчит, поглядывая на часы у доски, чтобы засечь время. — Лина-а-а-а, — шепчет ей на ухо горячим дыханием, ожидая, что девушка в смущении вскочет, но она мирно сопит в обе дырочки, слегка наклонив голову. Сорок секунд чтобы уснуть? И у нас новый мировой рекорд. — Доброе утро, учитель, — входит в класс Итадори, выглядящий значительно бодрее, чем Хартманн, у которой медленно открывается рот из-за сидячей позы. Парень, окинув взглядом учителя и однокурсницу, бросает нелепое предположение. — Со вчерашнего дня тут сидит? — Кто знает, — пожимая плечами, говорит Сатору. — Эй, спящая красавица, очнись, — щелкает по носу пальцем, пытаясь разбудить. Девушка вновь испуганно дергается, начиная быстро моргать, но почти сразу впадает в дрёму. — Какой вопрос? — левое веко предательски порывается закрыться, тогда как правое стоит на стрёме, словно солдат на границе. Видимо, подумала, что урок уже начался. — Год начала реставрации? — ради смеха пригибает колени, устремляя два указательных пальца на участницу шоу. — 1868, — в бессознанке выдает ответ без запинки. — 26 элемент в таблице Менделеева? — с нескрываемым восторгом вкидывает новый вопрос. — Феррум, — сначала Годжо порывался не засчитать ответ, вспомним кандзи, а следующая мысль была в том, что у элементов ещё были латинские названия, которые не заставляли учить в школьной программе — его она и выдала. — Когда элементарная частица может находиться в разных состояниях одновременно — это называется… — …явлением суперпозиции. — О, учитель, дайте я спрошу, — вмешивается Юдзи, втягиваясь в веселую игру «спроси говорящую голову». — Прошу, — уступив место перед партой, делает шаг назад. — Самый популярный актер 2013 года? — с энтузиазмом шлепнув двумя руками по столу, ждет свой ответ парень. — Сатоши Цумабуки. — Самая популярная манга этого года? — Ван-Пис. — Кто выиграл больше статуэток на грэмми в 2010? — Бейонсе. — Самая сексуальная актриса? — Марго Робби. — Ээээ, вообще-то Дженнифер Лоуренс! — начинает спорить с ней Итадори, совсем забыв суть игры. — Ну-ка подвинься, — спихивает его Сатору, вновь принимаясь за викторину. — Какой инструмент солирует в концерте Антонио Вивальди «Зима»? — Скрипка. — Как называется ложка ёмкостью 5 миллилитров? — Чайная. — Тридцать шесть видов какой заснеженной горы изобразил гравёр Хокусай? — Фудзияма. — Продолжительность жизни цикад? — 4 недели. — Состав соевого соуса? — Пшеница, соевые бобы, соль, ферменты, вода. — Какой овощ выращивали в империи ацтеков? — Томат, — пока Сатору хмурится, пытаясь придумать, какой невообразимый дурь спросить, чтобы не получить на него ответа, вновь подлетает Юдзи. — Что было раньше — яйцо или курица? — Лина молчит, потому что снова уснула в затяжной пятисекундной паузе. Новый рекорд. — Неееет, теперь мы не узнаем ответа на логический парадокс, — раздосадованно опустив руки, ноет парень, тогда как Годжо стоит с улыбкой до ушей. — Чем вы тут заняты? — оглядев троицу с порога, спрашивает Нобара. — О, а ты хочешь знать ответ на какой-нибудь вопрос? — подлетает к ней розоволосый, проталкивая в спину к парте. — Давай, спроси что-нибудь. — У меня что, поисковой строки в телефоне нет? — небрежно отряхивается Кугисаки, внимательно рассматривая сопящую девушку. — Она спит что ли? — Да, — закинув руки за голову, улыбается учитель. — Думал, смогу разбудить, если выведу на умственную активность, а она только быстрее отрубилась. Весело, да? — радостно вещает Нобаре в ожидании подтверждения, но та лишь куксится. — Вы вкурсе, что это может быть нарколепсией? — Чего? — почти хором спрашивают. — Нарушение сна, когда человек не может сопротивляться его приступам, и, как правило, оно проявляется в дневное время, когда остальные бодрствуют, — какое-то время потупив взгляды в расслабленное лицо жертвы традиционной системы обучения, их заставляет разбежаться спокойный голос мужчины, не бросающего надежды привести её в чувства. — Есть другие идеи? — спрашивает Сатору. — Нет, а судя по тому, что вы делали последние пару минут, так и не сумев её разбудить, ваши не отдают ни каплей здравомыслия, — качает головой девушка. — Здесь нет здравомыслящих людей, — раздается флегматичный голос Мегуми у двери. Годжо переводит взгляд на часы — уже без пяти. — Ладненько, давайте по местам, — учитель отправляется к широкому столу, принимаясь копаться в ящиках. — Держи, — протягивает указку Фушигуро, который неодобрительно зыркает то на него, то на предмет, назначение которого ему категорически не ясно в сложившейся ситуации. — И что мне с ней делать? — Сядь рядом и тычь каждый раз, когда будет засыпать. — Учитель, а можно я? — выдвигает свою кандидатуру Юдзи. — Тебе и без этого не хватает концентрации внимания, чтобы освоить теорию, поэтому нагружать дополнительными действиями однозадачный ум не приведет к желаемому результату: либо она продолжит спать, либо ты не вникнешь в суть, — доходчиво объясняет наставник. — На меня даже не смотрите, я не буду заниматься этой ерундой, — подперев подбородок рукой, отказывается Нобара, когда видит, что Мегуми пристально уставился на неё.       Фыркнув, темноволосый рывком выдергивает указку, принимая неотвратимую участь часового на ближайшие четыре часа. Первый урок проходит, как дурной сон: неприятные ощущения тело не покидают; обрывки туманных и темных картинок влетают всего на мгновение, а затем вылетают, оставляя неясные очертания; иногда сердце от испуга разгоняется, но также быстро приходит в норму. Эвелина в какой-то момент даже почти проснулась и пялилась на учителя несколько минут красными, стеклянными от недосыпа глазами, заставив его шире улыбаться и активнее жестикулировать, чтобы завлечь в тему, но, стоило ему отвлечься на план в тетради взглядом, как её внимание полностью исчезло, скрывшись под пышной шторой светлых ресниц. Фушигуро, который, спустя задержку в две секунды, мягко коснулся её указкой в плечо, плавно надавив сильнее, попросту вытолкнул со стула, вынудив её громко рухнуть на деревянный пол. Ощущение падения не заставило выставить руки, но она болезненно поморщилась, открывая глаза — всё было тщетно, ибо вновь забралась на стул и отрубилась ещё через пару минут, когда весь адреналин в крови оказался нейтрализован. Трое студентов покинули кабинет, когда Сатору объявил перерыв, а сам спустился с кафедры, размышляя над тем, что бы ещё предпринять, и гениальная мысль вновь влетает в голову — нужен сахар. Если насытить организм быстрой и легко усваиваемой энергией, то он, наверняка, взбодрится. Вылетев из класса следом за учениками, отправился на кухню, чтобы заварить чай, оставив Хартманн в долгожданном одиночестве и тишине, подарив десять минут по-настоящему крепкого и сладкого сна. — Эй, соня, просыпайся, — тормошит её за плечо в пустом кабинете учитель, наклонившись на уровень её лица. — М? Уже физ.подготовка? — надеясь, что день близится к концу, и она перетерпела самое трудное, мечтает получить заветное подтверждение. — Нет, только 9 часов, — добродушно отвечает, протягивая кружку с ароматным запахом трав. — Я принес тебе чай. Давай, выпей, — Лина опускает взгляд с его лица на руку, разглядывая тару в поллитра с выцветшим со временем рисунком каких-то букв. Интересно, где он взял такой раритет? Слегка дрожащими руками берется за стакан, маленькими глотками поглощая приторно-сладкий напиток. Годжо ни на секунду не убирает ладонь от дна, ибо уверен, что, стоит лишить крепкой поддержки, как она вновь зазевается и разобьет её. — Нет, пей всё, — наклоняет вновь, когда Хартманн, отпив половину, пытается отодвинуть кружку. Молча выполняет, продолжая глотать до тех пор, пока в стакане не кончается жидкость. — Умница. Как ощущения? — ехидно спрашивает, наклоняя голову. — Хорошо, — довольно лыбится, а затем зевает так, что в глазах скапливается влага. — Нет, должно быть хорошо, но не так, — пытается вложить в неё идею мягким покровительственным тоном, ожидая, что волшебные слова заставят её взбодриться, но Лина вновь зевает, прикрывая рот рукой, а затем улыбается ему.       Годжо тянет губы, обнажая жемчужно-белые зубы, и тихо смеется от безысходности, но это поражение его искренне веселит, потому что ученица напоминает ему пятилетнее дитя — милое, беззащитное, с нелепой растрепанностью и невинным непониманием в глазах. «Хотел меня в 8 утра? Получи и распишись» — думала бы она, будь её разум трезв, но она медленно моргает, влюбленно щурится, разглядывая его лицо безо всякого смущения, злобы и обиды, несмотря на то, что он активно мешает получить желанный сон, как взирают на родителя, который в глазах ребёнка есть единственный и неприкосновенный всевышний, чье мнение и настроение стоит выше собственных, потому что твоя жизнь от него полностью зависит. Самолюбие его мечется меж тем, чтобы отыграться за отсутствие слепого повиновения в исполнении желаний голубоглазого бога и тем, чтобы позволить несмышленному созданию получить заветный отдых только за этот благоговейный и восхищенный взгляд в затуманенном рассудке, заставляющий думать, что ему добровольно преклоняются — вот так нужно благодарить Сатору, когда он делает что-то хорошее, пусть и с сомнительными намерениями, если, конечно, хотите его благосклонности. Он проигрывает второй раз за эти пару минут, позволяя Хартманн, сладко поежившись, вновь закрыть глаза и мирно засопеть. Забавно, — думает он, выпрямляясь в полный рост.       Через минуту его ученики возвращаются в кабинет, и начинается следующий урок. Нобара смотрит на увлеченно прыгающего у доски учителя взглядом дохлой рыбы, Мегуми — с нескрываемым раздражением за недавний приказ, а Юдзи дергает расфокусированным взглядом по всему кабинету, будто самая полезная информация витает где-то в воздухе, как комары, тогда как Эвелина, откинув голову на спинке, спит с открытым ртом, временами его закрывая, что оказывается бесполезным. Атмосфера типичной старшей школы. У Годжо непомерных размеров терпение в подобном вопросе, а потому его никогда не обижает неуважительное поведение среди немногочисленных студентов, которые всегда находят невероятно интересным любое занятие, нежели разбор техники или подробности строения проклятых духов, потому что у него будет возможность посмеяться на практике, когда те же самые оболтусы будут пытаться одолеть противника в дальнем бою, тогда как самая эффективная стратегия — вступить в ближний. Мораль проста: нет ничего более запоминающегося, чем прыгнуть на грабли, болезненно получив ими в лоб с ехидным комментарием учителя «я же говорил».       На втором перерыве смотреть на то, как спит Эвелина, становится уже невыносимым. Сколько можно? Десятый час. Мужчина сидит пару минут за столом, размышляя над тем, что не может опознать неприятное чувство в груди конкретным словом, но ощущает, будто его развели, как наивного простака: милую моську состроила, льстиво улыбнулась и всё — крепость сразу пала? Да как бы не так. Сатору — человек добросердечный, оттого, при всей своей изобретательности, вредительствует не больше, чем трехлетний ребенок, а все его шутки весьма безобидны, хотя и безбожно раздражают, к тому же своей вчерашней выходкой она, сама того не понимая, дала зелёный свет на все возможные подколы. Нарисовав белым маркером открытые глаза на лицевой стороне черных линз, он подходит к ученице, одевая свои очки, а затем достает телефон из кармана, устраивая фотосессию: то ей в ладонь указку приткнет, поднимая вверх тонкую ручку безо всякого сопротивления, то мелкую вазу с благовониями, то разложит, как в гамаке, накрывая лицо своей тетрадью. Эвелина в один момент вяло приоткроет глаза, пытаясь понять, почему ею крутят и вертят, но, опознав возвышающегося над ней учителя в мутном взгляде, вновь елейно улыбнется и заснет в минутной паузе от его убаюкивающего голоса «спи, не отвлекайся». Противный дневной свет не пропускают темные линзы и дарят всяко больше комфорта, чем мешает Годжо, который все никак не уймется в навязчивой идее её растормошить.       Третий урок начинается под озадаченные взгляды студентов, разглядывающие белокурую девушку в клоунском облике: глаза скрывают очки с округлой оправой, в котором наспех и криво нарисованы зрачки с ресницами в углах; в небрежно причесанных волосах заплетен стебель бледно-розовой гортензии, которая только-только набрала цвет; в руках лежит полувыцветшая тетрадь, вложенная между изящных пальцев, чтобы не валяться на парте; во рту фруктовый леденец на палочке, который учитель нашел у себя в кармане. Да, он своего добился — теперь ему не мозолит глаза сонная физиономия ученицы, которая ставит его педагогический талант под сомнение, радуя своим шутовским видом голубые глаза. С чувством выполненного долга, он настолько воодушевился, что начинает новую тему с заметным озорством, каждый раз возвращаясь взглядом к своему творению, который больше не нагоняет тоски, а ребяческого веселья. В середине урока резко распахивается сёдзи, заставляя дернуться всех, кроме Годжо и Хартманн: директор сдержанно здоровается, быстрым взглядом осматривает класс, пересчитывая первокурсников, и молча закрывает дверь, ничего странного не заметив. Секундочку. Не сделав шага, заглядывает снова: — Сатору, я не вижу вазы с благовониями, — серьезно интересуется Яга, подозревая, что её разбили и спрятали, чтобы избежать наказания. — Вот эту? — беловолосый поднимает светло-синее стекло в руке со своего стола, наполовину скрытого под кафедрой. — Поставь на место, — бросает мужчина, прежде чем снова скрыться в коридоре. — Серьезно? — тихо спрашивает Нобара, потянув подбородок. Масамити даже спрашивать не решился, что случилось в Эвелиной, и единственное, что искренне его заинтересовало — это старая безвкусная ваза, которую обычно хранят в пыльных коробках кладовой. Сумасшествие.       На следующий перерыв Сатору ушел в полный кураж, когда нашел кислотно-желтый маркер в соседнем кабинете, и пришел в полный восторг, когда понял, что следы от него остаются на коже в отличие от того, что хранился у него. Старательно нарисовал длинные усы до середины щеки и влепил бинди на лоб прежде, чем проснулась девушка, вновь оглядывая учителя. — Какой сейчас час? — сонным голосом интересуется, доставая изо рта леденец, пробужденная назойливой щекоткой на лице. — Ещё один урок потерпи и будет обед, — добродушно отвечает Годжо, будто жалеет, что заставил её через всё это проходить. Поморщившись, Хартманн встает из-за парты. — Спать больше не хочется? — ерничает, тихо посмеиваясь. — Хочу умыться, вдруг поможет, — сладко зевает, вынуждая одинокую слезу скатиться по щеке, и шаркает ватными ногами в коридор под удивленный взгляд вернувшегося Мегуми, предпочевшего благоразумно промолчать о том, что она увидит в зеркале. Смерив белобрысого клоуна осуждающим взглядом, садится за парту, доставая телефон. — О, я знаю, что ты хочешь мне сказать, — проходит несколько шагов, чтобы нагнуться над ним и одарить своей обворожительной улыбкой. Если Сатору заносит от того, что он не получил желаемое, то единственный выход — спасаться бегством. — И что же? — не отрываясь от экрана, спрашивает парень. — Как вы могли, учитель? — натужно тянет высокий голос, пытаясь изобразить ребяческое недовольство. — Как вам не стыдно, учитель? — Нет, — отсекает Фушигуро. — Удивительно, что в вашем возрасте не сформировалось элементарное понимание того, что девушки сильно зависят от собственной внешности, которую вы, к слову, испортили маркером. Когда она прибежит сюда в слезах, я с радостью покажу пальцем на виновника, — на секунду он поднимает взгляд на черную повязку с видом полного превосходства в недвижимой мимике, замечая, как раздражающая улыбка медленно сползает с лица наставника, оставаясь едва заметной. Об этом Годжо не думал. — У Лины отличное чувство юмора, ничего подобного не случится, — пусть говорит он уверенно, но голова его гудит от роящихся пчел сомнения. — Именно поэтому примитивные способы его проявления для неё останутся непонятными, — в этот раз Мегуми от телефона не отвлекается, огрев ещё одним колким комментарием прямо в темечко.       Сатору зависает, проглотив что-то сложное и неприятное, но быстро отмахивается, потому что не имеет свойства накручивать себя без повода. Если страдать, то только за ощутимые последствия, поэтому, вернувшись к прежнему настрою, заглядывает в телефон ученика с ехидным комментарием: — Что, голых женщин разглядываешь? — Фушигуро закатывает глаза, цокнув, но экран не прячет, давая возможность ознакомиться с рекомендацией по приготовлению фунчозы.       Через пару минут возвращается Юдзи и Нобара, следом за ними с небольшой задержкой входит Эвелина с мокрым лицом и влажными локонами волос у края, так и не выпутав из них цветок, а под яркими следами маркера видна краснеющая кожа, которую нещадно терли, пытаясь вывести чудное произведение с лица. — Сатору, ты вкурсе, что это не отмывается? — усталым голосом от безысходности спрашивает она с вымученной улыбкой, указывая пальцем на свою щеку. Вопреки словам темноволосого, она не плачет, поэтому первоочередной становится задача бросить победный взгляд на Мегуми, второй — оправдаться. — Почему ты думаешь, что это сделал я? — корчит из себя невинность двухметровая «трехлетка» в напряженной тишине. Через секунду студенты, будто сговорившись, молча указывают пальцем на него, сдавая с потрохами. — Что и следовало доказать, — ссутулившись, топает к своей парте, махнув рукой, давая понять, что тема себя исчерпала.       Когда начинается урок, Годжо, словно выиграл в лотерее, сияет счастливой улыбкой, потому что видит, как внимание новой ученицы приковано к нему: пусть и зевает, но глаза не закрывает, обводя мутным от недосыпа взглядом кафедру, подперев подбородок рукой — победа, она не спит. Впрочем, суть того, что мужчина говорит, остается для неё загадкой по многим причинам: то проскакивают неясные в формулировке термины, то нить повествования ускользает из уставшего рассудка, а всякий раз, когда напрашивается вопрос, она посматривает на Итадори, который сосредоточенно хмурит брови и что-то рисует в блокноте — если даже он понимает, то должно быть стыдно не понимать ей, оттого слова застревают в горле, задушенные неуверенностью и неловкостью. Не хочется мешать и отвлекать внимание на себя, потому что отсутствие теоретических знаний Хартманн — исключительно её проблема, а занятие ведут не для неё конкретно, а для всех присутствующих. Если коротко, дает о себе знать вечная проблема отстающих, которые, наевшись надменных и порицающих взглядов одноклассников, больше не лезут в колодец общественного осуждения глупыми вопросами. Бросив идею вникать, она сосредотачивает свой взгляд на том, как двигается и говорит мужчина с черной повязкой на глазах, потому что в мимике и сигналах тела, порой, таится куда больше, чем говорит сам человек. В его руках постоянно крутится ручка или брусок мелка в монотонных цикличных движениях, выдавая разновидность нервного тика, вероятно, вызванного стрессом, ибо причины в виде заболеваний мозга, пагубным пристрастиям к таблеткам, алкоголю или чему-либо похожему приходится исключить из-за здорового внешнего вида. Сатору при этом не выглядит нервозным или рассеянным, увлеченно рассказывая об очередной технике, делая это без запинок, отчего речь его превращается в приятную мелодию, и даже вопрос рыжеволосой не сбивает его поток мыслей, давая понять, что описанная ранее привычка сформирована темпом жизни, а не текущей ситуацией. Умеет выступать на публике — отмечает про себя Лина. Хотя глаз его не видно, мешая с уверенностью говорить о том, к чему прикован его взгляд в этот раз, но по наклонам корпуса и головы становится ясно, что он часто сверяется со временем и планом в листе, который лежит на кафедре — педантичен. Урок подходит к концу, но Годжо, будто того не замечая, продолжает рассказывать важные нюансы, поясняя их с помощью примеров, оттого становится ясно — внести полезную информацию в головы своих учеников приоритетнее, чем следовать бюрократическим указам. — На этом всё, — хлопнул в ладоши, оглашая конец занятия — ещё одна привычка, чтобы привлечь к себе внимание. — Жду вас в спортзале после обеда.       Молодые люди с противным скрипом стульев о деревянный пол встают из-за парт и идут к выходу, заставляя Хартманн, лениво потянувшись, сползти в проход и разогнуться уже там. Учитель стирает все с доски размашистыми движениями руки, игнорируя присутствие девушки, которая сверлит его заинтересованным взглядом со спины: недавно стригся, что видно по коротким волоскам на затылке, борода растет от уха к подбородку и, вероятно, выше, хотя сейчас не разглядеть, но все сбрито до скрипучей гладкости — вчера она едва учуяла ненавязчивый запах его дорогого одеколона. Одежда глаженная, как с иголочки, и блестят черным лаком туфли, которые она оценила еще на пороге своей комнаты. При всей своей страсти к перфекционизму, не выглядит как тот, кто страдает тревожностью и ждет чужого одобрения — в себе уверен, но судить об этом рано. — Ты решила дыру во мне прожечь? — ехидно делает замечание, откладывая губку. Повернувшись, видит её сконфуженный взгляд из-за резкого обнаружения, решая разрядить обстановку, шутливым тоном добавляя. — Ладно, извини. Этого ждала? — Не стоит извиняться за то, в чем не испытываешь искреннего раскаяния, — в подтверждение того, что выходка её не обидела, строит учтивый акцент аристократа и двумя пальцами потягивает в сторону нарисованные под носом усы. — В следующий раз предпочту шляпу и монокль, вместо желтой точки на лбу. — Этот художник не принимает заказы, — имеет ввиду себя. — Тонкая натура изобразит то, что видит. — Ещё бы эта тонкая натура умела рисовать, — похаяв его навыки, переключается на внешний вид. — Не имеешь свойства выбрасывать старые вещи? — указывает пальцем на его черные туфли, заломы на которых тщательно закрашены, отчего заметить их становится довольно трудно. — Не люблю разнашивать новые, — спокойно делится тем, чего старается избегать. — Понимаю. Я ношу вещи до тех пор, пока они не превратятся в сито и утратят мало-мальски презентабельный вид, — отвечает она тем же, отворачиваясь к выходу. — Ты хотела обсудить только это? — удивленный Годжо не понимает, что сейчас произошло, и почему ученица удовлетворенно уходит, будто он ответил на вопрос, который её мучил. — А ты еще что-то хочешь мне сказать? — заигрывающим тоном спрашивает она, оперевшись на дверной косяк, деловито сложив руки под грудью. — Не попадись в таком виде директору, — улыбнувшись, дает своей просьбой понять, что ему влетит за подобную выходку. — И не подумаю, — прокатив глазами по верхнему краю глазницы с добродушным настроем, скрывается в коридоре. Сатору не сдал её вчера, она не сдаст его сегодня.       За время обеденного перерыва сон возвращается, нанося сокрушительный удар, отчего девушка вырубается на лавочке у стадиона, куда едва доковыляла из-за отсутствия сил, пытаясь добраться до общежития: не ела уже 24 часа, вязкой слюной во рту поминая вчерашний бутерброд. Из-за усталости тошнит и мутит, но, к счастью, сердобольный мужчина напоил беднягу сладким чаем, что хоть как-то улучшило ситуацию, хотя цели утолить её голод никак не преследовал. Первым её находит Фушигуро, который решает сделать вид, что не заметил ничего необычного, но его останавливает Итадори, спешно схватив за плечо. — Смотри, опять уснула, — показывает пальцем на развалившееся тельце, которое расслаблено греется под дневным светом. — Ага, и будем надеяться, что нас не заставят нести её в спортзал, когда пропажу обнаружат, — флегматично скидывает с себя руку парень, продолжая отдаляться. — Но так нельзя, — мучает совесть юнца, который, понурив плечи, с досадой смотрит на неё. — А если её солнечный удар хватит? — Так накрой ей голову, — предлагает решение Мегуми, не задумываясь, и только спустя пару секунд замечает, что за ним никто не следует. Оборачивается и видит, что Юдзи накидывает свой пиджак на верхнюю часть тела девушки и уходит, даже не пытаясь разбудить. Понравилась что ли? — Всё, теперь пошли, — оставшись в одной футболке, спешно нагоняет однокурсника. Годжо входит в спортзал за минуту до начала занятия, обнаруживая только юношей. Через несколько секунд в широкие двери с улицы заходит Кугисаки, а Лины опять не видать. — Где Хартманн? — спрашивает учитель у студентов. — На стадионе, — первее всех отзывается Итадори. — Вот это настрой, — сперва радуется Сатору, ожидая самого оптимистичного расклада, состоящего в том, что девушка занялась разминкой, пытаясь развеять дремоту, когда растерянные взгляды заставляют в теории усомниться. — Она спит на лавочке, — добавляет Фушигуро. — А? — удивленно хлопает глазами под повязкой он, будто получил звонкую пощечину.       Тихо пробурчав «да что такое?» идет на улицу, оставив остальных разминаться в зале. Сперва его клюет раздражение от того, что он никак не может получить желаемое — спокойную, послушную ученицу, которая с внимательным взором ловит каждое его слово, как подобает любому юнцу, который пришел сюда с определенной целью. Пока твердо шагает по каменной дорожке, подбирая слова, первая волна эмоций понемногу стихает, а, когда он снимает с её лица пиджак, и девушка, сладко потянувшись, вновь начинает ему льстиво улыбаться, то мысли напрочь выбивает из головы: — Ты пришел за мной, Сатору? — и голос такой елейный, радостный, как будто увидела сочный рулет. — Если сочла меня за принца, то разочарую — я твой учитель, — пытается отмахнуться от наваждения, но губы сами тянутся в стороны, а раз вспомнил, что выполняет роль наставника, то следует за вольность проучить. — У меня для тебя спецзадание: сто кругов по стадиону. Как думаешь, хватит для обеспечения бодрости до конца дня? — Очевидно, что нет, но слово учителя — закон, — Эвелина переключает внимание на злаковый батончик и воду, которые лежат рядом с ней на лавке, когда из лежачего положения принимает сидячее. — Сто пятьдесят? — предлагает он. — Сколько скажешь, — утомленная и беззлобная девушка не реагирует на попытки её возмутить — сил просто нет, а соблазнительное лакомство уже активировало выработку слюны, отчего на мужчину смотреть она перестала, переключив внимание, будто несмышленый питомец, чем в очередной раз его разгневала, лишая себя единственного шанса на жалость. — Это я конфискую, — резко схватив батончик, Годжо потопал прочь, шурша целлофаном. Он-то не знал, что Хартманн так и не пообедала, отчего единственный кусок пищи был для неё не десертом, а потенциальным источником энергии, оставляя её с разочарованным выражением лица.       Предварительно сделав несколько глотков из бутылки с водой, она спускается на размеченную дорожку, чтобы приступить к пробежке. Учитель присел на лавочке с другой стороны, намеренно удерживая дистанцию, чтобы примитивные женские приемы на него вновь не сработали, что Эвелина воспринимает как ребяческое «я с тобой не разговариваю». Становится ясным, что концепцию, при которой что-то идет не так, как он планирует, не готов принимать ни в какую, оттого действует импульсивно, выливая мелочные раздражение и злость безо всяких угрызений совести, потому что просто не знает, куда их деть, кроме как отыграться на причине. Эмоциональный интеллект на нуле, — делает ещё одну пометку девушка, пробегая первый круг. Впрочем, если становится интересно, почему жертвой своих психологических исследований она выбрала именно Сатору, то ответ прост — любой неосторожной выходкой мог навредить сильнее всего, как физически, так и репутационно, а значит представлял наибольшую угрозу среди всех присутствующих в техникуме. Избежать взаимодействия с ним по вынужденным обстоятельствам не предоставлялось возможным, оттого единственным выходом стала необходимость предугадывать его действия и планировать свои реакции наперед: именно поэтому смиренно приняла наказание, зная, что он не станет заходить слишком далеко, словно неуверенный в себе мальчишка, чтобы потешить самолюбие. После восьмого круга пустой желудок дал о себе знать, противно поднывая тупой болью. Лина, не обращая внимание на неудобства, продолжала бежать с непроницаемым выражением лица, уже не в состоянии даже повернуть голову, чтобы смотреть за его реакцией и действиями, а разумную нить мыслей разбивали учащенные удары сердца, отдающие в виски. Помимо изнуряющей кардиотренировки, на состояние влиял голод, недосып и жаркая июньская погода. Годжо временами поглядывал на взмокшую ученицу, думая над тем, что поступил неправильно, потому что эмоции его уже отпустили, а она все ещё отдувается за их возникновение, но не знал, как будет выглядеть в глазах непредсказуемой Хартманн, если даст слабину. После двадцать первого круга, счет которого успешно был отринут ещё минуту назад, в глазах стремительно потемнело, заставив безвольное тело шлепнуться на дорожку с глухим стуком. Он даже не сразу заметил, что что-то пошло не так, продолжая читать в телефоне книгу, ощущая, что вихрь проклятой энергии неожиданно остановился — должно быть, передохнуть, но через полминуты все же поднял взгляд, обнаруживая, что девушка опять лежит своей чудной мордашкой в пол. — Лина, это уже не смешно, — в долю секунды преодолев расстояние до противоположной стороны стадиона, остановился, наклонив голову. — Эй, просыпайся, — садится на корточки, пытаясь растормошить ленивыми движениями руки по её спине, как резкое осознание бьет, словно бита в висок, заставляя собраться на лбу морщины. Мужчина переворачивает её на спину и видит, что кожа её неестественно бледная, дыхание прерывистое, а лицо мокрое от пота. Потеряла сознание. — Да твою мать, — тихо ругнувшись, поднимает обмякшую ученицу на руки и в два сокращения синего оказывается у медкорпуса, открывая дверь ногой. — Сёко! — зовет с порога, пытаясь привлечь внимание. — Зачем так кричать? — едва слышно раздается из ближайшего кабинета, в котором женщина спала на столе. Когда случалось что-то серьезное, ей тут же поступал звонок на телефон, поэтому встревоженный крик бывшего одноклассника её не взбудоражил — наверняка, кто-то ногу на лестнице сломал. — Что случилось? — чуть встрепенулась она, когда Сатору зашел с девушкой на руках. — Она вырубилась, когда бегала, — уложив на кушетку, провожает взглядом Иэйри, которая открывает стеклянные створки шкафа, чтобы достать нашатырь. — Ты мне скажи, как можно вырубиться за двадцать кругов? Это всего четыре километра, — раздраженный мужчина срывает едва ощутимое чувство вины на враче, будто от этого станет легче.       Сёко молча водит ватным диском под носом Хартманн, наблюдая, как её веки слегка подергиваются, а затем вздрагивает корпус, будто тело прошибло слабым зарядом тока. Поморщившись, она открывает глаза и отворачивается, чтобы избежать отвратного запаха спирта. — Эвелина, ты с нами? — спокойно спрашивает женщина, пытаясь уловить затуманенный взгляд. — Да, — вяло отзывается, принимаясь вытирать холодный пот со лба рукой. В глазах стоит рябь, которая усиливается от яркого света ламп, а мышцы ног неконтролируемо подрагивают от перенапряжения. Манипуляции Иэйри не вызывают привычных реакций ровно до тех пор, пока чувствительное тело не сжимается от боли. — Ай! — не дает дернуться крепкая рука, когда в вену вонзается игла. — Давай без этого, уже не маленькая, — хладнокровно напоминает об ответственности, отворачиваясь к столу с пробиркой. Девушка в это время находит взглядом учителя, который молча наблюдает за происходящим у стены. Ей хочется что-то сказать, заставляя бледные губы изображать безмолвную речь, когда она не видит привычной на его лице улыбки, но язык едва слушается даже по прошествии нескольких минут. Гематологический анализатор тихонько запищал, выдавая на экране показатели. — Ты последний раз когда нормально ела? — заряд бодрости придает сердитый голос из-за стола. — Вчера, — тихо отвечает, собирая последние силы для побега, ибо нет ничего страшнее, чем Сёко в гневе. Как только ей удается сесть на кушетке, по голове прилетает смачный удар неплотным рулоном листов А4. — Да за что? — Ты вкурсе, что так и помереть можно?! — следующие удары приходятся по предплечьям, которые накрывают белокурые волосы. — Кому я план питания составляла?! — Меня Сатору сегодня сладким чаем напоил, — пытается оправдаться, чтобы умилостивить палача. — И Нобара свой злаковый батончик дала, — который он же и съел, о чем девушка предпочитает не упоминать, что отмечает мужчина. — Тебя что, всем техникумом как малоимущую подкармливают? — еще больше свирепеет она, звучно треснув по спине, чем выбила гласный стон. — А ты, — указав орудием в сторону учителя, хмурится женщина. — Она разве не говорила тебе, что ей нельзя перенапрягаться?       Годжо, который все это время молча наблюдал за забавной перепалкой, находится в смешанных чувствах, ибо причиной выписанной взбучки является он собственной персоной, отчего не испытывает ни малейшего противоречия в том, чтобы честно сознаться. Ему показалось странным, что первоочередной задачей она посчитала необходимость в том, чтобы бросить на него сочувствующий взгляд, будто извиняясь — то ли за то, что заставила нервничать, то ли за то, что не пробежала столько, сколько он сказал, что при любом раскладе было нелепо, и, даже имея возможность спихнуть всю вину на него, продолжала ловить упреки и удары. — Предупредила, — когда услышал об этом в первый день, даже подумать не мог, что всё настолько печально. С такими физическими показателями ей не убежать даже от полевки, не то что проклятья. — В следующий раз ты сам будешь её откачивать, — окинув его недовольным взглядом, присматривается к лопнувшим капиллярам на конъюнктиве Хартманн. — С глазами что? — Проснулась в 7:40, — опять сознается. Сатору начинает думать, что девчушка получает маниакальное удовольствие от тумаков, ибо причин продолжать говорить правду в текущих условиях становилось крайне сомнительной затеей, зная, как бесит женщину то, что её усилия идут насмарку. Когда рука замахивается для очередного удара, он решает вмешаться. — У неё занятия в 8 начинаются, и я просил придти вовремя, — Лина в удивлении округляет глаза, потому что не ждала подмоги, в очередной раз накрывая голову предплечьями. — Это тоже в списке запрещенного стресса для организма. Спать нужно минимум по 8 часов, — Сёко вдруг задумалась, прикладывая руку к подбородку, и замолчала на пару секунд. — Ты пробовала ложиться раньше? — По всем трем методам, которые ты мне описала — ничего не помогло. Если ложусь в 9 вечера, все равно просыпаюсь к обеду, — расслабленно облокотившись на больничную кушетку, она повернулась в сторону врача. — Интересная реакция, — почти пробубнив себе под нос, Иэйри села за стол и начала вносить эти наблюдения в свой блокнот. — Ты над ней эксперименты ставишь? — хмыкнул с улыбкой Годжо, который никак не мог понять, с каких пор эти двое состоят в столь близких отношениях, что бывшая одноклассница неприкрыто беснуется в присутствии второй, обеспокоенная её состоянием. Странные советы и комментарии добавляли в сей чан подозрений только больше. — Это моя исследовательская работа, — спокойно поясняет женщина. — Много людей знаешь, у которых способность к магии появилась так поздно? Поэтому она — главный объект наблюдений, — подняв ручку в воздух, с намеком бросает осуждающий взгляд на мужчину. — И я надеюсь на то, что она проживет дольше пары месяцев в техникуме. — Ладно, — он разводит руки в жесте «сдаюсь», — отныне только щадящие тренировки, — довольно лицо Эвелины говорит само за себя. Потеть, носиться, как курица с яйцами — это все мужская тема в её понимании, отчего, услышав прямое разрешение в том, чтобы пренебрегать физподготовкой, была несказанно рада. — Нет, никакой халтуры, — почему-то отсекает Сёко, заставив девушку в ужасе выпучить глаза, — а то опять жиром заплывешь. — Это грубо вообще-то, — бурчит себе под нос, высказывая неодобрение. — Как есть, — откладывая блокнот, женщина начинает строчить сообщение в телефоне, оперевшись бедрами о стол, — и твои «гениальные» способы похудения только подрывают слабое здоровье. Ещё раз поймаю тебя голодной, начну вливать тебе в желудок еду через трубку, — медленно подняв взгляд на неё, угрожающе добавляет. — И ты знаешь, что я не шучу. — Да ладно тебе, Сёко, — пытается смерить её мужчина, подойдя ближе, чтобы поравняться с начудившей ученицей. — Во всем произошедшем я сам виноват: вчера поздно отпустил её с занятия из-за чего она пропустила ужин, сегодня заставил рано встать, и, несмотря на недомогание, продолжал настаивать на том, чтобы она занималась. Мне стояло быть мягче, — потрепав белокурую макушку, обратил внимание на себя. — Извини, я поступил опрометчиво, — на что она окончательно зарделась от его обворожительной улыбки.       Хартманн становится очевидно, что он извиняется, скорее, за свою подругу, о чем она догадалась по неформальному обращению, а ещё ему было неловко подвести к ситуации, в которой на неё спустили всех собак. За этот короткий срок он сделал простой вывод: Лина лох, каких свет не видывал, оттого каждый раз принимает оскорбления, как должное, а наказание — как неизбежное. Ни злости, ни осуждения, ни протестов. Бей — не хочу, едва ли что-то пискнет, предпочитая тихо обтекать в издевательствах и насмешках, а смотреть на это не доставляло ему никакого удовольствия, ибо при всей своей странности, была она крайне милой и безобидной, с невинным детским личиком. Ребёнок совсем, обижать которого дело недостойное, и сам того не понимая, своим действием внушил иллюзию того, что сможет её от всего защитить. — Ладно, это я от недосыпа, — соглашается Иэйри, принимаясь искать лекарства в тумбе. — Тогда сделаю тебе укол с витаминами и пойдешь отдыхать в свою комнату, — говорит она без тени злорадства. Эвелина поднимает глаза полные ужаса на мужчину, выбивая из него смешок. — Сатору, помоги, — отползает по кушетке, вжимая голову в шею. — О-о-о, нет, это без меня, — хохотнув, спешно скрывается за углом. — Прекрати вертеться и повернись, — раздаются звуки борьбы и скрип металлических креплений. — Я готова поступиться честью! — доносится отчаянный вопль из кабинета, когда с неё стягивают спортивные штаны, на что мужчина, покачав головой, улыбается только шире. — Не драматизируй! — теряет терпение женщина. — Даже дикообразы нежнее иглы в жертву вставляют! — проходит пара секунд. — А-а-а-ай! — полукрик-полустон боли летит ему вслед, когда закрывается дверь медкорпуса.       Годжо прекрасно знал, что бывшая одноклассница, преуспевшая в лечении обратной техникой, в прочих медицинских манипуляциях напоминала, скорее, мясника, чем прелестную медсестру, оттого чаще работала с обезображенными трупами или людьми в бессознательном состоянии, чтобы не слушать жалобы на свои методы лечения. К счастью, применять их почти не приходилось, потому что владение проклятой энергией решало многие проблемы. С тех самых пор, как ушел Сугуру, они с Сёко заметно отдалились. Он не мог смириться с выбором лучшего друга, она не лезла в дебри, переключив внимание на специализированную лабуду с получением лицензии, и погрузилась в исследования, по-своему переживая момент, в котором привычная жизнь в одночасье разрушилась. С каждым днем он все меньше её узнавал: нездоровые привычки сменяли друг друга; усталость и раздражение, которые стали её неизменными спутниками, как никто другой влияли на решения и реакции, почти полностью стерев беззаботную улыбку с лица; под глазами навсегда поселились темные фингалы от недосыпа и переработок; в довесок к неутешительному списку, в её непроницаемом взгляде что-то изменилось настолько, что вызывало только скорбь и отвращение, будто в мрачном коридоре зрачка пряталось чудовище, однажды задушив голыми руками милую девчушку, которую он знал. Эта женщина была для него незнакомкой, изредка являя на свет отголоски того, что он помнил.       Остаток дня проходил без приключений, а на вопрос своих учеников о том, куда подевалась Хартманн, уклончиво ответил, что с ней все хорошо. В конечном счете, ситуация разрешилась довольно мирно, не считая мелких ссадин на её теле и очередной эмоциональной встряски для него. К вечеру, когда ученики начали разбредаться по своим комнатам, мужчина вновь взял в руки телефон и, пока загружал рабочие файлы в беседу для своего помощника, на уменьшенных ярлыках в галерее заметил фотографии, которые делал утром. Листая их в машине по пути в город, вновь развеселился, в ребяческой манере отправив все в беседу с Эвелиной, чтобы похвастаться трофеями, и, не дожидаясь ответа, погрузился в рабочую рутину каждодневных дел. На встрече с директором снова поднялся вопрос о том, что делать с документами на перевод, на что Сатору, недолго думая, сказал отложить до крайнего срока, приковав удивленный взгляд бывшего наставника. Он думал над тем, что, вынудив киотскую школу окончательно её исключить, лишит возможности вернуться, если что-то пойдет не так, а, обозначив ограничение на принятие запроса в две недели, как испытательный срок, заставит выложиться в них на полную, по истечению которых подобной целеустремленности будет уже не добиться — во всяком случае, пока именно это демонстрировала непоседливая ученица, никак не желая радовать хоть каким-то достижениями. Когда Яга устало спросил «что, все настолько плохо?», ответом ему было краткое «не так радужно, как хотелось бы».       Девушка же, перебившись лапшой быстрого приготовления, плюхнулась на старую скрипучую кровать, практически сразу погрузившись в сон. Когда через несколько часов её потревожил звук поступившего сообщения от учителя, вяло приоткрыв веки, щелкнула на блокировку экрана и перевернулась на другой бок — на сегодня эмоциональный запас иссяк, а то, что Годжо не проявлял к ней навязчивого интереса, потому что попросту не находил на это времени, стало настоящим спасением для измученного тела и разума. Последствия стресса от продолжительной голодовки и ужасного эмоционального состояния в довесок не давали полностью собраться, отчего она изо всех сил старалась наслаждаться каждым веселым мгновением, которое могла себе позволить, просто потому, что всякий раз, когда уголки её губ поднимались, из живота пропадал ком тревоги и страха, принося вожделенный покой и умиротворение. Забавный факт: некоторые люди не могут прекратить улыбаться, когда плачут, потому что мозг, пытаясь стабилизировать напряженную нервную систему, делает это против их воли, связывая визуальный сигнал с противоположными эмоциями, которые можно было использовать для самопомощи. Именно этой хитроумной лазейкой из раза в раз пользовалась Лина, пока в один момент это не превратилось в дебильную привычку, от которой стало невозможно избавиться, из-за чего застать её в скверном расположении духа никогда не удавалось.       Её терзали кошмары и туманный образы фантастических миров, где царила утопия: сиреневые небеса, усыпанные звездами не пропадали ни днем, ни ночью, когда она блуждала по пустынному городу, переполненному роботами и машинами, заменившими людей. Высокие здания кончались за пределами облаков, из-за чего вершин их видно не было, а под прозрачным стеклом тротуаров мерцали и горели провода, словно сосуды. Все казалось идеально выверенным, потому что громкие шаги били в единый ритм, а на дорогах отсутствовали светофоры, заставляя транспорт нестись через перекрестки в строго назначенные секунды ни разу не столкнувшись. Время здесь не имело никакого значения, оттого стрелки часов кружились в хаотичном порядке на каждом черном фонаре, создавая иллюзию быстро бегущего течения ей неподвластного. Завороженная отточенными движениями, она не сразу поняла, что здесь чего-то не хватало. Спящее сознание соображало плохо, оттого идея привести всё в хаос, чтобы проверить надежность механизма, ей показалась занятным. Рука сама потянулась к канализационному люку, а, когда он оказался на рельсах, пошатнув небольшой состав, её крепко схватили за плечо, заставляя очнуться. Прочие сны показались блеклыми на фоне увиденного, поэтому быстро вылетели из головы, когда она открыла глаза. Опять здесь.       Повернувшись на другой бок, она легла поудобнее и, спустя пару минут, вновь сладко уснула. Организм продолжал её будить, пытаясь сказать, что этого достаточно, но мозг мягко убаюкивал, рисуя перед глазами красочные и спокойные картины всякий раз, стоило ненадолго прикрыть веки, а затем утягивал в прекрасные сны, словно в наркотическом опьянении. Баловал красотой, соблазнял остаться в них навсегда, отбросив мелочные потребности и неизбежные тревоги жизни. Она встала среди ночи на час или два, выпив горячего чая, и разложила вещи в шкаф, а затем, плюхнувшись в постель, уснула вновь. Это более, чем отражало то, какой на самом деле уставшей она была, пытаясь восстановить силы этим незатейливым способом так, чтобы их сполна хватило на все оставшиеся годы, не отдавая себе отчет в том, что сие было крайне бесполезно и неэффективно. Звенит будильник на телефоне, придавая новому дню мрачных красок противным звуком в ушах. Шлепнув рукой по тумбе, запускает его в воздух. С глухим стуком приземлившись в другом углу комнаты, мобильный продолжает настойчиво пищать, как ни в чем не бывало. Если Бог существует, он тихо смеется у неё над затылком, вороша светлые волосы холодным дыханием безразличия.       Годжо, который в это время рассказывает новою тему у доски, продолжал поглядывать на часы, гадая над тем, увидит ли он сегодня непредсказуемую девчушку, заставляющую всё нутро съеживаться от контрастного душа из различных чувств. На улице стоит такая чудесная погода, что сидеть сейчас в затхлом и полупустом помещении техникума настоящее кощунство по отношению к собственной юности, которая, как и все хорошее, имеет свойство кончаться, оттого слушают его только в полуха. Когда всякая надежда на невероятное явление Хартманн становится столь призрачной, что почти полностью исчезает, Сатору начинает шире улыбаться. Сёдзи резко распахивается. — Фух, еле вас нашла! — запыхавшаяся девушка без спроса вваливается в класс, бодро шагая к своей парте. — Привет-привет, и тебе тоже, — неловко здоровается с прочими студентами. Стул с противным звуком скрежета проезжается по полу, а затем раздается глухой удар колена о парту в спешной попытке приземлить задницу. Понимая, что приковала все внимание к себе, издавая грохот, словно слон в посудной лавке, в довесок выдает, — Извините? — от волнения интонация выходит вопросительной, но общая суть остается ясна.       Нобара поворачивается к кафедре, покачивая головой от стыда, который липкой пеленой обволакивает плечи. Эвелина, не изменяя своим вкусам, пришла в свободном спортивном костюме, небрежно собрав волосы в высокий хвост, натянув на лицо едва заметную улыбку. Напряженная тишина в кабинете заставила её поджать губы, пробежавшись глазами слева на право и остановиться на учителе, который, как и бОльшую часть времени, широко улыбался. — Доброе утро, учитель, — не до конца понимая, чего он ожидает, когда так явно на неё таращится через свою черную повязку, выдала первое, что влетело в голову, и смущенно отвела взгляд в пол, когда он не сдержал смешок. Какое утро? Обед почти, — сконфуженно думает она в неловкой обстановке. — Доброе утро, Лина, — отвечает ей Годжо, поворачиваясь к доске. — Таким образом, техника запускается от последовательности слов, но в случае, если она довольно короткая, то можно прибегнуть к подмене, тем самым используя только жесты, в дальнейшем — остаточные эмоции и обрывки памяти, — очертив странные и непонятные символы с краю от рисунка тела, он обратился к ученику, указывая на него длинным бруском мела в руке. — Итадори, назови главное ограничение для этого умения. — Хм, — парень заметно напрягся, пытаясь вытащить замечания наставника в начале урока. — Техника должна быть врожденной? — Всё верно. Только врожденные техники могут подчиняться этому правилу, все иные — только при строгом соблюдении последовательности, — Хартманн сложила руки под грудью, внимательно рассматривая парту, будто по ней бежал текст диалога, совсем не замечая, что взгляд мужчины опять скользнул по ней. Видать, не слушала. — На сегодня всё. Встретимся после обеда.       Девушка, округлив глаза, вдруг осознала, что пришла на последние 3 минуты урока, и, в отличие от остальных, опять осталась сидеть на месте, собирая мысли в кучу. Не принял ли он её поведение за оскорбление? Хотя по его реакции, скорее, за очередную тупость и несознательность, приправленные рассеянностью. О чем-то забывать, путаться в ногах и времени, полностью оправдывая клеймо глуповатой блондинки — как жизненное кредо, нарушать которое она никогда не смела. — На сегодня теоретические занятия окончены, — вдруг раздается его голос над кафедрой, когда он отмечает что-то карандашом в тетради на столе. — Ждешь, что закрою тебя здесь в назидание? — И это принесет тебе душевное спокойствие и умиротворение? — спрашивает она без тени ехидства, вглядываясь ему в лицо, будто на нём написан ответ. Лениво вставая из-за парты, подходит ближе вальяжным шагом. — Сомневаюсь. Опять про меня до самого вечера забудешь, а потом будешь грызть себя от чувства вины, обнаружив моё тело без сознания в душном кабинете без кондиционера. — Теперь уже вряд ли забуду, — говорит он, зарываясь рукой в карман, откуда достает телефон. — Про тебя будет напоминать чудная картинка.       На заставке дорогого смартфона стоит фотография Хартманн, которая с леденцом во рту и символами власти в руках в виде указки и яблока отдает приказ к нападению. Он, не скрывая своих намерений поддразнить незадачливую девчушку, улыбается во все зубы, ожидая ответной реакции: возмущение, стыд, раздражение, но по его нерушимой уверенности бьёт её звонкий смех и радостное выражение лица, заставляя вскинуть брови от неожиданности. Веселит её сия картина до глубины души, ничуть не раня гордость и самомнение, будто не было их в помине, вышибая скупые слезы с глаз. Ему кажется, что смеётся она в истерике, вот-вот сменит милость на гнев и отчитает за выходку, но, едва отдышавшись, достает свой старенький телефон из штанов. На заблокированном экране красуется селфи радостного учителя, а рядом, откинувшись на стуле, спит с открытым ртом Эвелина с разрисованными очками и цветком гортензии в волосах, деловито сложив руки под грудью. Коктейль из смешанных чувств кружится в его груди, заставляя нырнуть в галерею. — А как тебе эта? — показывает он другую, не менее нелепую в композиции. — Сколько их у тебя там? — сведя брови к переносице, она весело улыбается и поднимается к нему за кафедру, чтобы встать рядом. — На целый коллаж хватит!       Из кабинета доносится перемешанный смех двоих людей, сливаясь в мелодию из звуков, гармонично дополняющих друг друга, которая разносится эхом по пустующим коридорам техникума. Словно неоправданное обещание остановить время, чье неумолимое течение когда-то отняло сладостные мгновения в лазурной синеве его юности, обманчиво замаячило вновь — так улыбалась ему Лина. Пусть он ей не верит, и она не ждет признания, но в его жизни зазвучали трели ласточек, знаменуя пришествие второй весны.