Глава 7. Ягнёнок в волчьей шкуре

      Тишина гостиницы была вязкой, тем отвратительным образом, что залепляла уши, давила на барабанные перепонки и не давала уснуть… Только за окнами, за тонкими занавесями, пустынный ветер шуршал песком. Стонал, скрёбся, не мог успокоиться, подобно ей.       Миса лежала на мягких простынях, глядя в потолок — старый, покрытый трещинами, в котором можно было бы разглядеть карту собственных надломов. Она должна была чувствовать облегчение. Должна была, потому что миссия была позади, потому что можно было выдохнуть, наконец, оказавшись в безопасности.       Но вместо этого внутри поселилось истощение. Глубокое, выливающееся смертельной усталостью. Назло, жужжали мысли. Подобные насекомым в банке — зудящие, бьющиеся о стекло, неистово цепляющиеся за жизнь. Они не складывались в логические цепочки, не вели к выводам, но кружили, натыкаясь друг на друга, по-прежнему стремясь найти выход.       Когда она только пришла в себя — в палате, с Сакурой, склонившейся над ней с встревоженным лицом, — Харуно говорила много. О том, что Казекаге спасён, о жертве Чиё, о том, что завтра утром они наконец-то смогут вернутся в Коноху…       Миса честно пыталась цепляться за её слова, даже сейчас, когда куноичи мирно сопела на соседней койке, уткнувшись носом в подушку. Она пыталась заставить себя думать о Чиё, о Гааре, о том, что миссия выполнена. Но разум отмахивался, вместо этого подсовывая воспоминания о сражении…       Это было странно… Смотреть на собственное отражение, точное, до последней родинки и пряди волос, но видеть не себя, а безликий фантом Данзо…       В глазах клона не читалось ни страха, ни сомнений, с которыми Миса жила столько лет, сколько вообще себя помнила. Эта безупречная стойка, выверенная до миллиметра, твёрдая хватка рук, не дрожащих вовсе… Клинок — точно такой же, но сталь его казалась чище, легче, словно пролитая кровь не тяжелила её совсем, не заставляла ржаветь.       Миса прикрыла глаза ладонью и невесёлая улыбка тронула уголки её губ сама собой — горькая, кривая, не обещающая ничего хорошего.       Какая ирония судьбы…       Она всю жизнь носила в себе его тень, без устали отрицая её. Убегала, пряталась, выстраивала стены так часто, что почти убедила себя в этом. А теперь?.. Теперь она сама столкнулась с тем, что видела в себе его черты, спрятанные глубоко внутри… Незамеченные, предпочтённые тем, что принять было удобнее…       Но зеркало разбилось и из осколков на неё смотрело нечто, чему она даже не могла дать названия… Было обидно, унизительно до ужаса… Для чужих глаз это уродство стало очевидным давно, а до неё дошло только сейчас, тяжелым, мерзким, мучительным осознанием. Ударом под дых, от которого сгибаешься пополам и не можешь вдохнуть.       Неважно, сколько раз она отворачивалась от прошлого, неважно, сколько раз убеждала себя в том, что она другая!.. Грязная кровь клеймила, сжигая изнутри последние надежды…       Слёзы не шли. Вместо них, не остывшая под грузом размышлений, злость. На себя. На судьбу. На Данзо, что сплетал с собой её жизнь красными, прочными нитями. Красными… Цвет, от которого челюсть сжималась прежде, чем мозг успевал понять, почему!.. Она чувствовала себя быком, бьющимся на флаг, — слепым, яростным, не способным остановиться!.. Цвет, что заполнял радужку шарингана. Цвет, который будет преследовать её, просачиваясь в сны и тёмные углы сознания, где свет не зажечь. Мысли неизбежно скатывались к нему и его обладателю… Девушка зажмурила глаза, пытаясь спрятаться в темноте собственных век…       Какой только она теперь выглядела в глазах Хатаке? Эта вспышка истеричной злобы, когда она увидела его шаринган — глупая, инфантильная, приносящая со временем горячий стыд! Миса стиснула кулаки… Казалось, стоит ей только захотеть и простыня под ними порвётся от натяжения. «Просто идиотка!». Она выдала себя с таким полным, чудовищным размахом, а он… он слишком проницателен, чтобы пропустить это мимо внимания. Если для него малейший странный взгляд — уже повод задуматься, то, что он может думать о ней теперь, и без того снедаемый подозрениями?! Что она и впрямь что-то скрывает, ведь так? Что она опасна? Что она — часть чьего-то плана, очередная фигура на доске, которую нужно просчитать, обезвредить, убрать? Сердце ведь выдало всё, что годами хранилось под семью печатями, и от этой догадки захотелось вцепиться ногтями в подушку, выть в неё, как ребёнок! Нельзя было давать повод. Нельзя было позволять чувствам брать верх, утопать в них как в сладкой отраве, нельзя было позволять им управлять собою!..       Осознание провала било наотмашь, пронзало острее клинка в спину. Оно билось в висках, отзываясь быстрыми ударами под ребрами, не давало покоя… Как бы Миса не старалась вытеснить мысли, придавить их, погасить, они только злее толкались под черепом. Осиный рой, пьяный от собственной ярости, жалил без устали, не давая забыться, не позволяя сделать хотя бы один спокойный вдох.       Она почти насильно отняла руки от висков, раскинула их, лежа на кровати. Глядела в потолок и мечтала лишь о тишине в больной голове. Внутренняя пустота теперь казалась вожделенной, а не пугающей. Казалась благословлением, а не слабостью. Словно очередной удар по собственным убеждениям… Данзо действительно дождался своего часа, Миса начала терять хватку.       Она тоскливо улыбнулась. Что могло быть невыносимее осознания, что твой «правильный» путь — это долгая дорога к тому, от чего ты так долго убегал? Все эти годы — лишь тщетные попытки отмыться. Миса будто оглядывается назад, внезапно понимая, что всё это время она стояла на месте, ровно там же, откуда начала. Только вот силы её уже были на исходе.       Или, может быть, всё это время она не становилась «лучше», как была уверена, а просто притворялась перед собой же? Ведь под слоями самообмана, сожженными обстоятельствами, всегда оставалось одно и то же лицо.       Важнее другое… Обещало ли это покой?.. Был ли это финал, или только начало чего-то более страшного?              Не дожидаясь, пока ответ всплывет в её сознании, она тихо встала с постели, потянувшись к сумке. Она, впрочем, и не хотела знать этот ответ. Рука сама нашла на дне пачку сигарет, и пальцы сомкнулись на ней, как на спасательном круге. Ей нужна была всего навсего маленькая пауза… Один миг, когда дым ударяет в голову, и мир становится проще. Когда можно не думать ни о чём большем, чем вид за окном; ни за что не цепляться. Попытка заткнуть дыру внутри или, может, сгноить себя окончательно. Так ведь и не разберёшь, где кончается одно и начинается другое, правда?       Миса бесшумно отворила дверь, стараясь не разбудить Харуно. Босиком ступила на остуженный камень открытой террасы — от него по телу пробежали мурашки, но возвращаться за обувью не хотелось: слишком долго, слишком много движений.       Перед ней раскинулся вид спящей деревни. Окна домов были тёмными, улицы пустыми, и только редкие фонари горели тусклым светом. Свежий ночной воздух был напоен песком, тёплым, топким запахом. Миса оперлась на парапет и вдохнула глубже, пытаясь успокоиться.       Пальцы дрогнули, отыскивая сигарету. Щелчок зажигалки осветил на миг её лицо, вдруг ставшее таким усталым. Свет выхватил глаза, и погас, снова уступив место ночи.       Первая затяжка отдала горьким привкусом, обжигающим горло. Терпкий дым скользнул внутрь, застилая сознание лёгкой, ласковой вуалью. Даровал желанное притупление и временное облегчение, обманом окутывая мысли, приглушая сердце… Теперь и правда не было ничего: ни гнева, ни боли, ни тревоги. Тишина и сигарета. Тлеющая.

***

      Усталость вязала руки и ноги тяжёлыми узлами, когда Какаши наконец покинул башню Казекаге. Каждый шаг давался с усилием — веки слипались, а в висках пульсировала глухая, ноющая боль, верный спутник бессонных ночей и вымотанных до предела мышц. Он только что доложил о проделанной работе ниндзям Песка. Длинный, тяжёлый доклад — о сражении за Гаару, об Акацуки, о жертве Чиё. Всё это записывалось по протоколу, перекладывалось с устной речи на сухой язык официальных документов, чтобы потом аккуратно лечь в стройные строки отчётов…       …Но мысли упрямо петляли мимо бумаг и печатей, возвращаясь к… Шимуре.       Какаши шёл по пустынным улицам спящей деревни, и перед глазами снова и снова всплывало это лицо в момент, когда она увидела его шаринган. Не просто удивление, не просто страх, что-то гораздо глубже… Та вспышка безмолвного гнева, почти отчаяния, была слишком яркой, слишком личной, чтобы быть случайной.       Что за рану он зацепил? Какую старую боль, или, может, тайну, он вспорол, даже не осознавая этого? Какаши замедлил шаг, прокручивая в голове всё, что знал о ней. О Шимуре, что всю дорогу молчала, впитывая, и вдруг вспыхнула так, что он до сих пор не мог понять, почему именно шаринган послужил этому спусковым крючком.       На что он напоролся?       Вопрос крутился в голове, не находя ответа, но запуская цепочку бесконечных вопросов — один тревожнее другого.       Шаринган. Было глупо не вспоминать об Учихах, когда речь шла об их силе. Он заставил её разозлиться так, будто она увидела не технику, а личного врага. Для кого-то из Конохи это могло бы быть вполне объяснимым, резонным. Действительно, Учихи.       Но Миса вряд ли хорошо знала Саске. Он был моложе, слишком далёк от её мира. Итачи? Какаши мысленно прикинул возраст и… Теоретически они могли пересекаться, но звучало это, мягко говоря, натянуто.       Догадки метались, как шестерёнки в механизме, стремясь сдвинуться с места и запустить движение. Беспокойное, неупорядоченное состояние мыслей пыталось наладить какое-то внутреннее понимание. Не складывалось.       Итачи… Это имя давно несло за собой только кровь. Хатаке шёл, не замечая дороги, погружённый в пучину размышлений, и вдруг зацепился. За ту самую нить, что всё это время лежала на поверхности, но которую он упрямо не замечал.       Падение Учих, кошмар целого поколения…       Он помнил то утро, когда деревня проснулась и с ужасом узнала, что одного из величайших кланов больше не существует. Официальная версия гласила: Итачи, как часто приписывают выходцам его родословной, обезумел, перебив всех, кроме младшего брата.       Какаши никогда не верил в эту версию до конца. Или не хотел верить, думая, что она звучит отвратительно. Слишком удобно. Слишком вовремя для тех, кому Учихи мешали дышать полной грудью. Он знал о готовящемся восстании — Анбу не мог не знать. Знал и о том, что напряжение копилось годами. Знал, что кто-то наверху только и ждал повода, чтобы решить проблему раз и навсегда.       Итачи, каким его помнил Какаши, не был бездушным убийцей. Даже совершив невозможное, он нёс в себе что-то, что не позволяло назвать его чудовищем. Значило ли это, что в тени всегда была другая рука? Та, что направляла? Та, что отдавала приказ?       Такие поздние размышления… Мужчина тяжело вздохнул, терзая себя ими, шаг за шагом приближаясь к гостинице, как вдруг уловил слабый огонёк на смотровой площадке здания. Короткая искра, зажжённая зажигалка, осветившая на миг лицо. Какаши замер, всматриваясь в полумрак. Шимура.       Вопросы в его голове, которые ещё секунду назад метались, сталкивались, множились… наконец сошлись в одной точке. В одном имени. В одном человеке, чья тень тянулась через всю историю Конохи, въедаясь в неё, как ржавчина в металл.       Всё вставало на свои места с пугающей скоростью. Жестокость управы, с которой расправились с Учихами. Тайные операции Анбу — Корня, — о которых не принято было говорить. Человек, для которого радикальность всегда была синонимом эффективности.       Кожа пошла жаром, как от близкого пламени. Хатаке медленно выдохнул — девушка словно протянула мост к осознанию, полоснувшему разум. Или надумывает?.. Пытается найти оправдание старому другу, перекинув вину на старика?.. Миса была с ним близка. Росла за его спиной, вероятно, зная то, о чём остальные могли только догадываться. И, возможно, то, что он принял за страх, гнев, отчаяние в момент, когда она увидела шаринган — было чем-то гораздо более сложным. Той самой правдой, к пазлу от которой он раньше никак не мог подобрать детальку.       Она может знать. Нет, она знает.       Она знает — и молчит. Прячет за маской равнодушия, за наблюдением, за той отстранённостью, которую Какаши списывал на свойственную ему же настороженность.       Подозрения обвили сердце скользкими, холодными нитями. Какаши сжал пальцы в кулак, упрямо продолжив идти по пустынной улице. Навстречу тишине, в которой она пыталась укрыться.       Какаши поднимался по скрипучим ступенькам гостиницы, ведомый запахом табака — тонким, горьким, плывущим сверху. Его пальцы машинально теребили свиток, тот, что следовало передать Пятой по возвращении в Коноху… Шаги его были торопливы, в них таилась сосредоточенность охотника, вышедшего на след.       В конце коридора, словно пятно на затуманенной картине ночи, он различил женскую фигуру.       …Миса почувствовала его ещё до того, как раздались шаги. Тишина ночи дрогнула, разорвалась глухими ударами подошв по камню. Её одиночеству, её зыбкому, вымоленному покою пришёл конец.       «Только не он…» — подумала девушка с болезненным спазмом. Не видеть бы его сейчас. Не слышать его голос. Не возвращаться к тем мыслям, что она так старательно заталкивала глубже. Но словно по зловещему закону подлости, шаги стихли прямо за её спиной. Он остановился, молчал, давя своим безмолвием.       И она молчала… Как быть? Что вообще можно было сказать человеку, чей глаз преследовал её даже в темноте? Как можно смотреть на него, когда внутри всё ещё пульсирует тот самый ужас, что накрыл с головой при самой первой встрече с красной радужкой?       С тех пор как её взгляд впервые встретился с шаринганом Какаши, что-то необратимо изменилось. Размышления заполнили голову, как вода тонущий корабль, неумолимо, не оставляя и шанса на спасение.       Как? Связан ли он с Данзо? Был ли частью Корня когда-то? Получил ли свою силу, запачкав руки в кровавых интригах старика? Как он получил этот глаз?!       Вопросы хлестали по сознанию, как плети. А вместе с ними всплывало другое… То подростковое, пугающее, неотвязное воспоминание. Она помнила, как долго складывала два и два. Как неосознанно пыталась не связывать геноцид неудобного клана и тот новый облик деда, что открылся ей после. Так наивно-глупо… Она помнила, как однажды истина ударила в лицо, лишая воздуха. Ей до сих пор хотелось поёжиться от того парализующего тело страха, ступора, при виде собственного дедушки. Миса помнила, как он вдруг стал казаться ей чужим, опасным, невероятно сильным… Способным на то, что не укладывалось в голове.       Она прикрыла глаза. Было не время предаваться прошлому. Какаши здесь, для разговора. Для суда.       Он облокотился на колонну, оставаясь позади, прекрасно зная, как раздражает кого-то вроде Шимуры открытая врагу спина. Клубки дыма неспешно развивались вокруг них, путались в ветре, и ночь, казалось, сгущалась.       — Бессонница? — голос его был тих, почти безразличен, но настороженность в нём резала слух.       Миса обернулась через плечо, корпусом выдавая напряжение. Хатаке стоял в полутьме, его повязка с протектором вновь скрывала левый глаз. Он небрежно теребил в руке неприметный свиток. Только что вернулся с рапорта? Или…       — Следишь за мной? — вопрос упал едко.       — Вышел подышать, — отозвался он, не поведя даже бровью.       Мужчина говорил равнодушно, лениво, но Миса знала эту манеру — за напускной расслабленностью всегда прятался цепкий взгляд. Она отвернулась, уставившись в размытый горизонт, словно там, в пустоте, прятался смысл этой ночи.       Сигарета в пальцах потухла. Мысли о том как в их жизнях переплелись грязные нити старых грехов давили, а вытеснять их больше не было сил. В сердце неумолимо нарастало ещё одно чувство — разочарование… В нём? В себе? В том, как всё сложилось?       Какаши замолчал. Он знал, о чем сейчас думает Шимура. Фраза, брошенная невзначай, говорила ему о многом. Слежка, верно? Так сильно переживает за свою шкуру, что решила, что лучшая защита — это нападение? Он смотрел на напряжённую линию её спины, на то как пальцы сжимают потухшую сигарету. Видел, волнуется… За те дни, что они провели вместе, он начал замечать как её тело реагирует на стресс: как сжимается челюсть, как пальцы непроизвольно складываются в кулаки, как взгляд становится вызывающе прямым, пытаясь спрятать страх. Чего же она боялась? Его? Того, что он мог узнать? Или того, что он уже знает? Прошлый опыт подсказывал: с Шимурами не бывает просто. С Данзо каждая случайность, каждая маленькая, кажущаяся незначительной, деталь могла быть частью партии. А Миса… Уж больно хорошо вписывалась в этот образ.       Его цепкий ум уже разложил все факты по полкам… Однако старая ловушка коллективной ответственности не придавала уверенности выводам. Когда глава клана совершает преступление, виноваты ли все, кто носит его фамилию? Данзо всегда оправдывал жестокость необходимостью, прикрывался красивыми словами о защите деревни. Но на чьих руках остаётся кровь? Несла ли Миса ту же вину, что и тот, кто подписывал смертные приговоры? Или она просто родилась в этом клане, в это время, не имея выбора? Хотя, если уж Учих не пожалели, то…       Нет, это слишком… Какаши снова почувствовал, как скребётся под сердцем неприятное чувство. Конечно, теперь он видел отчетливее: она отличается от своего деда; не тень — у теней своих очертаний нет, лишь контуры того, кто её отбрасывает. Но и светом, который разгоняет тьму, Миса не становилась. Скорее — сумерками… Тем странным временем, когда не понимаешь, день сменяет ночь или ночь поглощает день…       Хотя, что, по сути, это меняло в их ситуации? Детали последних событий цеплялись друг за друга, шепча об угрозе. Шимура продолжает молчать, когда реакция кричит: «Я знаю больше, чем говорю». Давящая тишина вырастала стеной между ними. Преступление всегда совершается силой и властью, но живет оно в нерушимом молчании смолкающих голосов…       Какаши не мог перестать думать о той ночи на кладбище, что случайно переплела их судьбы. О последовавшем утре, когда он краем уха уловил обрывки разговоров — слишком тихих и осторожных, чтобы быть сплетнями. О том, что кто-то не вернулся. Имени он не запомнил — только странное, липкое чувство связанности событий… О кабинете Хокаге, где Данзо что-то нашёптывал Цунаде, склонившись над столом, — неразборчиво, с той особенной настойчивостью, от которой внутри холодело. И о том как после этого Мису сразу приставили к его команде. Странная, удобная случайность. С этим точно следовало разобраться, учитывая как долго Данзо тянул руки к Наруто, стремясь подчинить своему контролю пугающую силу джинчуурики…       — Почему тебя приставили к нашему отряду? — тон его был прямым, холодным и неприятным, как капля дождя за шиворот.       Миса поджала губы. Он не повышал голос, но в нём чувствовался нажим — не злость, а настойчивое, надоедливое недоверие.       — Может, это ты следишь за нами? — добавил он, парируя её же ядовитую фразу, брошенную ранее.       Слова вошли под рёбра — не клинком, а чем-то более тонким. Оставили след… Только что Хатаке отобрал у неё что-то невидимое, эфемерное, желанное… Ей было нормально — видеть эти пристальные взгляды, ожидающие от неё соответствующих клану поступков. Нормально — молча терпеть, стиснув зубы, пока шептались за спиной. Гнусное болото затягивало, заставляя планку с каждым разом опускаться ниже и ниже. Но чтобы это прозвучало так нагло… прямо в лицо. От него. Какаши посмел так открыто выразить своё недоверие, что это выжигало на старом шраме новые причудливые узоры. Он ведь поднял её с грязи в ту ночь, неосознанно положив начало её свободе, а прямо сейчас втоптал обратно, безжалостно!..       В груди что-то мучительно сжалось. Миса резко обернулась, теряя терпение. Во взгляде её вспыхнуло нечто острое, влажное — не гнев, нет… Обида. Та, которую она годами душила в себе, потому что обижаться было неправильно, недостойно!       Шимура выдохнула через нос, медленно, сдерживая то, что рвалось наружу.       — Вот как… — голос её прозвучал тихо, шипяще.       Они стояли друг напротив друга, а между звенела задетая гордость. Женская рука невольно дрогнула, и сигарета соскользнула из пальцев, оставив короткий зигзаг дыма в воздухе. Она знала, о чем сейчас думает Хатаке. Он смотрит на неё также как и остальные, укореняется в своих предубеждениях и не оставляет ей шанса! То же клеймо, выжженное на лбу задолго до того как она успела сказать и слово. Внутри всё закипало, но крик застревал где-то в горле, противным эмоциональным блоком, не находя выхода.       Почему-то вспомнилось давние слова Цунаде… Сказанные как шутливый комплимент, — они горчили, оседали на языке тяжёлым, невыносимым привкусом: «Ты так же хороша, как и Данзо в молодости…». Миса запомнила только обрывок фразы. Как он. Как он. Как он… В ней всегда будут видеть только это. Только его тень. Только его. Грязь, которая, сколько ни отмывайся, всё равно проступает сквозь кожу!..       Досада сжала грудину так сильно, что стало трудно дышать. Миса сделала шаг в сторону коридора — неуверенный, почти неосознанный. Сбежать. Дальше от этого взгляда, что сверлит до костей. Дальше от мыслей, которые она угадывает без слов. Пожалуйста, дальше… Пожалуйста, хватит… Лишь бы это прекратилось…       Но в тот же миг тяжёлая рука опустилась ей на плечо. Они стояли бок о бок — шиноби Листа, разделённые одним движением, одной секундой; дыханием, которое резко стало общим. Какаши наклонился ниже — так, что его шёпот обжёг ухо.       — Почему тебя приставили к нам?       Он повторил вопрос. Медленно, выделяя каждое слово, будто только так суть могла дойти до отмороженного мозга… Голос звучал обманчиво ласково.       От этой мягкости, от этой выверенной интонации у Мисы вдруг перехватило дыхание. Плечо сжалось под мужскими пальцами… Воздух вокруг загустел, став плотным. В тишине, прерываемой лишь порывами пустынного ветра, было что-то, отчего кровь застывала в жилах… В голове резко щёлкнуло!..       Миса замерла.       Не от страха перед Какаши. Не от обиды, что жгла грудь минуту назад… Эта интонация. Это давление. Эта манера — наклоняться ближе, касаясь, и говорить, так, что каждое слово вдавливается в подкорку, как гвоздь. Она знала это… Знала это ощущение — когда тебя не отпускают, но и не бьют, ожидая, когда ты сломаешься под нажимом, холодным давлением. Тогда, в кабинете, затянутым полумраком и пропахшим гнилью, был не Хатаке… Миса вдруг перестала понимать, кто находится за её плечом. Тень наложилась на тень, смешивая черты, сплетая голоса, вынуждая сознание плыть…       Но тело вспомнило раньше, чем мозг успел осознать. Сердце на миг замерло, а потом забилось в глотке — часто, мелко, испуганно. Она не могла пошевелиться. Не потому что мужчина держал достаточно сильно, чтобы она не могла вырваться. А потому что внутри, на самом дне, где живут детские кошмары, кто-то другой сжал её горло холодной рукой.       Онемение… Что по инстинкту порождало отчаянное сопротивление…       Искра. Маленькая, слабая, едва тлеющая солнечном сплетении, росла ежесекундно, насыщаясь резким вдохом реальности: каждым мгновением молчания, каждой каплей унижения. Каждой мыслью о том, как он смотрит на неё. Холод расчетливых подозрений, приговор, возвращали к жизни, к движению…       Миса тяжело подняла взгляд, встречаясь с его глазами. Глазами человека, чьё имя давно было испачкано кровью собственных друзей. Глазами, носившими в себе чужую силу, выскребенную с мёртвого тела. Глазами, посмевшими судить её так, словно у него было право. Лицемер…       Жалость к себе смешалась с озлобленностью, выливая на выходе гремучее, ядовитое варево, что не получалось переплавить во что-то, что не подчеркивало бы родство, которое Хатаке никак не мог отбросить. Оно бурлило внизу живота, поднималось к горлу, оставляя на языке знакомый, ненавистный привкус. И всё же отзываясь. Диктуя низко желать ответных унижений, ответных слов, что осветят трещину в уверенности человека, который считает себя вправе судить… Шимура криво усмехнулась…       — Узнай у Данзо.       Слова упали легко, небрежно. Как бросают монетку нищему — не глядя, не ожидая благодарности. Но зная, что её схватят.       Какаши застыл на мгновение, сузив глаза… Недоумение — первое, что вспыхнуло в голове; он ожидал другого. Слёз, оправданий, страха — той самой дрожи, что выдаёт виноватого. Но вместо этого получил… желчную насмешку? Брошенную с таким видом, будто это он тут провинился, будто это ему сейчас предъявят счёт? Женская реакция, как всегда, должна была сказать больше слов, но что же так сильно вводило в замешательство?..       Мозг споткнулся об эту мысль, не успевая за реальностью, как нога о камень — и больно, и поздно.       Имя.       Она произнесла его имя. Вслух. В контексте, который для любого, кто хоть немного понимал в методах старика, должен был стать последним. Какаши ведь знал об этих проклятых печатях… Знал, как Данзо щедр на них, клеймя каждого, кто посмел переступить порог его кабинета, кто посмел услышать хоть слово из его планов. Как и каждого в Корне… Одна попытка выдать тайну — горло сжало бы невидимой удавкой, неотвратимо, без права на осечку, ошибку или блеф. Заставляя замолкать навсегда.       А Шимура… произнесла? Не задохнулась, не захлебнулась кровью, вместо этого грубым рывком скинув его руку с плеча? Проскользнула мимо, не оборачиваясь, ступая босыми ногами по выстланной камнем террасе…       Голова лихорадочно перебирала варианты, отметая один за другим. Если у неё нет метки… Нет. На ней обязана быть эта печать. Иначе и быть не может, ведь она его внучка, его кровь, росшая подле, видевшая то, о чем другие могли даже не догадываться… Но если метка есть, как Миса произнесла это? Какаши ведь не мог ошибиться… Как она произнесла это, как бросила ему вызов? Есть обход, что-то, чего он не знает? Ловушка, очередной обман? Невозможно… Он так сильно не хотел верить собственной мысленной цепочке, медленно ведущей к пониманию того, что… Шимура не та, кого Данзо мог послать с двойным заданием?.. Не та, кто получил приказ?.. Не та, кто был послан шпионить за отрядом, за джинчуурики, о котором старик так «волновался»?..       Он ошибся? Какаши не дал осознанию оформиться. Затоптал его как тлеющий уголёк, — наотрез, не позволяя разгореться. Потому что если оно разгорится, оно сожжёт всё, на чём он держался последние дни. Ту уверенную убежденность, что позволяла ему обращаться с ней как с предателем.       Но перед глазами уже начинала маячить липкая, неотвязная яма… Он не хотел туда возвращаться, шагнув следом за отдаляющимся силуэтом… Рука сама протянулась, чтобы схватить, удержать, развернуть — и замерла в воздухе, не коснувшись.       Пожалуйста, пусть метки не будет. Пусть она сблефовала, рассчитывая на то, что он догадывается о проклятой печати. Пусть он сможет получить свой маленький шанс на то, что Шимура виновна, а его подозрения правдивы, не требуют раскаяния…       Мысль эта была такой чужой, недостойной… А времени на то, чтобы убедиться в ней, оставалось всё меньше: Шимура почти скрылась в коридоре.       Какаши… рванул следом.       Нагнал быстрым, широким шагом — пальцы вцепились в плечо, резко дёрнув на себя!.. Миса не успела подумать, не успела испугаться, не успела даже вдохнуть. По инерции её тело начало заваливаться назад, в чужие руки. Но рефлексы, растущие в ощущении постоянной опасности, не подвели — девушка ушла в сторону. Замешательство, готовое сорваться с губ, отмерло, выжженное внезапным приливом адреналина и ярости… Блять, она знала, что нельзя было поворачиваться к нему спиной!..       Пальцы инстинктивно скользнули к набедренной сумке, и лезвие куная сверкнуло в воздухе, рассекая пустоту там, где должно было быть мужское предплечье. Реакция Какаши была отточенной — стремительным ударом он выбил металл из её рук, цепко перехватывая запястье. Очередным рывком потянул ближе, невзирая на старания Мисы вырваться.       Шимура выворачивала руку, стремясь освободиться от хватки. Била коленом, локтем, чем угодно, но каждый её выпад Хатаке читал с раздражающей проницательностью, уклоняясь или парируя. Проклятый шаринган!       Когда она попыталась извернуться вновь, мужчина грубо подсёк её ногу, выбивая опору, а в следующее мгновение, точным, выверенным движением ноги отправил в колонну позади!.. Глухой, тяжелый стук — позвоночник встретился с камнем. Голова мотнулась следом, и звонкий удар затылком вспыхнул перед глазами белой рябью, затопившей всё вокруг!.. Боль разлилась изнутри, горячая, пульсирующая, выбивающая воздух из лёгких одним махом. По телу прошла отвратительная дрожь, а сквозь звон в ушах пробивался собственный пульс. Мышцы дёрнулись, отказываясь подчиняться… Но Шимура разлепила веки, что уже заливало красным. Мир поплыл, закружился, когда она рывком заставила себя подняться… Она почти успела выпрямиться. Почти…       Но едва опомнилась, как мужские пальцы вновь вцепились в запястья, задрав их над помутневшей головой; точно стальные кандалы, припечатали её обратно к колонне. Лопатки вжались в холодную, шершавую поверхность и позвоночник отозвался тупой, ноющей болью!.. Миса захрипела, откашлявшись — воздуха не хватало. Как и шанса на удачный манёвр.       Оказавшись близко, Хатаке представлял куда большую опасность, а от беспомощности, от унижения, от того, как легко он её скрутил, — внутри закипало ещё больше агрессии. Девушка остервенело, не заботясь о чести, пнула его в живот коленом, с такой силой, что Какаши резко выдохнул сквозь зубы, прогибаясь. Но хватка на запястьях не ослабла, становясь лишь крепче, до той грани, за которой начинается онемение. Она замерла, чувствуя, как дыхание его сбивается, как он пытается его выровнять. Плеча коснулось тепло. Пространство между ними сжалось до острого напряжения.       — Пусти!.. — хрипло прошипела Миса, тщетно намереваясь ударить коленом вновь. Ноги путались с чужими…       Какаши тяжело выдохнул, поднимая голову, смотря на неё в упор. В его глазах не было усталости. Только въедливая сосредоточенность и тень раздражения. Ни намёка на то, что он собирался отпускать её без ответов. Её же горели в полумраке тем, что было знакомо с детства. Чувством несправедливости!.. Той горькой, бессильной яростью, что приходит, когда тебя обвиняют без вины. Она дёрнулась ещё раз — бесполезно. Как вдруг, Хатаке отпустил одно её запястье…       Миса не успела обрадоваться. Не успела даже понять, что произошло, — потому что в следующий миг его пальцы резко обхватили её подбородок, болезненно сомкнувшись на челюсти. Щеки заныли под нажимом, а губительный страх ударил в голову раньше вопроса. Горячий и липкий. Тот, от которого единственным спасением было — бить в ответ.       Рука, что оказалась наконец свободной, метнулась к нему, вцепилась в мужскую шею с отчаянной силой; ногти впились в ткань ворота, царапая кожу. В голове не оставалось ни одной мысли, ждущей чужих объяснений, не оставалось ничего, кроме животного желания ранить, сделать больнее…       На лице его заходили желваки, Какаши тяжело дышал, и Миса чувствовала это кожей, каждым миллиметром вынужденной, нежеланной близости.       Он неожиданно произнёс…       — Язык, — приказ, обёрнутый в короткую фразу.       Голос его прозвучал глухо, словно он всё ещё сдерживался от очевидных угроз. Холодная, тяжёлая настойчивость человека, привыкшего к чужой исполнительности.       Несколько долгих, мучительных ударов сердца… Миса затаилась, а пальцы на его шее дрогнули, невольно ослабив хватку. Шимура чувствовала странный жар, когда Хатаке смотрел на неё сверху-вниз, ожидающе. По телу медленно растекалось ноющее чувство, мешающее сосредоточиться на словах. «Что он сказал?.. Язык?». Мысль пробивалась сквозь туман с трудом, и будто по щелчку, пронзила иглой — резко, болезненно и отрезвляюще…       Печать. Он ищет проклятую печать.       Хатаке хочет… проверить её? Хочет убедиться, что она смогла произнести то имя, даже с меткой на языке, верно? И что бы это значило?..       Невмешательство Данзо и её невиновность.       Боги, конечно… Как… как он только додумался до этого? Это было слишком сложно, слишком тонко, слишком неожиданно для такого твердолобого кретина, как он.       Миса смотрела на него снизу-вверх, и внутри, под слоем страха и унижения, закипало что-то другое. Пьянящее злорадство… Она бы не сдержала насмешки, если бы мужские пальцы не сжимали челюсть так, что нельзя было даже полностью сомкнуть губы.       С надрывным желанием подлить масло в огонь, Шимура резко, нарочито сильно вытянула язык. Ей уже нечего было терять, верно? Она лишь отчаянно хотела, чтобы он увидел. Чтобы впился взглядом в чёрный символ, въевшийся в плоть, — в это проклятое клеймо, которое вдруг стало её единственным оправданием.       Язык скользнул по его холодным пальцам — случайно, неизбежно, просто потому что они были там, сжимали её щеки, не отпуская… Миса не вздрогнула. Плевать. Пусть чувствует, пусть знает, какой ценой ей достаётся эта дурацкая правда.       На языке красовались три сплошные «ян» и две прерывистые «инь» черты. Отчётливые, неоспоримые.       Тёмные глаза зацепились за метку и на мужском лице проскользнула тень… Растерянность, смешанная с обречённым нежеланием признать ошибку. Каким сладким ей казался этот момент… В конце коридора послышался скрип, но Миса не отрывала взгляда от лица Какаши, уверенная в том, что это трещит не дверь, а его проклятая непоколебимая убежденность в собственной правде.       Хатаке отпрянул. Отдёрнул ладонь, будто её окатили кипятком. На его пальцах — мерзкая влага. На её языке — вкус его кожи. Шиноби вытер руку о ткань брюк коротким брезгливым жестом, словно хотел стереть сам факт прикосновения. Словно это помогло бы ему. Миса усмехнулась, вытирая губы рукавом кофты следом за ним…       — Нравится?.. Как ощущается твоя «победа»? — голос её сочился ядовитой иронией. — Влажно и мерзко, — нарочно растянуто продолжила она.       Шимура смотрела на него в упор, и в прищуренных глазах не было ни капли ответной брезгливости. Чистой воды провокация — она превращала его и без того гадкое ощущение просчёта в своё холодное торжество. Торжество человека, который только что вывернул ситуацию в свою пользу. Ведь так?       Внутри закипало… Его правда дала трещину, и, казалось, винить, кроме себя, некого. Но словно заражённый, Хатаке чувствовал это. Не привычную тяжелую злость, что помогала собраться, сфокусироваться и действовать. А горячую и липкую. Желчную. Ту, что сочилась с неё.       — Вытрись-вытрись… — вдобавок прошептала она, наблюдая как Какаши сдерживается от следующего удара ценой нечеловеческих усилий. — Истина так прилипчива.       Пальцы сами сжались в кулак. Костяшки побелели. Ядовитая дрянь стояла в каком-то жалком метре от него — расстояние, которое можно было преодолеть одним движением, одним взмахом руки. Шимура ждала этого, Хатаке видел. Провоцировала, хотела, чтобы он сорвался, чтобы он дал ей повод ненавидеть его открыто, оправдывая чувства чем-то осязаемым. Идиотка. Между ними действительно зияла пропасть. Но не между тем, что он может сделать, и тем, что позволит себе. Не между ним и ударом, а между тем, чего она ждала, и тем, что она получит.       Выбирая между грубой силой и словом, он выберет второе… Оно ранит глубже; не оставляет синяков, вызывающих вопросов. Оно оседает под кожей, въедается в память, гниёт там годами, отравляя каждый раз, когда всплывает в голове. Он хорошо это знал… А ей не помешало бы напомнить, каково это — захлебнуться собственной желчью.       — Закрой рот, — голос его прозвучал резче, чем хотелось. Горло саднило, будто слова царапали его изнутри, прежде чем вырваться наружу. — Из тебя и правда вышел бы дерьмовый шпион.       Признание собственной ошибки, оправдание, вылетело с языка оскорблением. Он стиснул зубы, намереваясь остановиться. Но издёвки, которыми она его щедро угостила, уже сделали своё дело. Яд никуда не уходил — пульсировал в висках, жёг под рёбрами, толкая в спину. И мысли, которые он должен был оставить при себе, прорвались наружу снова.       — Но знаешь, я не был не прав, — выдохнул Какаши со слабой усмешкой. — Разница между тобой и Данзо только в том, что ты ещё не научилась жалить, не подставляясь под ответный удар.       Каждое слово легло тяжело, с расстановкой, словно он вбивал гвозди в крышку гроба. Чьего?       Облегчения не последовало. Грязь, которую он выплеснул ей в лицо, не смея оставаться в долгу, липко осела в нём самом, вынуждая поморщиться и наконец отвернуться, качая головой.       Горячее чувство. Очень точное.       Накануне Миса сама загнала его в самые тёмные уголки сердца, связала по рукам и ногам. Но сейчас натянутые цепи рвались одна за другой. Шимура всю жизнь шла вровень с замалчиванием: на языке одно, а в голове другое. И каждое слово, не сказанное, обращалось в очередной тяжёлый камень в груди. С неё хватит.       Губы дрогнули вновь, выбрасывая наружу лишь малую часть того, что копилось и разъедало изнутри.       — Как же меня выворачивает от упоминания о нём!.. — голос её сорвался на сдавленное шипение. — Тебе знакомо это чувство, сын Белого Клыка. Но даже так тебе не нужны основания для неприязни. Ты не лучше Чиё, что накинулась на тебя, словно на тень твоего папашки!..       Какаши застыл, вдох застрял в горле. Хлёсткие слова ударили по шрамам, что давно срослись с костями. Он не ожидал… Думал, последнее слово осталось за ним — уже отвернулся, собираясь уйти, поставил точку в этом паршивом разговоре. А её меткий удар прилетел точно в спину.       В чувство вины, что тянулось за ним всю жизнь.       Под сердцем образовалась вдруг пустота, в которую разом провалились все слова. Даже злость, ещё минуту назад клокотавшая в глотке, тихо ушла, уступив место прохладному горькому шлейфу.       Миса смотрела на него с секунду, но и этого хватило. Она заметила заминку, трещину в его броне. Заметила — и без промедления воспользовалась.       Девушка отвернулась и скользнула в темноту коридора. Бесшумно, как тень, оставляя после себя запах табака и тишину.       Какаши остался вбитым в землю клинком, скованный глухой тревогой, вынужденный смотреть в темноту, в которой она растворилась… Её слова всё ещё звучали в ушах эхом, а пустынный ветер трепал волосы…       Шимура…       Заслуживает ли человек, осознанно бьющий по раненой совести, сожаления? Заслуживает ли он других, особенных «оснований» для неприязни?       Что бы она ответила?.. Что он, сын Белого Клыка, не имеет права судить — потому что сам несёт ту же тень, ту же боль, то же пятно чужих проступков? Или что она просто хотела сделать больно — и попала в самое незащищённое место, потому что у неё нюх на такие вещи?       Лицо Хатаке тронула тоскливая улыбка. Был в этом какой-то паршивый парадокс — Данзо не дергал за ниточки, но Какаши всё равно слышал скрип марионеточных суставов. И била она с той же точностью, тем же расчётом, той же жестокостью, от которой не спрятаться.       Или, может, он уже стал заложником собственной паранойи? Тем, кто видит ловушку в каждом взгляде, опасность — в каждой тени. Тем, для кого доверие стало роскошью, а подозрение — второй натурой.       Привычка жить на острие — дар выжившего или его неизбежное проклятие?       Сердце неприятно кольнуло — ушиб, который не замечаешь сразу, но который с каждым вдохом начинает ныть всё сильнее.       Миса… возможно, действительно не сделала ничего, чтобы заслужить такое отношение. До этой ночи. Была рядом. Сражалась, не прячась за чужими спинами. Молчала, когда могла бы оправдываться. Терпела, когда могла бы ударить первой.       А он всё равно искал подвох в каждом её действии…       Но разве мог он позволить себе полагаться на её, возможно, временную добродетельность? Данзо мыслил долгими ходами. Его партии растягивались на годы и пешка, что сегодня казалась безобидной, завтра могла стать ферзём, перерезающим горло…       Однако после ночных разговоров «по душам» было отвратительно-мутно. И впрямь тоскливо… Какаши понимал, как выглядит этот путь. И печать на её языке стала больше похожа не на доказательство её невиновности, а на приговор его собственной слепоте.       Да, всё же коллективная ответственность — старый яд, что капля за каплей разъедает тех, кто слишком яро пытается от него избавиться. Тех, кто ненавидит свой герб, потому что он запятнан, но не может его отбросить, потому что он всё равно висит у них над головой. Им остаётся лишь балансировать на острие — между огнём обвинений и холодом отчуждения. Борьба и бесконечный бунт против истории, фамилии, против кандалов крови. Попытка вырваться — или погибнуть, став ещё одним безымянным камнем в фундаменте великого клана.       «Есть ли место для справедливости?», — мелькнула в голове меланхоличная мысль. Или всё, что остаётся, — это выбирать: продолжать быть частью лжи или пытаться стать чистым листом ценой собственной жизни?       Какаши устало прикрыл глаза.       Ему нужно было больше времени. А ей нужен был шанс. Шанс доказать — и окружающим, и самой себе, — что кровь не определяет душу. Что можно носить фамилию и не стать заложником её проклятия.       Ведь не будь у неё этой возможности — перестала бы она сопротивляться?..