Глава 6. Бой с тенью

      Утро в Сунагакуре наступало резко, будто кто-то сдёргивал одеяло ночи, оставляя после себя жгучее солнце и сухой ветер, что гонял пыль по улицам, цепляясь за стены домов и лица прохожих. Паккун вернулся с вестями — коротким лаем сообщил, что ему удалось отыскать логово Акацуки. Радость была мимолётной: тревога в женском сердце стала почти физической, ощутимой, как глухое давление перед бурей. Но новый страх за собственную жизнь мешался с уже знакомым, рожденным из размышлений о том, зачем она здесь на самом деле. Он ведь действительно мог приложить к этому руку…       В гостинице всё происходило в нарастающей спешке: короткие указания, торопливые сборы, шорох карт и глухой лязг оружейных сумок. Наруто суетился, Сакура сохраняла видимую собранность, а Миса молча затягивала шнур на поясе, проверяя, как прочно сидят ножны. Руки затягивали ремни, делали всё то, что давно стало рефлексом. Но глаза жили отдельно… Они то и дело соскальзывали в сторону Хатаке, невольно, без спроса. Короткие, нарочито случайные взгляды, а он…       Он так ни разу и не посмотрел…       Хотелось презрительно поджать губы. Его особая, слишком тщательная сосредоточенность на своих вещах, делала его похожим на человека, что всем своим видом пытался показаться незаинтересованным. Он перебирал свитки, проверял снаряжение, говорил что-то Сакуре — и ни разу, ни единого раза его взгляд даже не удостоил её мимолётным касанием. Так старательно.       Девушка почувствовала, как внутри шевельнулось что-то ехидное. Не обида, скорее любопытство, замешанное на лёгком, почти неуловимом удовлетворении. Он специально избегает её глаз. Неужели стыдно? Чувствует вину? Мысль пришлась приятной, мстительно-тождественной. Ей хотелось бы думать именно так. Хотелось верить, что её вчерашние издёвки попали точно в цель, что его маска дала трещину, что теперь он носит под рёбрами тот же холодный камешек, что носила она. Но…       Вдруг она надумывает? Дорисовывает ему ту же глубину мысли, что присуща ей самой? А если ему просто всё равно? А если он уже забыл, то, что она была не в силах отпустить, потому что только её это задело?       Она стиснула зубы, отсекая мысль на полпути. Неважно. Какая разница, что он там чувствует? Главное, что больше не смотрит, не мешает ей, молчит. А причины… причины можно додумать любые, самые удобные. Девушка резко затянула ремень на сумке, сильнее, чем это было необходимо, и ткань под её пальцами жалобно скрипнула.       Тихий звук заставил Какаши отвлечься от сборов, вскинуть взгляд на миг, сталкиваясь с её глазами… Бегло, коротко. И всё же достаточно, для того, чтобы оба успели понять: «Ты знаешь, что я это вижу».       Мужчина отвернулся первым, показательно небрежно. Миса следом… пытаясь подавить насмешку, чувствуя маленькое, хитрое торжество… И где-то под рёбрами разлилось липкое, сладкое тепло, природу которого она проверять не стала. Не стала копаться в том, почему эта маленькая победа — случайный взгляд, который он отвёл первым, — греет так сильно. Но это и не должно было быть важным.       На границе сознания, где жила та самая «правильная» её часть, что она так старательно в себе взращивала, лишь бы отделаться от репутации клана, шевельнулось тонкое сомнение. Разве должно быть приятно? Разве это не мелко? Не жалко?       Миса поморщилась, отмахиваясь от внутреннего голоса. Здесь и сейчас он был неуместен, был зануден, и, что раздражало больше всего, — прав.       Куноичи заставила себя переключиться. Уставилась на карту местности, переданную им гончими, с такой сосредоточенностью, будто от этого зависела жизнь. Обведённое место, точные координаты логова, маршрут… Всё это действительно нужно было запомнить, вшить в память так глубоко, чтобы не вытравить ни сном, ни усталостью. Но размышления то и дело сбивались, сворачивали не туда. Ведь… Данзо и впрямь мог нарочно спровоцировать её присутствие на миссии…       Мысль упала в голову тяжёлым камнем, пробивая налёт утреннего самодовольства. Она здесь не просто так, правда? Она здесь не потому, что отряду Какаши нужна помощь. Она здесь потому, что Данзо так решил… ведь так? Он что-то задумал, он всегда задумывал, всегда наперед… И когда она вернется — если вернется, — с неё спросят. Обязательно спросят, даже если Миса решила свернуть с уготовленной ей дорожки… Не потому что он «волнуется», не потому что ему важно её мнение. А потому что каждая деталь, каждый взгляд, каждое слово, сказанное или не сказанное, должны были лечь в его бесконечную, холодную копилку.              Миса сжала карту крепче, но тут же разжала пальцы, боясь привлечь внимание; еле слышно выдохнула… «Но всё ещё слышно. Заметно!» — корила себя девушка. Она покосилась на остальных — Хатаке по-прежнему избегал её взгляда, Сакура возилась с припасами, Наруто, кажется, вообще был слишком встревожен, чтобы заметить хоть что-то.       Хорошо…       Она перевела дыхание и снова уставилась на развернутый, помятый свиток. Координаты. Расстояние. Ландшафт… В конце концов, это было единственным, что она могла контролировать прямо сейчас. Всё остальное могло подождать…

      — Выдвигаемся через пять минут, — неожиданно и твёрдо произнёс Какаши, хотя голос его всё ещё был немного хриплым.       — Я иду с вами, — послышалось из-за угла. Этот ворчливый тон уже узнавался и вызывал на лице мужчины нервную улыбку.       Они обернулись: в дверном проёме стояла Чиё. Плащ старейшины Песка слегка развевался от сквозняка, серебро её волос выглядело почти белым на фоне солнечного света. В глазах — упрямство и лёгкий блеск, словно от далеких воспоминаний.       — Госпожа… — Сакура первой нарушила повисшую тишину, неловко подбирая слова. Она не знала как обращаться к старейшине, что так нежданно вызвалась пополнить их ряды. — Вы уверены? Это может быть опасно.       Чиё хмыкнула и сделала шаг вперёд, равняясь с командой.       — Девочка, всё, что стоит делать в этом мире, опасно. У Акацуки есть долги передо мной… — её голос на мгновение стал твёрже, — …и я намерена их взыскать.

***

      Дорога была жаркой, но быстрой — пустыня сама отступала перед тем, кто шёл с целью, с каждым шагом уступая территорию редколесью. Песок постепенно исчезал, меняясь местами с редкими кустарниками и изломанными деревьями, обветренным. Но воздух странным образом становился плотнее, напоённый горячим напряжением. Паккун, выполнив свою задачу, исчез в облаке пыли, направляясь к команде подкрепления. Его лапы больше не касались песка — теперь он был в пути к отряду Майто Гая, передать то, что успел обнаружить.       Они двигались молча. Каждый шаг отзывался в теле пульсацией: от жары, усталости, или предчувствия, а ветер шёл им навстречу, отговаривая…       Миса держалась в центре, вместе с Сакурой; она старалась держать лицо, когда как в голове клокотали мысли. Её плечи были напряжены, спиной ощущая его тяжелый взгляд. Холодный, как утренний туман. Не злость, не враждебность, может быть, — прежнее, раздражающее ожидание подвоха, момента, когда она оступится…       Какаши шёл позади, в тишине, сам воздух между ними хранил напряжение. Но чем дольше длился путь, тем яснее он чувствовал: тишина давит не снаружи, а изнутри. Она оседала под рёбрами тяжёлым, вязким осадком, от которого не получалось отряхнуться. Он краем глаза наблюдал за Мисой…       Это вошло в привычку незаметно, настолько, что он поймал себя на этом только сейчас, когда ноги уже четвёртый час мерили песок, а мысли, уставшие от пустоты, потянулись к единственному живому раздражителю.       Она была молчалива. Не той спокойной, естественной тишиной, которую пыталась навязать и себе, и всем вокруг, а напряжённой, страшась выдать лишнее… Какаши был способен это различить. По линии её плеч даже на привалах… по тому, как она выбирает место спиной к стене или дереву, по тому, как её взгляд то и дело скользит по отряду, по горизонту, по теням, — наблюдая, фиксируя, запоминая… Контролируя.       И самое отвратительное, она была… до омерзения жестока в своей проницательности. Язвительна, колка… Её вчерашняя фраза до сих пор сидела где-то под лопаткой, как заноза, которую не вытащить, потому что не видно, но каждый поворот корпуса напоминает: она есть.       Какаши поймал себя на раздражении и… тут же одёрнул. Это уже было похоже на личную неприязнь, а она — непрофессиональна. Он заставил себя дышать ровнее, смотреть шире, не цепляясь взглядом за её спину. Но…       Ладно. Допустим, она просто… такой человек. Осторожный, собранный, холодный ровно настолько, чтобы не подпустить к себе ближе. Тот тип шиноби, который не просит помощи, не ждёт одобрения, не ищет тепла. Какаши был способен это понять… Правила, долг, выверенная эффективность… «На первый взгляд, образцовый шиноби», — подумал он, и мысль эта легла с неприятным, кислым привкусом. В том самом смысле, в котором он сам когда-то гордился быть образцовым. И что из этого вышло? Вопрос кольнул коротко, но точно. Он отогнал его, не давая развернуться. Сейчас не время. Не место. Не те воспоминания, которые стоит ворошить посреди дороги, рядом с чужими людьми.       Хатаке вновь посмотрел на Шимуру. Она неплохой шиноби. Если судить объективно, придраться не к чему… Мужчина почти убедил себя в этом, почти успокоился на этой справедливой, беспристрастной ноте.       …Но внутри, под слоем рационализации, продолжало саднить. Почему же тогда рядом с ней так неуютно? Он попытался быть с собою честен, быть непредвзятым, не оправдываться, но в голове вертелось лишь одно — он просто её не знал. Не знал, что у неё на уме, не знал, что она сделает, оказавшись прижатой в угол, не знал, чему или, точнее, кому она верит… Ради чего готова предать? Но он знал Данзо. Видел, как тот расставлял фигуры на доске — за месяцы, годы до того, как наступал момент хода. А Миса носит его фамилию — родство, близость, схожесть от которых не убежать. А значит… Хатаке не мог позволить себе быть наивным. Если она — часть его плана, Какаши должен быть готов.       …Он сжал челюсть. Так сильно, что желваки заходили под кожей. Это звучало разумно. Стратегически оправданно. Опиралось на опыт, на боль, на те уроки, которые жизнь вбивала в него снова и снова, пока он не перестал удивляться. Командир имеет право — нет, обязан — знать и проверять своих людей. А Миса была чужой, скрытной, насмешливой—!.. Да, всё дело в этом. В незнании. А Какаши всего навсего не любил тёмных пятен. Он хотел верить в это логичное объяснение. Потому что если признаться в том, что она его раздражает, пришлось бы расписаться и в собственной невыносимости.… Та же собранность, осторожность, привычка держать всё и всех на расстоянии вытянутой руки. Тот же самый страх.       Он вспомнил, как Миса опустила глаза в тот вечер на кладбище, когда он сделал акцент на её фамилии. Он наградил её тогда долгим, полным подозрениями, взглядом. Но из её уст не прозвучало ни слова — она терпела молча. Сейчас он понимал: и впрямь задел. Не словом, не действием — недоверием. Он знал, интуиция редко подводила, позволяя чувствовать опасность заранее, — не зря он выжил там, где гибли лучшие. Но даже сейчас, когда всё указывало на необходимость быть настороже, он не мог игнорировать другое…       Это было идиотское, кривое зеркало.       И что ему делать? Сказать спасибо за очередное напоминание о том, какой он кретин? Не станет. Но и продолжать делать её врагом только за то, что она напоминает ему о прошлом, — тоже, может быть.       Какаши тяжело вздохнул, чуть ускоряя шаг и прогоняя мысли. Впереди была работа, миссия. Казекаге, которого нужно было спасать. А Миса… Пожалуй, впервые за всё задание, он хотел бы услышать её голос. Хотел, чтобы в нём прозвучали иные нотки, не схожие со старшим Шимура. Но… пускай остаётся тёмным пятном. Пока он не поймёт, что она такое на самом деле.       Миса не оборачивалась, но ощущала как воздух между ними становился плотнее с каждым часом. Взгляд Какаши то и дело касался её спины, тяжёлый, изучающий. Плечи ужасно ныли!..       Она понимала одно: он не доверяет ей. Конечно, это очевидно, даже не очень удивительно… Удивление вообще должно было умереть в ней давно, задушенное повторяющимися сценариями, где каждый новый человек смотрел на неё и видел лишь клан!.. Она не была удивлена, правда, совсем не расстроена… Предчувствовала подобное ещё в тот момент, когда услышала, что отправится на миссию с его командой…       …Хатаке Какаши. Ученик Четвёртого, паршивый, признанный «гений». Один из немногих, кто не склонялся перед её дедом, кто всегда смотрел на него с презрительным подозрением — точно таким же, каким теперь смотрит на неё. «Интересно, он вообще способен смотреть иначе?» — подумала Миса с горькой, усталой иронией. — «Или для него все люди делятся на своих и чужих»?       Она знала ответ. Знала, потому что ловила себя на том же. Но когда ты по ту сторону баррикады, едва ли это знание греет — лишь злит сильнее!       Она не чёртов Данзо! Не Данзо, не Данзо, не Данзо! Отрицание проносилась в голове привычной мантрой. Сколько раз уже? Десять? Сто? Тысячу? Этого всегда было недостаточно. А вот клана, фамилии, клейма — вполне!.. Этого хватало, чтобы оставаться чужой для всех, кто знал правду о нём. Этого хватало, чтобы всю жизнь задыхаться в тени чужой репутации, как бы она не старалась доказать своими действиями, что она другая. Правда была в том, что остальным было всё равно. Эта борьба была нужна лишь ей. Была видна лишь ей.       Смесь уязвимости и упрямого достоинства накатила комом в горле. Миса сглотнула, прогоняя его обратно, туда, где лежали все чувства, которым не было места снаружи. «Даже если я всячески стараюсь — это не имеет значения. Какаши уже всё для себя определил: для него я — возможная угроза, потенциальный враг».       Миса думала, что привыкла. Что боль от этого притупилась, стёрлась временем и повторениями. Но нет. Каждый раз как в первый. Тот же холод под рёбрами, то же ощущение, что тебя разодрали до костей и рассматривают, прикидывая, где здесь опасность. Но почему? Почему ей не всё равно? Она не нуждалась в его одобрении. Правда… Она давно перестала нуждаться в этом — слишком дорого, слишком унизительно, слишком похоже на то, чтобы просить милостыню.       Но она всё равно старалась… Всю жизнь старалась быть не тем, кем её считали. И ей хотелось, отчаянно хотелось, чтобы хоть кто-то, хоть один человек, знакомый с её чувствами, увидел в ней не отражение чужой тени, а лишь её саму!..       «Ну скажи что-нибудь» — умоляюще пронеслись мысли, обращенные к Какаши, — «Зачем позволяешь идти рядом, если уже всё обо мне решил? Зачем молча терпишь моё присутствие? Скажи об этом. Дай мне хоть что-то, с чем можно спорить, а не эту глухую, холодную стену!».       Но Какаши молчал. Так непроницаемо, что тишина становилась осязаемой. Она обволакивала, давила, просачивалась под кожу, и Миса поймала себя на том, что ждёт. Ждёт любого звука, любого слова, любой трещины…       А затем его шаги ускорились и она уловила это, как матрос в открытом море ловит едва заметную перемену ветра за час до шторма…       Девушка поморщилась… Слишком резко и поспешно, для того, кто хотел казаться спокойным. Но корить себя было уже поздно. «Пусть думает что хочет», — выравнивала дыхание она, разжимая пальцы, которые, оказывается, всё это время были сжаты в кулак. — «Мне всё равно», — приказывала Миса себе, несмотря на то, что слова теряли силу там, где место занимала поднадоевшая горечь. Пускай это остается её личной, липкой, никому не нужной тайной.

***

      Поначалу землю покрывали лишь скрюченные кустарники — словно обгоревшие пальцы, тянущиеся из пересохшего грунта. Они редели с каждым шагом. Тропа вилась, зыбкая, почти призрачная, и только ветер сопровождал шаги, завывая меж камней, будто пытался предостеречь. Незаметно для задумчивых глаз, кустарники уступили место изломанным деревьям. Их серые, облупленные стволы напоминали окаменевших стражей, что давно забыли, кого или что они охраняют. Лес был редким, но не светлым — небо пряталось за пеленой сизого тумана, а звуки приглушались, словно проходили сквозь воду. Воздух становился тяжелее, в нём витал запах гниющей листвы и сырого камня. Шаг за шагом редколесье сгущалось. Деревья сближались, сплетаясь ветвями в подобие мрачного свода. Свет угасал, и казалось, что под этой завесой даже дыхание звучит слишком громко. Птицы замолкли, и лишь скрип листвы да редкий треск веток сопровождал их продвижение.       Когда казалось, что лес поглотит их окончательно, деревья внезапно расступились. Перед отрядом раскинулось ущелье — узкое, как разрез ножа, и столь же холодное. Скалистые стены вздымались, мокрые от вечной сырости, их тени ложились на землю чернильным пятном. Ущелье дышало тишиной, древней и враждебной, что бывает только в местах, где смерть стала такой же частью пейзажа, как камни и вода. Но острый слух уловил басистый смех. Он ворвался в тишь незваным гостем, слишком громким и живым для места, пахнувшим забвением.       Какаши спрыгнул к воде, и тёплый взгляд друга встретил его раньше, чем он успел сделать шаг. На выступе перед входом в логово уже стояли четверо. Тени падали на их лица, но не могли скрыть знакомых очертаний.       — Опаздываешь, Какаши! — раздался мелодичный голос, — Неужели весна юности угасает?       Майто Гай стоял, широко расставив ноги и поправляя бандану. Он ухмылялся во весь рот — ярко, вызывающе, словно нарочно бросая вызов гнетущей атмосфере кругом. Рядом с ним трое учеников — Рок Ли, Тен-Тен и Неджи. Лица последних двоих забавно контрастировали своим унылым выражением…       Какаши поднял руку в приветствие. Наконец повстречавшиеся, ниндзя обменивались короткими кивками и теплыми словами…       Но взгляд Мисы был прикован не к этому. У неё вообще возникло странное чувство, заставляющее вновь держаться позади… Она жила с этими людьми в одной деревне, ходила по одним улицам, но знала их только понаслышке, из досье или случайно подслушанных разговоров… Глупость, конечно, волноваться ещё и об этом…       Девушка рассматривала валун перед ними. Огромный, гладкий, он плотно закрывал вход в логово, не оставляя даже щели. Его поверхность была испещрена руноподобными символами. Тяжелыми, пульсирующими фууин чакрой. Миса узнала их: печать барьера.       Мальчишка из клана Хьюга тоже не терял времени, активируя свой Бьякуган. Вены на его висках раздулись, а глаза пронизывали камень насквозь.       — Внутри много чакры, — голос его звучал ровно, — Движение есть. Несколько источников. Но Гаары… — юноша запнулся и несколько секунд молчания показались более тягучими, чем прежде, — …я не чувствую…       Слова упали меж командами, как камни в воду. Наруто сжал кулаки так, что послышался характерный звук… Но Гай уже шагнул вперёд, опрометчиво замахнувшись рукой.       — Тогда напролом! Сила Юности не знает преград! — мышцы его вздулись под плотной тканью, готовые обрушить на камень всю мощь знаменитых ударов.       Миса знала, ей следовало как можно скорее остановить его, но едва ли удержалась от того, чтобы не скривиться прежде, ощущая желание провалиться под землю от испанского стыда и не быть более свидетелем неуместных бравад… Она слышала о Майто Гае, конечно… Об его… эксцентричности? О том, как он гоняет свою команду, об его дурацких фразах и соревнованиях с Какаши, о которых подшучивали даже в её отделе. Но одно дело — сплетничать с коллегами… А наблюдать вживую…       — Постой-постой… — вырвалось у неё раньше, чем она успела поймать интонацию. И вместе с этим, против воли, послышался сдавленный смешок. Не насмешливый, надеялась она, скорее неверящий в нечто настолько абсурдное…       Гай удивлённо замер, приподняв бровь. В его взгляде читалось лёгкое недоумение напополам с детским любопытством: что смешного? От этого едва не стало хуже – он был до неприличия искренен…       Миса виновато прокашлялась, прогоняя остатки неуместного веселья, и попыталась придать лицу более сосредоточенное выражение…       — Это не просто завал, а печать барьера. Физические атаки бесполезны — чакра поглотит удар и рассеет энергию, — она сделала паузу, ровно настолько, чтобы слова дошли до всех. — Но хорошо сработают как сигнал: мы выдадим себя раньше, чем войдём.       Мужчина наконец отступил, широко улыбнувшись и демонстративно поднимая руки:       — Принимается! — кивнул он без тени обиды. — В таких вопросах я полагаюсь на экспертов!       Миса подавила очередной смешок и ловко запрыгнула на камень. Ноги сами нашли опору там, где держаться было не за что, а пальцы нетерпеливо легли на символы. Рисунок вспыхнул, отзываясь на коже резким импульсом противной чакры… Она чуть заметно поморщилась, позволяя чужеродной энергии стечь по пальцам в никуда.       — Ещё четыре печати… Кроме той, что перед нами, — произнесла она, не оборачиваясь, — Они должны быть где-то в округе. Необходимо сорвать их одновременно, и тогда барьер рассеется.       Миса услышала как сокомандники начали переговариваться, обсуждая план действий, но предпочла по-внимательнее рассмотреть кандзи печати… Было что-то странное в её технической формуле, что-то, чего она никогда не встречала прежде… Какой-то подвох?.. Ловушка?.. Размышления прервал ленивый, полный иронии голос:       — Очаровательные познания… — усмехнулся Какаши, сузив глаза.       Тонкий намёк на очередное семейное сходство Шимур, брошенный так невзначай, повис в воздухе… «Ну конечно…». Девушка поджала губы, пряча кривую улыбку. Его желание подловить не разозлило, нет, — скорее позабавило, в том плане, в каком насмешка может быть приятна… Его задела та издёвка, вырвавшаяся в медицинском кабинете. И он попросту не смог упустить свой шанс ответить ей тем же.       — Весьма кстати, — отозвалась Миса, оборачиваясь.       Она смотрела на него сверху вниз — с высоты валуна, или, быть может, с высоты симметричного «дружелюбного» тона и прищура, какими Хатаке наградил её саму. Они поняли друг друга… Неоднозначным оставалось только то, что именно девушка имела в виду — свои знания или его запоздалую попытку уколоть в ответ.       Но пока Шимура стояла на валуне, сцепив взгляд с Какаши, остальные не теряли времени зря. Неджи сканировал окрестности, бьякуганом прошивая пространство вокруг, слой за слоем.       — Нашёл, — голос его прозвучал с ноткой напряжения. — По периметру. Две на скалах, одна под водой, ещё одна… — он запнулся на долю секунды, — замаскирована под камнями у водопада.       …Обговоренный план требовал разделения сил: к печатям вызвалась идти команда Гая; Шимуре оставалось лишь ждать их сигнала, скользя глазами по «своим».       Всё должно пройти нормально, убеждала она себя. Но тишина давила, а пальцы не могли перестать напряженно вводить по неизвестному ей символу на фууине. Наруто, что был непривычно тих после слов Неджи о Гааре, нагнетал обстановку. Внутри скреблось и приходилось признать, — ощущение того, что они приближаются к спасению, улетучивалась с каждой секундой мучительного ожидания…       — …Готов, — наконец затрещало в голосовом канале связи. То был Гай.       Миса перевела дыхание, крепче сжимая печать… Брови непроизвольно сводились на переносице, когда она с промежутком в минуты улавливая голоса остальных…       — По моему сигналу… — выдохнула она. —…Три, — в груди бешено колотилось, сбивая ритм, путая мысли, превращая мгновения в вязкое, тягучее месиво. —…Два, — Миса закрыла глаза, на один короткий миг. — Один.       Воздух загустел, готовый лопнуть, когда пальцы с силой вдавили чакру в печать, отдирая!..       Вспышка вдруг ослепила, выжигая глаза белым, дезориентируя… Пространство дрогнуло звенящей ударной волной…       Барьер рассеялся…       Сакура бросилась вперёд, без колебаний замахнувшись искрящим от сконцентрированной внутри чакры кулаком. Удар — и разрушительная сила вошла в валун, заставляя камень покрываться трещинами.       Миса с трудом успела среагировать, в ушах зазвенело, а зрение растворялось в белизне вспышки… Ноги инстинктивно оттолкнулись от начавшего обрушаться камня, тело сжалось в прыжке, уходя от падающих осколков. Она не заметила позади движения, приземлившись на воду опасно-скользяще… Взмах клинка разрезал пустоту…       Отвратительная пыль наполнила лёгкие… Миса пыталась откашляться, потирая глаза, а писк в ушах стал терпимее. Сквозь мутную пелену проступили силуэты — Сакура, перестраивающаяся после удара; Наруто, Какаши… Она хотела перевести дыхание, когда воздух вокруг наполнился чужеродной чакрой — липкой, вязкой, как паутина…       Из пульсирующего марева, из клубов оседающей пыли, вышла фигура. Шаг — ещё один… Тень вынырнула из руин точно отражение в чёрном зеркале: та же поза, те же глаза, те же тёмные волосы, спадающие на лицо… Миса отшатнулась, и сердце пропустило удар, сжалось в груди до жадного вдоха, застрявшего в горле. Мир вокруг словно замер… Смотрел на неё собственными глазами…       «Это… я?».       Мысль не успела оформиться. Где-то на периферии, сквозь звон в ушах, пробился голос Какаши, напряжённый, обращённый к ней:       — Ловушка барьера… У команды Гая та же проблема, — прижимая пальцы к наушнику, бормотал он.       На долю секунды глаза Хатаке метнулись к девушке, коротко, замешкавшись. В этом взгляде читалось то, что она и сама понимала: у них нет времени.       — За мной, — бросил он остальным: Сакуре, Наруто, старухе Чиё…       Силуэты команды пронеслись мимо, исчезая из поля зрения в зовущую темноту пещеры. Не оглядываясь… Оставляя Шимуру с её точной копией, вытянувшей перед собой клинок…       Где-то в голове, в той части, что отвечала за выживание, что помнила годы тренировок, оставаясь холодной, лихорадочно перебирались стратегии. Но всё рассыпалось в прах… Мысли соскальзывали, разбегались, как ртуть, стоило ей попытаться ухватиться хоть за одну.       Они замерли лицом к лицу в напряжённой тиши… Ни ветра, ни шелеста, ни даже эха далёких шагов ушедшей команды — только эта мерзкая чакра, пульсирующая на грани восприятия, точно второе сердце.       Но медленно, пугающе одновременно, точно волки перед схваткой, они начали двигаться по кругу. Глаза в глаза, шаг за шагом… Миса скользила по воде, невзначай меняя угол и подбираясь ближе к зеву пещеры, где можно было бы развернуться. Тень повторяла каждое движение с зеркальной синхронностью, отражая не только облик, но и саму мысль. Шаг за шагом… На что способна её тень? Те же техники, тот же стиль боя? Она почувствовала, как дрожь прокатилась по её позвоночнику, когда знакомая насмешка украсила женское лицо… Если Шимура использовала своеобразный обход для того, чтобы занять более выгодную позицию и присмотреться к врагу, то клон её лишь для явной демонстрации своей уверенности…       — От самой себя не сбежать, — произнесла она, щуря глаза.       Слышать свой голос, когда губы плотно сжаты, оказалось жутко. Но тон тени звучал твёрже, без дрожи, что не покидала настоящее тело.       Миса остановилась и движение отразили. Уголки её губ нервно дёрнулись, как только вход в пещеру остался за спиной. Какое глупое высокомерие — недооценивать врага… Неужели оно было присуще и ей самой?.. Ответом стал клинок, вспыхнувший в руке клона, — пропитанный чакрой ветра, он запел тонко…       Лязг!.. Сталь встретилась со сталью, воздух вокруг задрожал, сплетаясь в тугой узел напряжения, побежавшей от рукоятки до самого плеча… Вихрь чакры пронёсся между ними, взметнул волосы, заставляя воду под ногами пойти рябью!       Девушка оттолкнулась первой, рвано уходя назад. Она сменила хват на лету, а пальцы быстро сложили печати: крыса, змея, лошадь, собака! Лёгкие набрали воздух, и волна ветра хлынула наружу — режущая, слепящая, способная рассечь!       Тень проворна… Она ускользала прочь от порывов ветра, прочь от логова, ввысь… Воздушная волна оказалась не атакующей, направляющей.       — Что, боишься проиграть на глазах у других? — сплюнула тень.       В голосе её расплескалась желчная язвительность, от которой у Мисы свело скулы. Она и правда звучала так?.. Девушка сжала зубы, прогоняя лишнее. Она должна была использовать каждый миг…       Прыжок ближе, стремительный выпад и бросок куная — отбитого точно также. Глаза зацепились за ладони, складывающие печати… Она не могла не узнать их, со стопорящей растерянностью наблюдая как собирается воздух вокруг клона. В следующее мгновение множество небольших ветряных бластов устремились в Мису, а в лихорадочно бьющемся сознании родилось единственное решение… Если способности и впрямь одинаковы, преимущество на стороне того, кто додумается до этого быстрее. Она сконцентрировала чакру в ладонях, медля, дрожащими пальцами складывая печати… Самая первая вакуумная пуля коснулась плеча, рванув рукав… Прошила кожу острой, жгучей болью, взметнувшись по руке!.. Но последующие заставили утробно взвыть гигантское слоноподобное существо. Туша обрушилась на водную гладь, принимая на себя град бластов, и те, что должны были разорвать Шимуру в клочья, вязли в толстой шкуре призванного зверя… Вырванный из небытия, он вернулся обратно, приняв удар и растворяясь в клубящимся облаке пыли…       Тень замерла, потеряв Мису из виду. Этой задержки хватило, чтобы успеть перевязать плечо, но не перевести дыхание…       — Баку? — клон хищно вглядывался в оседающую пыль, а губы её растягивались в неприятной улыбке. — Даже после этого ты продолжаешь делать вид, что не замечаешь схожести?       Слова упали в тишину, и мир вокруг схлопнулся, отдаваясь писком в ушах… Откуда?..       Она знала этот взгляд… Не по себе — по Данзо. По тем редким мгновениям, когда старческие губы кривились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку, что никогда не доходила до глаз. Миса сотни раз ловила себя на том, что боится увидеть это выражение в собственном отражении… Что подходит к зеркалу с замиранием сердца, вдруг оставаясь последней, кто упрямо не замечает, как оно проступает на лице. Как маска сползает, и наружу начинает проглядываться это…       Миса не могла смотреть на своё лицо, искажённое чужой, не принадлежащей ей гримасой!.. Не могла принять, не могла пошевелиться. Не от техники, не от связывающей чакры, от осознания жуткой тайны… Она годами бережно выстраивала стену, что ложилась толстым слоем изоляции между ней и той реальностью, что зияла перед глазами; была соломинкой, за которую хватался её утопающий покой… Только для того, чтобы сейчас услышать, как она трескается от кошмарного сходства, брошенного ей так искусно… самой собой.       Откуда всё это?..       Не только дзюцу, не только стиль боя, её слабости и отвратительные страхи были знакомы врагу. Её копия шагнула вперёд… Нет, теперь это не походило на обычную стычку. Это было больше, чем бой. Столкновение с собственной тенью, с тем, что она пыталась заглушить годами; с голосом сомнения изнутри, обретшим плоть и кровь самым безобразным образом, что шептал: «Ты — его тень»…       — Так до неуместного наивно… — она произнесла это с той особенной, почти ласковой, интонацией, от которой у Мисы вдруг похолодело между лопаток, —…думать, что сможешь смотреть на него годами, впитывая каждое движение, каждое словно… и не стать такой же.       Она сделала ещё один аккуратный шаг ближе…       — Ну же, посмотри на меня… — притворно умоляюще прошептала копия, — Ты не видишь?..       Миса вздрогнула, ощущая, как что-то внутри оборвалось. Под ребрами болезненно сжалось, разгораясь горячим, обжигающим горло чувством… Желчная злость!.. На эту тварь, что смела смотреть её глазами, улыбаясь его улыбкой. На Данзо, что сросся с костями, пропитывая каждую клетку своей гнилью: мимику, жесты, мысли!.. На то, что другие видели в ней это всегда.       Кулак сжался сам — так сильно, что ногти впились в ладонь. Острая боль вернула контроль, выдернув из паралича. Девушка рванула вперёд, выбрасывая клинок почти в слепой атаке — и сталь вновь встретилась со сталью, звоном разорвав тишину.       Тень отшатнулась, но тут же парировала удар. Взгляд. Поворот плеча. Смещение веса… Всё кричало, всё выдавало следующий шаг за миг до того, как тело сделает этот шаг. Каждое движение Мисы отзывалось эхом в теле напротив, каждый выпад встречал встречный раньше, чем успевал оформиться. Металл звенел снова и снова, рассекая лезвиями воздух. Но поединок не мог продолжаться долго… Шимура чувствовала, как немеют пальцы, сжимающие рукоять. Как сердце колотится не от страха, а от боли видеть перед собой не врага, а до омерзения искаженную версию себя. Искаженную ли?       Слабость её была в том, что она живой человек… И затянувшаяся битва её выматывает.       Где-то позади гремели раскаты взрыва, а Миса сосредоточено смотрела перед собой, тяжело дышав. Грудь её быстро вздымалась и опускалась. Чёртово упрямство не помогало в схватке на выносливость! Она отступала, шаг за шагом, чувствуя, как силы утекают сквозь пальцы быстрее, чем кровь из разодранного плеча.       Тень занесла меч для очередного удара — и в этот короткий просвет между ударом и защитой, в голове всплыло странное… То, что въелось в подкорку годами повторений, что она рассасывала с молоком, чему не было названия, но что проступало сквозь слои отрицания, как трупная вода сквозь землю, неумолимо.       «Хитростью запятнан тот, кто не умеет ею владеть…».       Она парировала удар, но клинок едва не выскользнул из пальцев…       «Обман не предаёт принципов, если ведёт к победе…».       Ещё один шаг назад. Клон теснила её к обрыву ущелья…       «Дерево процветает лишь потому, что его корни гниют в тени».       На короткий миг, когда клинки столкнулись в очередном всплеске искр, плечи Мисы дрогнули, опускаясь. Грудь прерывисто вздымалась, она едва могла держать удар, чувствуя, как пальцы предательски немеют. Копия, заметив это, надавила сильнее — и меч, выбитый из ослабевшей руки, со звоном отлетел в сторону.       Миса отшатнулась, оседая коленом на землю…       — Всё? — голос тени прозвучал насмешливо, смакуя мгновение. Брови её изогнулись в притворном сожалении, но пальцы нарочито медленно начали складываться в любимую технику… Печать подчинения.       Сердце Мисы забилось чаще, отсчитывая секунды, которых почти не осталось. До неминуемого ли? Три… Чакра вспыхнула в ладонях тени, пульсируя липким, чужим светом. Два… Рука клона потянулась к ней — лениво, победоносно, словно уже сжимая невидимые нити, готовые опутать тело. Один.       Тело, только что казавшееся истощённым боем, резко извернулось, уходя вбок. Кунай, всё это время скрытый в складке рукава, скользнул в ладонь — и ветер, послушный остаткам чакры, обернулся вокруг лезвия тонким, смертоносным слоем, описав короткую, хлёсткую дугу. Удар пришёлся ровно по запястью тени, ещё мгновение назад складывающему печать…       Звук рассекаемой плоти оказался тише… Мокрый, хлюпающий… Вскрик — первый настоящий с начала боя… Брызнуло тёплым, веером заливая землю под ногами, край её собственной одежды… Кисть клона, отделившись от руки, описала короткую, нелепую дугу и с глухим стуком упала в траву. Пальцы, ещё секунду назад готовые сомкнуться в победном жесте, дёрнулись раз и замерли, уставившись в небо раскрытой ладонью. Воздух пропитался медным, тяжёлым запахом… Густым, оседающим на языке, — запахом, что преследует каждого шиноби, въедаясь в память глубже любых шрамов.       Она отшатнулась, глядя на Мису широко распахнутыми глазами. Стояла, пошатываясь, будто вся её насмешливая сдержанность рухнула вместе с отсечённой рукой, оставляя животный ужас пред смертью, что вдруг показалась такой близкой. Сжимала мерзкую культю здоровой рукой, но кровь хлестала меж пальцев — слишком настоящая для существа, которое должно было быть лишь тенью. Её дрожащие, побледневшие губы приоткрылись — для мольбы или, быть может, для последнего проклятия… Но Шимура подобрала клинок… Сталь взметнулась и опустилась по диагонали, от плеча до пояса, рассекая плоть и то жалкое подобие жизни, что ещё теплилось в твари.       Мгновение — и всё стихло.       Миса стояла, сжимая клинок в пальцах, и смотрела, как рассыпается на мельчайшие фрагменты то, что должно было быть ею. Грудь тяжело вздымалась. Кровь — своя или чужая — стекала по коже, капала с подбородка, смешивалась с потом и грязью. В ушах звенело…       Осознание того, что бой окончен, а клинок можно опустить, не приходило. Что можно дышать не в промежутках между ударами, а глубоко, полной грудью, позволяя воздуху заполнить лёгкие… Пальцы онемели, отказываясь лишаться рукояти, лишь бы не задрожать вновь. Она смотрела на траву у своих ног. На тёмные пятна, въевшиеся в зелень. Было так странно… Тень не исчезла, подобно клону, оставаясь внутри…       Прошло несколько минут с тех пор, как трава на холме вновь выпрямилась после схватки. Ветер так же ходил между стеблей, но теперь казался тише. Шимура оглядывала холм пред ущельем, к которому сама же и загнала врага. Девушка чувствовала её изнутри, как чувствуют чужеродное тело, застрявшее где-то глубоко. Не как проклятье, не как вину, что нужно отмывать. Как эхо естественного следствия… Неизбежность. Ведь корни её начали гнить давно.       Она застыла на краю обрыва, глядя вниз — туда, где ещё недавно зиял зев пещеры. Теперь там была лишь груда камня, из-под которых доносился глухой грохот, словно само сердце земли билось в предсмертных судорогах.       Ржаво-красный свет заката высвечивал в руинах движущийся силуэт: Сакура, измождённая и раненная, тащила Чиё, щадя каждый её хрупкий вдох.       Миса спрыгнула к ним и под ногами хрустнули осколки. Воды рядом пропитались битвой, маслянисто-блестящие, они отражали небо. Вокруг были разбросаны сломанные марионетки, чьи пустые глазницы смотрели ввысь. Перед ней — живые Сакура и Чиё: одна — ещё дышащая яростью и страхом, другая — едва держащаяся на нитях воли… Старуха откашлялась, и густая, почти чёрная кровь оставила след на подбородке, как печать, которую невозможно смыть.       — Сакура… — женский голос прозвучал глухо.       Рука рефлекторно потянулась к набедренной сумке. Ампулы, вручённые накануне ночью, легли в ладонь. Миса протянула их, словно иллюзируя шанс на спасение, ведь чувствовала смердящий запах приближающейся смерти, исходящий от Чиё…       Харуно выхватила антидот, рассыпаясь в беглых, сбивчивых благодарностях, и ввела его в холодеющее тело. Она отчаянно, с детской надеждой шептала что-то вроде: «Вы будете жить», «всё будет в порядке», то ли продолжая игру, то ли действительно надеясь на это.       Чиё кашлянула снова, насадно, противно гаркнув что-то горделиво-упрямое, отчего девушка вздрогнула, сжимаясь, будто звук мог разрезать ей грудь изнутри.       — Не надо… — дрожащим голосом прошептала Сакура, — Не говорите сейчас…       Старуха замолкла, оседая в безвольность, и дыхание её стало тихим, почти неуловимым. Она была из тех, кто тянет ношу до конца, даже волоча её на сломанных костях…       Миса отвела глаза. В них всё ещё стоял туман, застилающий не только взгляд, но и сознание, делая мир далёким, неважным, чужим…       Харуно тряхнула головой, стирая слёзы вместе с пылью. Вскинула просящий взгляд на напарницу, что отрешенно молчала, и безмолвно взмолилась о помощи. Шимура заставила себя подойти ближе, вместе с Сакурой приподнимая старейшину.       Тело её, на удивление, было лёгким, но теперь сама земля сопротивлялась продвижению, цепляясь за волочащиеся края одежды…       Дорога была недолгой, но каждый шаг по развалинам отдавался эхом. Камни под ногами крошились, воздух был тяжел, насыщен дымом. Вдали громыхало — не то продолжающимся боем, не то его отголоском. Порывы ветра доносили запах горелой глины и Сакура мучительно поморщилась: в ушах ещё звенели взрывы. Они поднялись выше по ущелью, открывая обзор…       Посреди выжженной чащи, где трава обратилась в пепел, а воздух ещё хранил горький запах горелого, стоял Какаши. Он прижимал руку к лицу, прикрывая левый глаз, так, словно это было единственным, что удерживало его от падения… Казалось, в нём не осталось ничего от того человека, что ещё недавно перекидывался с Мисой ядовитыми издевками, пряча усмешку в уголках губ. Исчезла полуулыбка, исчез прищур, за которым угадывалась ленивая насмешка… Лишь тень того, опустошенная, измотанная боем.       В паре метров от него копошился Наруто… Он упал на колени, а пальцы его дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, впиваясь в слоистую, потрескавшуюся скорлупу глиняного кокона, оставшуюся после сражения. Он раздирал её с отчаянной надеждой, зная, что может быть поздно, но не позволяя себе остановиться… Слишком поздно.       Под руками его оказалось только безвольное, тяжёлое тело Гаары… Тени залегли под его глазами; ни дыхания, ни той едва уловимой пульсации, что всегда выдает живое. Лишь страшная, невыносимая покойность черт, что больше не потревожатся ни гневом, ни болью, ни тем странным, почти детским удивлением, с которым юный Казекаге смотрел на мир.       — Нет…       Слово вырвалось попыткой отказаться от того, что уже пропитало воздух и легло на язык горьким, металлическим привкусом…       Наруто потянулся к его плечам, будто мог разбудить, встряхнув, будто необходимо лишь сказать нужные слова, позвать по имени, громче и громче. Узумаки тряс его за плечи сильнее, отчаяннее, вкладывая в эти движения всё то упрямое «не может быть», что жило в нём с самого детства. Голос срывался, превращаясь в хрип. Он судорожно вдыхал воздух, словно пытаясь прогнать ту боль, что отзывалась в поиске жизни там, где её больше быть не могло. Но она растекалась по крови, мышцам, по костям, оседая в груди грузом…       Сакура поджала губы. Сердце билось в горле, мешая дышать, думать, мешая просто стоять на месте. Ей хотелось броситься вниз, закрыть Наруто от этого ужаса, сказать, что всё ещё можно исправить, что ещё есть какой-то выход… Но она знала, что солжет. Самым страшным образом из всех, что она могла бы.       Ветер продолжал обдувать мёртвый лес, шевелить пепел, трогать обгоревшие ветви, пытаясь унести следы сражения…       Какаши, до того недвижимый, словно обугленная статуя посреди пепелища, начал медленно заваливаться вбок. Миса шагнула ближе, почти инстинктивно подставляя плечо. Глупое решение… Но это показалось лучше, чем продолжать терзать себя, слушая рваные, захлёбывающиеся крики Узумаки, от которых внутри всё переворачивалось… Лучше, чем чувствовать, как чужая боль просачивается под кожу.       Вес Хатаке отдался ей по всем костям, а рану на плече пронзило острой, режущей болью!.. Миса зажмурилась, едва удерживая их на ногах, стиснула зубы... Повязка с протектором, которую Какаши тщетно пытался натянуть на левый глаз, соскользнула, упала ей под ноги. Он потянулся к лицу, но взгляд Шимуры уже успел зацепиться за… шаринган.       Время схлопнулось. Стало вязким, как кровь, как та субстанция, из которой сделаны кошмары. Крики Наруто, шорох листьев, тяжёлое дыхание Чиё — всё отодвигалось на задний план, тускнело, исчезало, пока кроваво-алая радужка не заполнила всё поле зрения. Сердце сбилось с ритма, провалилось куда-то в живот… Запечатлённая, Миса пыталась вдохнуть, когда в голову ударили подростковые воспоминания, жгучие, ужасающие, отзывающиеся фантомной болью на языке…       Угольный полумрак кабинета. Тяжелые шаги по деревянному полу… Затхлый запах бумаги и плоти, сладковатый, тошнотворный, въевшийся в стены. И его рука — болезненно бледная, раскладывающая свитки. На ней спадающие бинты… а под ними… глаза. Так много глаз, вросших в мертвенную кожу. Каждый — жутко красный, чужой, вживлённый без жалости. И голос — сухой, шершавый: «Ты поймешь, девочка. Сила не принадлежит тем, кто получил её, лишь родившись с ней. Подойди…».       Она вынырнула из видения, и реальность ударила наотмашь. Мозг, как раскалённый металл, выворачивал догадки. Какаши… забрал чужой глаз?.. Носит его, как трофей, как он носил свою коллекцию? Использует ту же силу, что стала для неё символом всего самого тёмного и мерзкого, что было в жизни? Неужели она не почувствовала той же гнили, ведомая эфемерным желанием быть принятой?.. Принятой тем, кто скрывал под маской истинную сущность, такую близкую, такую отвратную, такую презираемую ею? Ту, что она всю жизнь отвергала — и в себе, и в других?       Она смотрела прямо в его глаза, затягиваемая бездной, не отводя взгляда, не моргая, а рука, придерживающая его плечо, сжалась крепче, до побелевших костяшек…       Что-то зарождалось внутри… Не привычный ей страх, не та тонкая, жалкая тоска, которая ощущалась рядом с ним тяжелее, и не солёная горечь от осознания, растущей ввысь стены, непреодолимой в этот раз. Что-то иное, пульсирующее, теплое — нет — горячее! Оно не просто вытесняло прочие чувства, оно выжигало их дотла, подобно раскалённому клинку, вырезающему гниль!..       Едва ощутимая дрожь под рёбрами, дуновение пламени в запертом пространстве.       …Но Миса вдыхает, распаляя его сильнее. Он растет, разливается по венам с каждой секундой всё быстрее… В висках начинает гулко стучать — набат, от которого не спрятаться. Пальцы дрожат. Челюсть сжимается, а дыхание сбивается, становясь резким, рваным. Грудная клетка тяжелеет, словно сердце вдруг стало слишком большим для неё — пылающим комком, который не помещается внутри.       Гнев обжигает, прочищая свой путь, чистый, как огонь в кузнице. Миса чувствует, как на коже выступает испарина — тело стало тетивой, натянутой до предела.       Какаши замирает… Не успевает среагировать, не успевает понять… Липкое, сковывающее ощущение пробирается под кожу, когда он замечает как широко распахнутые женские глаза наполняются злобой. Внутри возникает чувство, словно он зверь, чьё логово неожиданно оказалось на пути пожара, затаившийся, готовый следовать старым инстинктам, просыпающимся от угрозы…       Шлейф старшего Шимуры?.. Нет, иное… Не ледяная клиническая ненависть, от которой кровь стыла в жилах; не омертвляющая — разъедающая изнутри. Рвущаяся наружу, как пар из котла, как нечто, что не умеет молчать, но сдерживается жертвой нечеловеческих усилий.       Нет… Она не была похожа на Данзо. Глубинный гнев искажался всё больше, и сейчас, казалось, дошел до точки своего кипения. Словно грязное наследие, яд, омывающий тело, но не убивающий сразу… Лишь медленно меняющий форму, вызревая в ней, как опухоль, как нарыв, что однажды проступит на поверхность трупными пятнами.       Она смотрела прямо в его глаза, но, кажется, больше не видела. Образы размывались, переплетаясь между собой; фигуры теряли контур и цвет, размазанные за матовый стеклом… Запах. Сладковатый, тошнотворный, въевшийся в память. Формалина, гниющей плоти. Запах того кабинета. Запах его рук. Миса жмурилась, но под веками были те же красные глаза проступающие из темноты, они множились, расползались, как капли крови по марле. Они смотрели отовсюду, а Шимура не могла произнести и слова. Язык онемел, горло сжималось, не пуская воздух, и каждый глоток только усиливал удушье. Чувства никак не находили выхода, не прорывались наружу — в крик или удар. Они оставались внутри, стянутые в узел, и ползли вверх, прожигая голову.       В какой-то момент девушка почувствовала, словно в черепушке что-то лопнуло — тонкий нерв, подобный туго натянутой струне… Последняя нить, соединяющая с реальностью…       Боль была резкой, обволакивающей, заставляющей терять равновесие. Шаг в сторону был неосознанным, неконтролируемым. Она, кажется, не чувствовала ног. Рука, сильно вцепившаяся в мужское плечо, упала сама по себе, чужая. Пальцы потянулись к вискам… Всё вокруг стало слишком громким: всхлипы, голоса, чакра, струящаяся сквозь чьи-то пальцы. Гул в ушах усилился, превращаясь в пронзительный звон, высокий, невыносимо тонкий, превратился в лезвие скрежетавшее о стекло!.. Неподъемная голова налилась свинцом. Мгновение борьбы с собственным телом и…       Всё померкло.