Часть 1. Наказание

      Закрываю глаза, прислушиваясь к звукам за дверью. Шаги постепенно стихают — последние офицеры штаба покидают коридор. Наконец-то. После трёх месяцев порознь, каждая минута без неё была пыткой. Все эти формальные встречи, отчёты, сдержанные кивки в коридорах… Ещё немного — и я сорвусь.       Двенадцать недель разлуки выжгли меня изнутри. Миссия в секторе Альфа-9 не предполагала таких сложностей — обычная дипломатическая встреча для подписания соглашения о совместных патрулях. Но внезапное нападение кораблей, перешедших на сторону врага, изменило всё. Мы оказались отрезаны от основных каналов связи, были вынуждены скрываться в туманности Риквера, где любой сигнал мог выдать наше местоположение.       Каждую ночь, лёжа на жёсткой койке военного крейсера, я представлял её лицо. Как она восприняла мое исчезновение? Ей сказали хоть что-нибудь, кроме стандартного «засекречено»? Командор Хейс знал о наших отношениях, хотя мы никогда не обсуждали это открыто. Возможно, он шепнул ей пару слов, чтобы не волновалась слишком сильно.       Но судя по льду в зелёных глазах, когда я вернулся в штаб сегодня утром… Не сказал. Или сказал недостаточно.       Мелкая демонстративно не смотрела в мою сторону во время общего брифинга. Выступала с докладом, чётко, по существу — идеальный адъютант. Ни единого лишнего взгляда, ни единого намёка на нашу связь. Только пальцы сжимались чуть сильнее на электронном планшете, да костяшки белели от напряжения.       Она злится. И имеет полное право.       Тишина обволакивает кабинет. Жду, отсчитывая секунды. Она знает протокол — пятнадцать минут после ухода последнего офицера. Не раньше. В стенах штаба мы осторожны до безумия (хоть все и знают об отношениях)— незачем давать лишний повод для сплетней, но здесь, в моём кабинете, после всех этих месяцев…       Прикрываю глаза, откидываясь в кресле. Кабинет, выделенный мне как полковнику, просторный и, по-военному, аскетичный. Стальной стол, за которым я сижу сейчас; минималистичные стеллажи с физическими копиями важнейших документов, которые нельзя доверить даже защищённым серверам, пара кресел для посетителей, а так же тонированные окна с видом на посадочную площадку, где ещё утром приземлился мой шаттл.       Она наверняка видела прибытие. Стояла где-то там в диспетчерской или на наблюдательной палубе, сжимая кулаки от бессильной ярости. Три месяца я не мог даже написать ей короткое сообщение. Три месяца она не знала, жив ли я.       Тихий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.       — Войдите, — мой голос звучит хрипло, и я прочищаю горло.       Рисса заходит быстро, закрывая за собой дверь. Щелчок замка отдаётся эхом в полумраке кабинета. В руках — планшет, на лице — маска профессионального безразличия. Но я вижу, как подрагивают пальцы, как слегка учащается дыхание.       Она выглядит иначе. Волосы короче — видимо, подстриглась за время моего отсутствия. Новая форма сидит безупречно, подчёркивая стройную фигуру, в глазах появилась какая-то не свойственная жёсткость. Что-то случилось, пока меня не было? Или это просто реакция на моё исчезновение?       — Отчёты по операции «Северное сияние», полковник, — произносит чётко, делая несколько шагов к столу. — Вам нужно ознакомиться с результатами.       В глазах — холодная сталь. Знаю, очень хорошо знаю этот взгляд. Что именно скрывается за ним. Под этой профессиональной маской — ураган эмоций, который мелкая сдерживает титаническим усилием воли. Это одна из причин, почему я так ценю её как офицера. И люблю, как девушку.       — Положите на стол, адъютант Норт.       Рисса подходит ближе, кладёт планшет и вдруг замирает, глядя мне прямо в глаза. От близости перехватывает дыхание. Знакомый аромат её духов, едва различимый под стандартной свежестью форменного кондиционера для одежды, вызывает болезненную волну тоски по всему, чего я был лишён эти три месяца.       — Три месяца, — шепчет моя девочка, и маска начинает трескаться. — Ты исчез на три месяца без единого предупреждения.       — Засекреченная миссия, малыш, — отвечаю, хотя знаю, что это не оправдание. — Я не мог…       — Заткнись, — голос становится до невозможности жёстким, зелень глаз — обжигающим огнём. — Запри дверь на код. Немедленно, пол-к-ковник, — последнее слово выговаривается с нажимом.       Злость в тоне заставляет меня подчиниться без вопросов. Поднимаюсь из-за стола, подхожу к двери и ввожу личный код полковника в панель — никто не сможет войти, даже с генеральским допуском, без предварительного запроса.       Возвращаюсь к столу, краем глаза замечая изменившуюся позу Риссы. Она стоит, скрестив руки на груди, в глазах — затаённая боль и пламя, которое я знаю слишком хорошо.       — Знаешь, что я пережила, когда ты исчез? — спрашивает, и голос звенит от сдерживаемых эмоций. — Никаких объяснений. Просто «полковник отбыл с важной миссией, ожидаемая продолжительность неизвестна».       Рисса делает шаг ко мне, костяшки пальцев белеют, сжимая планшет с документами.       — Я просыпалась каждое утро с мыслью: «Может, сегодня он вернётся». И каждый вечер засыпала с разбитым сердцем.       — Маленькая, — начинаю я. Взмах руки требовательно останавливает попытку.       — Я понимаю правила службы, — говорит она тише. — Понимаю секретность, необходимость… Но после всего, что было между нами… После всех обещаний… Калеб… Ты…       Нога в ботинке делает ещё один шаг, и теперь нас разделяют считанные сантиметры.       — Я заслуживала хотя бы намёка, — шепчет она, выливая всю боль последних месяцев. — Хотя бы знака, что ты жив и помнишь обо мне.       — Прости, — говорю, чувствуя, как что-то сжимается внутри. — Я хотел связаться с тобой. Каждый день хотел. Но риск был слишком велик.       — И сегодня утром? — родные глаза сужаются. — Ты прибыл на рассвете. Прошёл мимо меня в коридоре, даже не взглянув. Отчитался перед командованием. Заполнил все эти чёртовы бумаги…       — Я думал, ты будешь на брифинге, — признаюсь честно. — Хотел увидеть тебя там, в официальной обстановке. Чтобы не считали, что полковник подвержен эмоциям. Малыш… Ты же помнишь о чипе. Мне… Нельзя. А потом… потом этот бесконечный день.       Рисса качает головой, словно не принимая моих объяснений.       — Я ждала три месяца, — голос опасно понижается, дрожь из него исчезает без следа. — Три месяца без единой весточки. А ты вернулся и даже не нашёл времени предупредить меня. Дать знать, что ты в порядке.       Смиренно молчу, понимая, что любые слова сейчас будут звучать как оправдание. А она не этого ждёт от меня.       — Ты заслуживаешь наказания, п-полковник, — произносит внезапно, и от этого официального тона в сочетании с интимностью момента по спине пробегает холодок.       Зелень глаз темнеет, становится жутковатой. Я вижу отражение того огня, что горел во мне все эти месяцы разлуки.       — И я намерена это исправить, — добавляет она, делая последний шаг.       Теперь мы стоим вплотную друг к другу, и я чувствую жар тела даже через форменную одежду. Моё дыхание сбивается, когда пальцы касаются моей груди, медленно спускаясь к животу.       — Я скучал, малыш, — выдыхаю я, не в силах больше сдерживаться.       — Недостаточно сильно, — холодно отвечает Рисса. Между строк скользит обещание сладкой пытки. — Но я заставлю тебя вспомнить, что значит — действительно скучать.       — Пойми, Рисёныш…       — Достаточно, — прерывает чуть ли не со злостью. — Поставь шумоподавление. Подчиняюсь не раздумывая. Подхожу снова к панели, набираю код подавления, используемый для разговоров повышенной секретности. Когда поворачиваюсь, она уже сидит на моём столе:       — Иди сюда.       Подхожу медленно, с каждым шагом чувствуя нарастающее напряжение. Тонкие пальцы расстёгивают верхнюю пуговицу формы — жест почти незаметный, но от него пересыхает во рту.       — На колени, — командует, когда я оказываюсь рядом.       — Рисса…       — На колени, полковник, — повторяет с металлом в голосе, спрыгнув со стола. — Теперь я тут командую.       Медленно опускаюсь с дрожью в ногах. Три месяца космической пустоты, три месяца одиночества и отчаянных мыслей о ней.       — Хороший мальчик, — пальцы зарываются в мои волосы, слегка оттягивая назад, заставляя смотреть в глаза. — Скучал?       — До безумия, — выдыхаю, не скрывая отчаяния.       — И всё-таки улетел, не сказав ни слова.       — Приказ сверху. Я не мог…       — Тот, кто захочет — найдет способы, — пальцы сжимаются сильнее, причиняя боль, смешанную с удовольствием. — Но ты не нашёл.       — Рисса…       — «Мэм» для тебя, п-полковник, — она наклоняется, почти касаясь губами моего уха. — Сегодня я решаю, что будет дальше. Ясно?       Киваю, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Её духи кружат голову — тот же аромат, что преследовал меня в снах все эти месяцы.       — Встань и разденься. Полностью.       Подчиняюсь, как в трансе. Расстёгиваю китель, рубашку, стягиваю форменные брюки. Она наблюдает, обратно усевшись на краю стола. Взгляд — физически ощутимая ласка, скользящая по обнажённой коже. Аккуратно складываю форму на кресло — привычка, от которой не могу избавиться даже сейчас.       Стою перед ней обнажённый — уязвимый, открытый. Возбуждение уже невозможно скрыть, да я и не пытаюсь.       — Сюда, — манит пальцем. Конечно же делаю шаг вперёд.       Рисса встаёт, обходит вокруг, слегка касаясь спины, плеч, бёдер. Изучает, будто видит впервые.       — На стол, — следующая команда. — Лицом вверх.       Без сопротивления ложусь на прохладную поверхность, едва вздрагивая от касания к горячей спине. Рисса опирается руками по обе стороны от моей головы, нависая надо мной.       — Теперь скажи мне, полковник, — голос становится шёлковым, опасным. — Почему я должна простить тебя?       — Я… — начинаю, но она прикладывает палец к моим губам.       — Впрочем нет. Не отвечай. Просто помни — сегодня ты получишь и наказание, и награду. Но только когда я решу.       Рисса отстраняется, достаёт из кармана формы небольшой предмет. Сердце пропускает удар, когда я узнаю его — тонкое кольцо. Подобное видел в секс-шопах, когда выбирал пикантные игрушки, дабы разнообразить наш интим.       — Помнишь наши правила? — спрашивает, поглаживая низ живота кончиками ногтей, намеренно избегая прикосновений там, где я больше всего в них нуждаюсь.       — Да, — выдыхаю, чувствуя, как от предвкушения сжимаются мышцы.       — Повтори их.       — Никакого освобождения без твоего разрешения. Никаких звуков, если ты не позволишь. Полное подчинение.       — Хороший мальчик, — улыбаются губы, и от этой улыбки внутри всё сжимается. — А теперь не двигайся.       Желанные пальцы наконец касаются меня, скользят вниз, обхватывают член, надевая кольцо. Прикусываю губу, сдерживая стон.       — Вот так, — шепчет, затягивая блокиратор. — Не слишком туго?       Качаю головой. Туго, но терпимо. Она прекрасно знает предел.       — Руки за голову, — резкие слова разрезают повисшую на мгновение тишину.       Рисса расстёгивает форму — медленно, пуговица за пуговицей. Каждое движение — мучительная пытка. Она обнажается не спеша, наслаждаясь моим нетерпением.       Когда на теле остаётся только нижнее белье, Рисса склоняется надо мной, почти касаясь губами губ, однако в последний момент отстраняется.       — Как сильно ты хочешь меня, полковник Норт? — осведомляется, проводя пальцами по напряжённой груди.       — До умопомрачения, — признаюсь честно. — Пожалуйста, Рисса… я ж сейчас кончу прямо перед тобой…       — Мэм, — поправляет своевольная девчонка, слегка царапая кожу ногтями. — И нет, не кончишь, — мстительно кривит губы, — кольцо не даст.       — Пожалуйста, мэм, — повторяю, осознавая, что да, она права. Кольцо блокирует выход жидкой страсти.       Её пальцы скользят ниже, обводят пупок, спускаются к бёдрам, но старательно избегают центра моего желания.       — Я думаю, ты ещё не заслужил, — шепчет она, наклоняясь и оставляя лёгкий поцелуй на шее. — Три месяца без единой весточки… Знаешь, каково это было?       Горячие губы спускаются к груди, язык очерчивает сосок, острое удовольствие вспыхивает в теле.       — Я с ума сходила, — жар дыхания обжигает кожу. — Каждый день проверяла сводки с космоса. Каждую ночь не могла заснуть.       Руки путешествуют по моим бокам, опускаются на бёдра, я непроизвольно выгибаюсь им навстречу. Рисса отстраняется, качая головой.       — Нет-нет, полковник. Никаких поблажек.       Она отстраняется, садится на край стола, одаривая холодной улыбкой.       — Может, мне вообще оставить тебя вот так? Вернуться домой, заперев здесь до утра? Пусть кровь закипает от желания, пусть каждая секунда станет пыткой. Тогда ты поймёшь, каково мне было все эти месяцы.       — Пожалуйста, малыш, — шепчу я, не в силах больше терпеть. — Пожалуйста, мэм, — исправляюсь немедленно, — обещаю вам, сделаю всё, что угодно.       — Всё? — голова склоняется набок, пристально изучая меня. — А умолять умеешь, полковник?       — Рисса… мэм… пожалуйста…       Она улыбается шире, в глазах вспыхивает искра удовлетворения.       — Попроси как следует. Как настоящий мужчина, готовый признать свои ошибки.       Сглатываю, борясь с остатками гордости, но они быстро тают под её взглядом и своим желанием.       — Прошу тебя… позволь мне… я больше не могу так… пожалуйста, прикоснись ко мне… я всё сделаю…       Удовлетворившись проявленной слабостью, мой безжалостный инквизитор снова оказывается рядом, пальцы бегают по моей груди, спускаются вниз, к животу, специально избегая самого главного. Потемневшего от притока крови члена, истекающего тягучими каплями, что собираются на нежной коже крайней плоти.       — Видишь? — резюмирует почти касаясь своими губами моих. — Ты можешь быть покорным, когда захочешь.       Пальцы наконец обхватывают член, и я издаю сдавленный стон, дергаясь в их направлении.       — Тише, — предупреждает она. — Помнишь, что я говорила? Никаких звуков.       Киваю, вгрызаясь в губу до боли. Дразнящая рука двигается медленно, слишком медленно, доводя до потемнения рассудка. Мне ничего не стоит перевернуть игру в свою пользу, используя эвол. Впечатать мелкую в стенку, вернув с лихвой все мучения. Избавиться от кольца, запрещающего кончить прямо сейчас. Но я принимаю правила её игры, понимая все эмоции, что испытала моя девочка за длинные двенадцать недель. Не скрою, мне тоже было тяжело, словно кто-то безжалостной лапой вырвал самое важное из груди. Важнее сердца, важнее сути. Её вырвали. Мою Риссу.       Только ей всё равно пришлось хуже. Намного хуже чем мне. И этого достаточно, чтобы я подчинился полностью её словам.       — Больше никаких исчезновений, Калеб, — кожа на члене натягивается, открывая головку. — Обещай мне.       — Обещаю, — хриплю я, с трудом сдерживая стоны. — Клянусь… больше никогда…       Губы наконец целуют — глубоко, страстно, как в потаённых мечтах за все эти месяцы. Движения ниже ускоряются, вызывая нарастание напряжения. Мышцы натягиваются, хочется замереть на секунду не дыша, чтобы потом в беззвучном крике схватить воздух, делая резкий рывок бедрами. Представить, что заполняю её собой, вонзаясь в мокрую глубину…        «Во имя всех созвездий, она же сейчас там точно влажная, готовая принять всю мою окаменевшую длину», — молнией пронзает мысль. Внизу начинается настоящая буря, которую ни одно кольцо не удержит. Знаю, что излившись сейчас, получу явное недовольство, но ничего не могу с собой поделать. Она. Мокрая. Для меня. От меня. От моих стонов… Астероид мне в двигатель, я… я… Прости, больше не могу…       — Рисса… я… — без раздумий использую эвол, дабы ослабить кольцо.       — Нет, — она отстраняется, предварительно крепче затянув блокиратор. — Ещё не время.       Выгибаюсь на столе, в теле всё горит от неудовлетворённого желания. Мне мало будет одного оргазма… Если он вообще достанется.       — Верни руку, коснись ещё… имейте снисхождение, адъютант Норт.       Коварство, принявшее облик моей девочки, пускает все просьбы мимо ушей, прикасаясь губами к животу и останавливается в миллиметре от головки.       — А я думаю, ты можешь. Ещё немного.       Всхлипываю от безысходности. По члену пробегает мучительная судорога, стискиваю зубы, стараясь не взмолиться в голос.       — Двенадцать недель, — горько выговаривает Рисса, дразня разгорячённую плоть своим дыханием. — Двенадцать недель без единой весточки. Знаешь, как это было для меня?       Хочу ответить, но слова застревают в горле. Она обводит языком контур своих губ, оставляя их влажными и блестящими. Яркая картина заставляет член дёрнуться, оставляя новую каплю смазки на головке.       — Я могу показать, как это было, — взгляд ловит мой, не позволяя отвернуться. — Каждый день, Калеб. Каждый бесконечный день.       Пальцы обхватывают основание члена, сжимая ровно настолько, чтобы удержать меня на грани, не позволяя переступить её. Нежным, почти невинным движением Рисса собирает выступившую смазку подушечкой большого пальца, размазывая по головке круговыми движениями.       — Проси, — вновь возвращается к своим требованиям. — Хочу услышать, как ты просишь.       — Милая, — голос не слушается, срываясь на хрип. Глотаю вязкую слюну, стараясь не раскашляться. — Я так хочу… Не прекращай...       — Я не могла спать по ночам, — признаётся с болью в голосе. Настоящей, не наигранной. — Не знала, жив ли ты. Дышишь ли. Вернёшься ли вообще. В то время, как ты сам точно знал, что со мной всё в порядке.       «Нет! Я знал, что ты переживаешь, я знал, что ты сходишь с ума. Но я не мог позвонить, не мог написать… Единственная надежда была на командора.»       Хочу утешить её, хочу сказать, хочу в сотый раз объяснить, но ладонь закрывает мой рот.       — И ты вернулся. Как ни в чём не бывало. Проигнорировал меня. Пошёл прямо в штаб.       Родной голос дрожит от обиды, пальцы сжимаются на головке, пока что не причиняя боли, но предупреждая о такой возможности.       — Заслуживаешь ли ты снисхождения, Калеб?       — Нет, — быстро соглашаюсь, — конечно не заслуживаю.       — Что я должна с тобой сделать?       — Всё, что угодно, — я уже не контролирую свой голос. — Всё, что захочешь. Только, пожалуйста… позволь…       — Что именно позволить? — золотистые искорки удовлетворения мерцают в глазах, так близко от моих. — Скажи точно, что ты хочешь, полковник.       Я задыхаюсь от стыда и возбуждения, но сдаюсь полностью.       — Позволь мне кончить, — слова вырываются беспомощным шёпотом. — Я не могу больше… я на грани…       Губы изгибаются в улыбке, в которой слишком много хищного триумфа.       — Ты думал обо мне там, п-полковник?       — Каждую ночь, — срывается с губ признание. — Каждый день. Каждую чёртову минуту.       — И что ты представлял?       Палец, только что ласкающий рельефно выступающие вены вдоль члена, останавливается полностью, он ждёт ответа, и я знаю, что не получу освобождения, пока не расскажу.       — Тебя, — выдыхаю я. — Твои руки. Твои губы. Твоё тело подо мной… или сверху… в любой позе, в любом месте… Как усажу на этот стол, отодвину в сторону бельё и войду одним рывком, до крови кусая тыльную сторону губы, чтобы не завершить все быстро. Как закрою рот рукой, глуша стоны или глотая их своим ртом… Как коснусь пальцами тебя, чтобы отправиться вместе к звёздам… Рисса, пожалуйста…       — Я тоже скучала, — еле слышно признается, — очень.       Прежде чем я успеваю осознать происходящее, Рисса ловко забирается на стол. Плотная ткань форменной юбки задирается, обнажая бёдра. Продолжая роль палача, мелкая опускается ниже, позволяя ощутить жар её тела сквозь тонкую ткань белья.       — Хочешь большего… братик? «Ох ты ж… Она редко такое говорит, предпочитая слышать запретное слово от меня.»       — Да, — выдыхаю я, теряя последние крохи самообладания. — Да-а-а        — Если пообещаешь больше никогда не исчезать без предупреждения, — белье ездит по всей длине члена, натягивая кожу — раз, другой, третий. Влажная ткань заставляя выгибаться дугой, дёргаться, пытаясь проникнуть сквозь преграду, — я, возможно, буду милосердна.       — Клянусь, — сейчас я согласен отдать ей все на свете, принести любые клятвы. — Чем угодно...        Бельё сдвигается в сторону но вместо того, чтобы дать мне то, чего я жажду больше воздуха, она просто прижимается своим обнажённым естеством к моему животу.       — Ты представлял и это тоже? — Рисса довольно правдоподобно изображает позу наездницы, избегая прикосновения к члену.       — Каждую ночь... — признаться в неподобающих мыслях на миссии — стыдно, напоминаю себе животное, влекомое инстинктом. — ...боги, Рисса… пожалуйста…       Бессовестная истязательница соскальзывает ниже, наконец позволяя члену оказаться между её ног, но не внутри. Просто прижимается, скользит влажными складками вперёд-назад, принимая собственное удовольствие от этой пытки.       — И как оно там было без меня? — спрашивает, двигаясь в медленном, мучительном ритме.       — Больно, — обманным путем кольцо исчезло с основания моего органа две минуты назад, как только Рисса села сверху. Все боги космоса тому свидетели, как я сдерживаюсь чтобы не схватить её за бёдра и не вогнать в себя. — Ты этого добивалась, моя девочка?       — Я добивалась, чтобы ты понял, — объясняет, будто несмышленышу. — Чтобы ты почувствовал, каково это — быть на краю и не получать завершения. Каково это — не знать, будет ли продолжение вообще.       — Я понял, — клятвенно заверяю, ничуть не кривя душой. — Клянусь, понял. Я больше никогда…        Второй, более жадный поцелуй, не даёт договорить. Язык скользит между губ, исследуя, подчиняя, даря наслаждение. И в этот момент Рисса приподнимается, направляя рукой мой член, и опускается на него — медленно, сводя с ума каждым миллиметром.       Тепло, влажная теснота обхватывает меня, и я понимаю — сопротивляться бесполезно. Двенадцать недель одиночества, часы пытки, минуты на грани… всё это собирается в одну точку, в один миг абсолютного наслаждения.       — Рисса…       — Теперь можно, — слова звучат райской музыкой, а ритмичные звуки наших тел, сливающихся воедино — самой чарующей мелодией. — Теперь можно, Калеб. Покажи мне, как сильно ты скучал.        Слова становятся последней каплей, запустив процесс. Тело выгибается дугой, и я срываюсь в бездну, то ли с её именем, то ли с просьбой не останавливаться.       Возвратив себе способность дышать, обнимаю Риссу лежащую на моей груди. Пальцы оставляют узоры, выписывая завитушки по моей коже, а губы лёгкими поцелуями касаются шеи.       — С возвращением, полковник, — сладко шепчет на ухо она, прикусывая мочку.