Пролог второй

      Мясник широко раздул ноздри. Кнап сделал быстрый вдох. Зрители притихли и слиплись в большой человечий комок с глазами.       Пороховые притоны очень редко проветривают, потому что зверье законников может учуять запах. Впрочем, не обязательно быть псом или крысой на государственной службе, чтобы учуять столь содержательную вонь.       Кнап нырнул под кулак мясника и, ударив пониже ребер, сделал весомый вклад в окружающую духоту.       В притонах люди едят, испражняются, спят, живут неделями и, конечно, дни напролет принимают горький дурман. Чужеземцы, напавшие на Берстонь и Хаггеду семнадцать лет назад, называли этот свой порошок баргатом. Щепотка в день за короткое время ставила на ноги тех, кто заразился насланной врагами чумой. Чужеземцы ушли, болезнь выдохлась, а баргат остался.       — Последняя порция, парни! — напомнил хозяин, поддразнивая толпу. — Ну, кто сильнее: Кнап или старина Вдолек?       Зрители загудели, желая победы кому-нибудь из бойцов или, что вероятнее, внутренне желая обоим поражения. Мясник отдышался и снова бросился в бой. Кнап избежал крепкой хватки, развернулся и стукнул противника локтем в ухо. Мясник гулко взревел, вторя взбудораженной толпе.       Надо было еще постараться, чтобы не замечать, как зрители во главе с помощником хозяина кричат: «Вдолек!» Вдолек — это такая сладкая выпечка, нелепое прозвище для мясника. А во время боя к сопернику нужно проявлять уважение, потому что любой соперник может оказаться последним. Кнапу очень хотелось, чтобы мясник стал последним. Конечно, проигрывать не хотелось — просто внутри жила надежда, что не придется драться больше никогда.       Толпа постепенно расшатывалась, как плохие зубы. Что же, пора заканчивать — в такой духоте легко и быстро утомляешься. Опять уклонившись и выбив из живота соперника брызги пота, среди бледных лиц зрителей Кнап заметил одно загорелое, красивое, женское. Когда мясник рухнул на пол, пропустив подсечку, красавица исчезла. Ну пускай, решил Кнап. Хоть кто-то из посетителей бывает на воздухе.       — Твой белый порох, господин победитель, — сказал хозяин, якобы отрывая от сердца последний мешочек. — Порадовал меня — и сам порадуйся.       Мясник Вдолек, отплевываясь, избегал недоуменного взгляда хозяйского помощника.       Теперь Кнапу хотелось на воздух. Не то чтобы городской воздух очень уж приятен — скорее привычен, как старая кожаная обувь. За время отсутствия Кнапа холмистая Вермара сильно изменилась: осунулась, опустела, стала бледной и мрачной. Городу поплохело еще несколько лет назад, когда одну за другой начало заваливать местные шахты. Теперь, на восходе навязчивого летнего солнца, смотреть вокруг и вовсе было ужасно тошно.       Кнап никогда не испытывал особой любви к Вермаре, да и она совсем не жаловала хаггедцев — даже полукровок, даже тех, что родились и выросли в ее стенах. Но, как и любой противник, этот город был достоин уважения. Все детство Кнап боролся здесь за выживание, всю юность прорывался к самым вершинам подполья, затем ушел воевать с захватчиками-гинават, потому что они своей чумой разрушили ему все дело — никто не хотел больше старой доброй берстонской травы, заваренной по хаггедскому рецепту, когда стали раздавать баргат, — а после победы, доехав с войсками владыки до самой столицы, вернулся в Вермару, чтобы начать сначала.       Конец улицы упирался в подъем на Шишак, покатый городской холм, но Кнап свернул налево вслед за ватагой бездомных детей. Старший остановился в тени битой черепицы, хитро подмигнул ему и оттянул грязный карман, из глубины которого заблестел граненый кусок стекла. Кнап щелкнул мальчишку по носу и пошел дальше, пока малышня еще только достраивала кольцо обороны вокруг предводителя.       Ничего, научатся в скором времени. Или сгинут в канаве, как те, кто не сумел сделать выводы из своих ошибок.       Кнап совершил ошибку, вернувшись сюда в первый раз. Дружище Осек, с которым они перед тем кутили в столице на трофейные средства, сказал, что в однажды исторгнувшем тебя месте можно разбить лагерь — главное, не закладывать крепкий фундамент. Он это сказал заплетающимся языком, но стоило послушать. Очередное новое дело Кнапа, торговля мелким оружием, никак не хотело пускать корни в вермарскую землю.       Это было тогда. Сейчас он, стиснув ремень дорожной сумки, в которой прошлое лежало вперемешку с будущим, смотрел, как восходит солнце над Пупом вермарской земли.       Там, на вершине холма, пустовал дом наместника, до черноты зализанный огнем. Ленивые управленцы в зданиях по соседству пока еще не проснулись, и на каменной площади стояла тишина. Кнап тоже шагал бесшумно. Он занимался в жизни разными вещами и знал, что легкий шаг во всех случаях очень кстати.       Но вот Кнап оступается. Он здесь же, на высоком холме — год назад. Избитая дождем земля, вся в подтеках, еще не знает, что вскоре ее закуют в кандалы из камня.       Подпирая плечом затененную конторскую стену, Кнап сморкается, словно это избавит его от лезущей в ноздри сырости. Он разменял пятый десяток, последний из этих десятков потратив хрен знает на что: была у него и корчма с договорными партиями в «осла и батрака», и контрабандная лавка, и дешевый бордель. Теперь он тайком вывозит из вермарских кузниц кинжалы, ножи и стилеты, но дело как-то не спорится — среди важных людей стало принято резать друг друга осколками из пороховых снарядов.       Кнап держится подальше от пороха и вообще с опаской относится к огню — хотя это, пожалуй, самое безобидное из возможных последствий пережитой чумы. Прихваченный торгашами Пуп оживлен: вокруг много людей, поныне помнящих клятый сороковой.             Заказчик Кнапа, которого он здесь ждет, тоже помнит. Они разболтались давеча за кружкой дрянного эля, и вот последняя партия опостылевшего товара в надежном месте ждет, когда ее заберут.       Есть хочется. Кнап думает, что стоит еще раз попробовать с корчмой. Он осторожно, но с жадностью всматривается в лица и почему-то все реже их узнает. Заказчик опаздывает. Нехорошо. Еще чуть-чуть, и останется без обещанной скидки.       Перед домом наместника пусто. Только что ведь зевали стражники у крыльца. В проходе между флигелем и зданием казначейства стоит без присмотра телега, плотной тканью укрытая от дождя. Он кончился недавно, но ткань кажется сухой. На другой стороне широкой площади Пупа лавочник выливает помои в канаву, несущую грязь и вонь к нижним улицам города, и уходит с пустым ведром неизвестно куда.       Кнап не видит больше знакомых лиц, но в разных углах замечает еще несколько бесхозных телег. Зудящее беспокойство теперь не унять. Знакомые лица сменяются знакомыми именами, произносимыми шепотом то тут, то там.       На площади только мужчины, даже если прохожие. Они останавливаются и говорят друг с другом. Упоминают наместника, в окнах дома которого мелькают тени. Упоминают заказчика Кнапа — потому он еще не бежит отсюда, как подсказывает чутье, — но не разобрать, в связи с чем. Упоминают Марцела, годовалого сына царицы Басти, которая сейчас где-то в пути на восток. Она правит уже два года, у них с владыкой Томашем уже двое детей. Когда родилась дочь, был шумный праздник в Хаггеде. Когда появился сын, в Берстони начал зреть бунт.       Но Кнап поймет это позже. Он вечно приходит к правильным выводам с опозданием. К примеру, если заказчик не явился на встречу вовремя, это беда заказчика. Вот только площадь Пупа, замкнувшись чужими лицами позади Кнапа, уже густеет, а у накрытых телег собираются группы людей.       — Владыка! — смелее и громче прежнего произносят в толпе. — Томаш Гоздава! Наш господин Марцел!       — Долой унию! — откликаются новые голоса.       — Долой хаггедок!       — Не бывает в Берстони цариц!       Полотнища ткани одно за другим слетают на землю, и подставные вермарцы хватают оружие из телег. Кнап видит, что там совсем не его товар, и Кнапа тоже видят, принимая за своего.       Он быстро прячет под плащ искривленный трофейный кинжал, вынимает стилет и бесшумно движется в сторону казначейства. Нельзя развернуться на месте и дать бунтовщикам осознать ошибку. Когда они разберут огнестрельные ручницы, когда упрут их в борта телег и примутся заряжать, можно будет утечь в мрачный закуток у флигеля.       — Владыка! Берстонь! Владыка!       Только успеть бы до выстрелов. Кнап уже вдоволь наслушался грохота пушек, когда воевал за унию, за прошлого владыку и царицу покойную — и за себя. Ну, за себя в первую очередь.       Он не успевает. Видит только, как толстая дверь наместнического дома распахивается, а потом, краем глаза — первую рыжую вспышку. Кнап хочет бежать дальше, но замирает, как вкопанный — и больше никуда не хочет. Из дверного проема выходит молодая женщина.       Кто-то давится криком:       — Долой!..       Направленные в дом наместника стволы все вместе обращаются к площади, от телеги к телеге, мгновение удивленно смотрят друг на друга, и новый возглас тонет в оглушительном звуке выстрелов.       Глотая слюну и вдыхая серное облако, Кнап осознает, что не может пошевелиться. Тела стрелков подергиваются под развороченными телегами. Выжившие бросают оружие.       Кнап тоже выпускает из руки стилет. Из окон дома наместника, с третьего этажа, валит дым. Люди молча выстраиваются перед крыльцом в две шеренги. Кнап стоит в конце.       Женщина у порога открывает глаза — правда, едва-едва, они у нее и так узкие, да еще слезятся от противной взвеси. Кнап тоже хочет зажмуриться, но не имеет права, потому что впервые смотрит на царицу Басти — и откуда-то знает, что это она.       Застывшая Вермара слушает стук каблуков по ступенькам крыльца и приглушенный треск пламени, запертого в камне. Камень совсем не препятствие колдуну. Ему может помешать лишь водная преграда.       Кнап — хаггедец по матери, хоть и не колдун, но все-таки знает об этом кое-что полезное. Наверное, каждый слышал легенду о трех деревьях, чьи корни уходят в такую древность, что помнят, как Матушка гневалась на великанов-Первенцев. Почти каждому известно, что амулет из Корня плакучей ивы давно защищает хаггедский царский род; поговаривают, будто Корень высокой сосны когда-то стал причиной войны с Берстонью…       Отесанная подвеска, добытая у Старой Ольхи, помогла победить захватчиков-гинават и предателей, которые встали на их сторону. Никто этого не знает, кроме онемевшего Кнапа. Он видит перепутанные шнурки трех амулетов на пышной женской груди и чувствует, как пухнет его голова.       Царица шагает размеренно, от бедра, как танцовщица — Кнап не смеет подумать: «Как проститутка». Ее темные волосы убраны на затылке, она одета в длинное платье с вырезом — на вид весьма благородная берстонская госпожа. За ней следуют три хаггедки, шуршат шароварами и широкими рукавами. Черный закрытый верх у каждой перетянут в талии поясом, а на поясе — ножны, да не одни. Женщин-воительниц в Хаггеде называют иш’тарзами, любят и почитают. Только женщина может носить амулет из Корней.       Весь строй выживших без приказа становится на колени. Кнап теряет царицу из виду — она, подобрав юбку, чтоб не испачкать расшитый золотом подол, обходит мертвецов, лужи и груды щепок, растворяется в зловонном дыму. Телохранительницы идут вдоль задней шеренги, раз за разом вскрывая по три глотки, как заведенные. Чужая кровь густо смачивает Кнапу затылок и стекает за шиворот вместе с потом.       Царица снова здесь, в руке у нее знакомый до смерти стилет. Кнап может поднять взгляд, поэтому смотрит в подернутое пеленой небо, вдруг понимая, что над городским холмом не кружит сейчас ни одна птица. В гуще битвы иш’тарза, владеющая амулетом, способна призвать хоть тысячу драться на ее стороне — птиц и зверей, живущих и умирающих по воле Матушки Земли. Ее так зовут берстонцы, вспоминает Кнап, а в Хаггеде говорят: «Сестра сестер и Мать всех матерей». Никто не говорит, никто не знает, что она может заставить разумного человека преклонить колени и безропотно встретить смерть.       Стилет, который Кнап однажды кому-то продал, погружается в глаз соседа-бунтовщика.       Царица Басти, оказывается, небольшого роста. Она смотрит на Кнапа сверху вниз, но амулеты так близко, что он мог бы сорвать их с ее шеи, только приподняв руку. С лезвия капает чуть не на нос. Царица и владычица — Кнап не знает, как правильнее, да и она, в общем, тоже — спрашивает: «Ты ведь не с ними?»       Кнап отвечает: «Не с ними», — будто эхом ее голоса, а не собственными словами.       «Тогда уходи, — говорит госпожа Басти, протягивая стилет рукоятью вперед, — и помни мою доброту».       Он помнил и по сей день, все в мельчайших подробностях. В подкладке дорожной сумки прятался тот стилет.       Что ж, повезло. Наверное, хорошо, что Кнап был по матери хаггедцем, а по отцу — берстонским господинчиком. Вернее, он мог бы стать им, родившись на четверть века позже, когда ублюдков стали вдруг направо-налево узаконивать. Везучие они, господские ублюдки — так говорят в Берстони. Вот Кнапу повезло — то ли выжить на холме, то ли вообще тут оказаться. На этот счет к выводу он пока не пришел.       Расковыряло солнце вермарский Пуп: проснулись люди, камень застучал, заскрипело дерево. А под пупом, как водится — самое сокровенное, самое дорогое. Готовясь распрощаться с городом навеки, Кнап не мог обойти стороной любимое заведение, притулившееся у подножия холма. Только последний дурак и величайший мудрец ходят в бордель обедать, как-то изрыгнул Осек. Кнап не считал себя ни тем, ни этим, но живот крутило, а баба Туся пекла преступно вкусные булки.       — Привет, хороший мой, — сказала она и велела сопливой помощнице протереть ему стол.       Бабу Тусю вермарцы любят. Она всегда рада видеть тебя, невзирая на то, скольких ты, может быть, обокрал и убил на неделе. Баба Туся им всем как мать. В заведении было не слишком людно, и Кнап, жуя, неторопливо оглядывал посетителей.       Кого-то он знал еще в ту пору, когда носил одно из предыдущих прозвищ, кого-то видел впервые, с кем-то пересекался в прошлом году. Какой-то толстомордый явно его узнал и пялился — нельзя так во время еды. Отложив кусок хлеба, Кнап сделал глоток лимонада и замер с кружкой у рта, потому что вспомнил вдруг, откуда знает толстомордого.       Они вместе били гинават у Лимонной рощи. Толстомордый тогда погиб.       — Привет, хороший мой, — сказала опять баба Туся, поставив на стол миску сырого мяса. Кнап поднял взгляд и узнал в бабе Тусе свою покойную мать.       — Бахшед, — шепотом выругался он по-хаггедски.       — Долой хаггедок! — выкрикнул кто-то позади.       Кнап обернулся. Бунтовщик со стилетом в глазу направлял ручницу прямо ему в грудь. Был выстрел, бесшумный, но дымный, как очень дорогое заказное убийство. В белесой пелене Кнап разглядел загорелое женское лицо.       Выстрел прогрохотал наконец, прогремел, как огромная масса камня, из которой Кнап весь последний год строил мосты. Они стежками стянули стороны границы, разорванной землетрясением. Между объединенными государствами два моста-близнеца — красиво, подумал когда-то Кнап. Он приобрел там немало полезных навыков и заодно теперешнее прозвище. «Кнап! Кнап!» — это значит «камнедробилка».       Что-то опять прогремело. Похоже, металл по камню. Кнап с трудом поднял веки и увидел темноволосую женщину. Она, щурясь, читала письмо, поместив его в узкую полосу света, но прервалась, как только услышала звон цепей. Это пошевелился Кнап, который был в них закован. Очень неприятно, хоть и не впервой.       Знать бы еще, как так вышло и кто…       — Меня зовут Мина, — сказала женщина, сунув письмо под разложенные на полу инструменты, — а тебя — Кнап. Меня наняли выдавить тебе зенки, но я не стану этого делать, если ты ответишь на мои вопросы.       — Кто нанял?       Она схватила железные щипцы и врезала ему по лицу.       — Ты напутал. Мои вопросы.       Кнап выплюнул зуб и украдкой присмотрелся к женщине. Это была она, выделявшаяся из толпы, которая следила за поединком в притоне. Похоже, Кнапу все-таки следовало проиграть, но его никто не предупредил заранее. Поменялись порядки в старой доброй Вермаре и поставили Кнапа в трудное положение. Но он разжился баргатом как раз для того, чтоб выторговывать выход из таких положений.       — Ну что? — спросила Мина. — Дать тебе воды?       Кнап кивнул. Ну конечно, давай сюда свою воду. У этой Мины не выторгуешь свободу мешочком пороха — наверняка хозяин притона или его помощник уже обещали больше. Она и на Кнапа щепотку не пожалела: он видел в своем бреду мертвых, а значит, баргат был в составе того, чем его опоили.       Мина тоже глотнула воды и, не закрывая, поставила бурдюк к стене. Стена, круто скругленная, замыкалась тяжелой дверью, а в окно высоко над головой колошматил дождь. Это уже не Вермара, подумал Кнап, в городе нет таких башен. Хорошо, хрен с ним, с баргатом. Только в подкладке сумки, куда он надежно вшит, прячется и счастливый стилет.       Кнап нашел свои вещи взглядом, будто бы все еще мечущимся спросонья, и сжал заведенные за спину кулаки, проверяя прочность оков.       — Ну, спрашивай.       Мина могла спросить о любом из его неудавшихся дел, о слабостях кого-нибудь из бывших партнеров, о местах схронов или важных тайных собраний, и Кнап сто раз подумал бы, прежде чем отвечать. Но все вопросы были о том самом дне, когда царица Басти проявила свою доброту, и о трех колдовских амулетах.       Кнап не смог бы соврать об этом и потому не рассказывал раньше никому, кроме Осека, которого встретил недавно, на пути от мостов-близнецов. Радостно было видеть старого товарища, приятно пропустить по кружке или по дюжине кружек, прочесать языками до самого рассвета. Вокруг Осека бегал еще чернявый малой, лет двух-трех — сын, вроде, хотя совершенно на него не похожий. Когда мальчишка уснул под столом, Кнап уже выпил достаточно, чтобы заговорить о бунте.       Как же хотелось теперь перевернуть тот стол.       — Так, значит, просто куски дерева, — протянула Мина, задумчиво потирая пухлые темные губы. — Но все разной формы?       — Давай я тебе нарисую, — предложил Кнап, оставив попытки высвободиться из цепей. Она улыбнулась.       — Нет-нет. Сила слова и все такое. Ты должен уметь говорить, учили же при господском доме. Опиши мне их, и закончим.       «Подлец ты, Осек», — сказал бы теперь Кнап, увидев старого товарища. Только он знал об истории с бунтом и о том, что отец Кнапа за пару лет до смерти брал его с улицы к себе пожить. Сила слова! «Червей тебе в курган, батька», — сказал бы Кнап, если б ему не было плевать.       Но ему стало на все плевать. Он хотел только выбраться из этой башни, а потом, если случай представится, уложить в курган Осека и насыпать туда червей. Надо выжить — желай кому-нибудь смерти, проворчал тот однажды и захрапел мордой в пол. Давным-давно, в столичные дни, Осек охромел, выручая Кнапа из передряги, и, наверное, выжил, потому что внутренне желал ему смерти.       Внимательно выслушав описания трех подвесок, Мина подбросила в воздухе щипцы, поймала, отложила к остальным инструментам и, мурлыча под нос, принялась расшнуровывать ботинки. Когда приспособления для пыток скрылись под ее штанами и исподним, Кнап смог пошевелить отвисшей челюстью и произнес:       — Э-э…       — Мне нужно твое семя, — объяснила Мина.       Кнап закрыл рот, потом опять открыл.       — Кого?       — Семя, — терпеливо повторила она. — Давно у тебя была женщина?       — Довольно-таки, — соврал Кнап.       — А, понятно, — усмехнулась Мина, поддевая ногтем узел на его поясе. — Тогда просто зажмурься и потерпи.       Кнап ни на мгновение не сомкнул глаз. У Мины на лодыжке оказалась чернильная метка, похожая на перекрученную шерстяную нить, и очень смуглая кожа везде, даже на пятках. Кнап смотрел на метку, стискивал зубы, глотая кровь из оголенной десны, и слушал далекие раскаты грома. Долго смотрел, долго слушал. Когда полуголая Мина отползла наконец в сторону, Кнап осознал две вещи: во-первых, ему заложило уши, и на самом деле за окном бушевал шторм; во-вторых, большой палец на правой руке неспроста горел болью, и потное запястье выскользнуло из железа.       Затекшая рука оказалась не только в поту, но и в крови. Кнап увидел это, когда замахнулся для удара.       Мина отлетела в сторону, как тряпичная кукла, но голова у нее была крепкая, а смех — даже звонче цепей.       — Ты там погибнешь! — крикнула она в спину Кнапу, схватившему свою сумку, и засмеялась опять. — Да беги! Все вы погибнете!       Мина что-то еще кричала, но он не понимал ее и уже не слушал. Тяжелая дверь оказалась не заперта. За ней начиналась лестница, по которой Кнап летел вниз, едва касаясь ступенек, пока не заметил в окне впереди мелькнувшую молнию. Он замедлился, услышал чужие шаги, услышал гром. С высоты хорошо видно было берег там, вдалеке, и горбатую братскую могилу, огромный курган, с которого — Осек рассказывал, бывал тут часто — рыбацкие дети зимой катаются на санках.       Кнап оказался очень, крайне, охренеть как далеко от Вермары. Он бежал вниз по лестнице нагосского маяка.       Странный взмыленный парень возник на пути, тоже отлетел в стену от удара цепью, уронив едко воняющую илом корзину. Кнап перемахнул через нее, мимо парня, вышиб плечом последнюю дверь и побежал прочь. Рыба лежала в той корзине, понял он с опозданием. Что за олух спасает от наводнения рыбу?       Кнап запнулся — подвел его легкий шаг. Тропинка, петляющая под маяком, уползала вперед, в глубину берега, в безопасность, но не брала никого с собой. Кнап встал, посмотрел на бушующее море. Море восстало и тысячами пузырьковых глаз поглядело на Кнапа. Привкус баргата почти не чувствуется, когда растворяешь его в сладкой или соленой воде. Увидят ли когда-нибудь мертвого Кнапа рыбы, которых он заметил в этой большой волне?