Пролог третий

      Господин Морис Верле досмотрел лягушачий сон. Потянувшись, квакнул, рискуя разбудить сопящую под боком рыбачку. У Мориса осталось в запасе некоторое время, чтобы вспомнить, как там ее зовут. С другой стороны, в этой глуши можно позвать женщину любым из первых приходящих на ум батрацких имен, и та с высокой долей вероятности обернется. Морис давно заметил: чем мельче люди, тем скуднее у них фантазия.       Воображению господина Верле мог позавидовать любой сочинитель: такие сюжеты, такие краски, особенно во сне, когда живой ум полон свежих впечатлений! Придворная молодежь, по слухам, недавно завела моду обмениваться ночными дневниками — как ярко можно было бы блистать на этом поприще… Но вот уже третью неделю Морис наблюдал во сне за жизнью озерных лягушек, потому что его вынуждали к этому обязанности узлового дежурного колдуна.       Рыбачка свернулась калачиком — совсем девчонка, даром что уже чья-то жена — и тяжело вздохнула. В нагреваемой ранним рассветом хижине было довольно душно.             Помятый, голый и босой Морис вышел на берег озера, где нес повинность, посмотрел сверху вниз на заколдованную лягушку, которая сидела в луже у камыша, надув щеки, и сказал:       — Отвернись.       Она взмыла в воздух, растопырив лапки, села и уставилась в заросли. За ними тихо журчала вытекающая из озера речка, которая уносила на северо-восток водомерок и утреннюю мочу. Пусть скользкая тварь на следующем узле искупается в ней от головы до кончика хвоста.       Полдюжины колдунов, рассредоточенных вдоль водных путей от морского побережья в Нагоске до самого подножия старостоличной горы, составляли длинную нить берстонской сети оповещений.       Если и существовал более скучный способ послужить государству, Морис о нем не слышал. Хотя вот в старину, когда среди берстонцев колдовство было не в чести, приходилось дежурить возле заранее сложенных сигнальных костров и сутками напролет вглядываться в горизонт. Однако уния с Хаггедой, помимо прочего, привнесла в это важное дело некоторые новшества, и теперь дежурные никуда не вглядывались — вместо этого днем и ночью приходилось вслушиваться в тишину безмозглой головы какого-нибудь земноводного. Когда колдуну нужно быть начеку или, например, в течение долгого времени за кем-нибудь следить, он вынужден жертвовать своими снами в пользу крепкой связи с выбранным животным.       Морис без стеснения высморкался прямо в воду и охотно пожертвовал речке густой плевок. От нее до ноздрей поднялся мерзкий тухлый запах, и лягушка, будто бы тоже этим недовольная, упрыгала прочь без всяких комментариев.       Сосед-колдун, сидящий поближе к Нагоске, вообще стойко хранил молчание уже пару дней. В последний разговор с Морисом, когда они перебивали друг друга, толкаясь в одной маленькой пупырчатой башке, старый узловой наконец процедил, что не обязан развлекать беседой избалованного господского сопляка. Того же мнения придерживался другой сосед — скользкий ящер на северо-востоке, — к которому пришлось заехать по пути сюда. Тот оглядел Мориса с головы до пят, хмыкнул, передал должностные инструкции и дырявый сачок для рыбной ловли — наследство от узлового, скоропостижно ушедшего в отставку. Короче говоря, все надежды сделать из этой ссылки хоть сколько-нибудь увлекательное приключение потонули в дремучем омуте.       Господин Верле посмотрел на юг, туда, где за лесами и полями плескалось Бездонное море, и широко зевнул.       Его надежды вечно тонули. Может, они чересчур велики для этой дурацкой жизни. Когда родной дядя Мориса стал главой семьи, он взял всех мальчишек с собой в Бронт, чтобы те тоже увидели присягу наследнице — а помимо присяги, конечно, и сам быстрорастущий город, молодую столицу, и двор, и правителей. Под приятной тяжестью впечатлений обратная дорога показалась пыткой. Морис возненавидел предгорье, где заправляли Верле и Корсахи, всем сердцем — не просто так об их доме, богатом и процветающем, говорили: «старая столица», «малый двор». Постоянно на вторых ролях.       Однажды в ссоре Морис вслух выразил надежду, что не всю жизнь будет тут с ними прозябать. «Вот станешь ты постарше, — ответила вдовая тетушка Ильза Корсах, которая в прошлом была героиней стихов и баллад, — обзаведешься семьей, тогда, может, и оценишь степень своего везения».       Стряхивая со ступни вылезшего из лужи червя, Морис оценивал степень своего везения как «ниже среднего». Пожалуй, она повыше, чем у мужа шумно хлопочущей над завтраком рыбачки — все еще безымянной, как ни напрягай память, — но явно не такая, как, например, у нынешнего главного палача, узаконенного ублюдка палача предыдущего. Живи себе в столице на щедрое жалование, погружайся с головой в придворную роскошь — иногда выныривай только дернуть за рычаг у виселицы. Мечта.       Продолжая лелеять свои надежды, Морис становился старше, но не спешил обзаводиться семьей: ему катастрофически не везло в любви. Помимо того обстоятельства, что он родился младшим сыном младшего сына — незавидным, в общем-то, женихом, — мешала злая судьба, жестоко разлучающая его с невестами.       Во всех смыслах первая женщина Мориса, сероглазая красавица Рина, вместе с принадлежавшим ее отцу торговым судном утонула в один из штормов, которые в последние двадцать с хвостиком лет взяли моду облизывать до самой крыши высокий нагосский маяк.       Может, как раз поэтому между делом вечно тянуло на рыбачек.       Вторая попытка господина Верле обрести счастье обернулась нынешним унизительным положением. Он тайком женился на гостившей тогда у них чужой невесте, приходящейся ему двоюродной сестрой по материнской линии — а ведь это совсем незначительные препятствия, когда речь идет о настоящей любви, — но когда настал момент истины, оказалось, что ни семья Мориса, ни царевна Хаттуса, в свите которой состояла его новоиспеченная супруга, ни кто-нибудь из придворных не готов этой любви покровительствовать.       Конец истории предсказуем. Свидетелей брачного обряда заставили молчать. Понурая «девица» вернулась в Бронт и опять вышла замуж — на этот раз за того, кому была обещана. Взлохмаченная мать надавала Морису по щекам, назвала ублюдком неблагодарным, задумалась на мгновение, врезала еще раз и отослала прочь — не слишком далеко. На приличной лошади от хижины узлового можно за день-другой доскакать до города.       Вычищая травинкой крошку, застрявшую в зубах с вечера, Морис повернулся спиной к луже, озеру и реке и испепелил взглядом подернутую дымкой горную вершину.       В честь этой самой вершины город носит имя Гарнаталзбеты, героини сказки о первых детях земли, но не каждый батрак, даже живущий в непосредственной близости от старой столицы, держит это название в голове. Как говорил отец, все сказки — они ведь в конечном итоге о политике, а простолюдины, сколько их ни загоняй в школы, всегда будут все упрощать. Вот близится, например, очередной юбилей правления царицы Басти — двадцать пять лет, но батраки, округляя, уже отмечают «бабий век».       Рыбачка в очередной раз громко звякнула посудой и пискнула, будто обожглась. Морис задумался вдруг: а умеет ли царица Басти готовить? Хаггедок так воспитывают, что должна уметь. Он представил себе царицу и трех ее взрослых дочерей, рядком, в передниках, с убранными в небрежные пучки волосами, и захотелось опять в стольный Бронт и женщину.       — Ты там все? — выкрикнул Морис через плечо.       Рыбачка не ответила — она вообще, казалось, была туговата на ухо, — но от дома уже тянуло запахом еды. Простой запах, деревенский — не раскладываемый на дюжину специй аромат богатого стола.       Морис вздохнул и пошел завтракать. Бабий век, восклицали пьяные батраки. Бабий век, ворчали господа недовольные. На сей счет отец говорил, что они отчасти правы: царице Басти уже за сорок, она шесть раз рожала, похоронила мужа-владыку — и ничего, поэтому правление может быть долгим. Если же и наследовать будет старшая дочь, а не сын…       Живо представив себе злобные мужские лица, Морис застыл на пороге: эти самые лица, пополам освещенные от окна, в количестве двух штук встретили его неприветливыми выражениями.       Не в точности «эти самые», конечно — в воображении господина Верле лица все сплошь умытые и с модной трехдневной щетиной. Запущенные грязные бороды гостей не предвещали светской беседы о политике.       Господин Верле, человек воспитанный, все равно поднял руки и сказал:       — Друзья!..       — Захлопни пасть и слушай, — перебил батрак, за чьей широкой спиной Морис лишь теперь заметил беззвучно рыдающую рыбачку. Особенно слезоточил ее левый глаз, прямо-таки на глазах заплывающий синяком. Батрак набрал в грудь пахнущего уже гарью воздуха. — Ты…       — Могу я надеть исподнее? — поинтересовался Морис.       — Нет, — ответил второй, вооруженный топором гость.       — Почему?       — Потому что я тебе сейчас хер отрежу.       Морис обернулся взглянуть на того, кто это сказал, и, отметив его легкое косоглазие, немедленно назначил говорившего мужем молодой рыбачки. Широкий батрак в силу определенного внешнего сходства вполне мог сойти за ее брата. Немногословный с топором…       …сделал шаг вперед, поэтому Морис, прервав размышления, метнулся к стене и в прыжке смахнул с полки дырявый сачок.       Запутавшийся в сетке Топор, если продолжать аналогию с полузабытым образчиком любовной прозы, должен был втайне испытывать к рыбачке пылкие чувства. Морис, будто предлагая ей убедиться самой, вытащил спрятанный под столом кинжал и проткнул им в области сердца грудь этого персонажа.       Рыбачка, обретшая дар речи, использовала его без выдумки — завизжала.       Не сговариваясь, Брат с Мужем задрали рукава и размотали ремни гасил — примитивнейшего, самого что ни на есть народного оружия. Гирьки стукнулись друг об друга, как конские яйца в галопе.       Морис, наматывая на предплечье узорчатую скатерть, углядел в простенькой вышивке сюжет старинного сказания. Такие сюжеты без крови никогда не обходятся. Как и в случае с любовным романом, Морис выступал здесь злодеем и не стеснялся ни этого, ни своей наготы. В том и другом, конечно, есть сугубо практические недостатки, но их вновь станет легко игнорировать, когда гости уйдут.       Замотанное в скатерть предплечье заныло, встретив удар тяжелой Братниной гирьки, и продолжало ныть, когда Морис рванул ремень на себя. Муж угасил подставленного товарища в лохматый висок. Пока оба гостя испытывали разной степени удивление, Морис полоснул лезвием по ближайшей небритой шее.       Женский визг, перетекший уже в скулеж, сам в себе захлебнулся и стих. Загостившийся в хижине Муж шаркнул ногой, принимая безобразную стойку, и громко скрипнул зубами. Морис предельно учтиво уступил место падающему телу.       Теперь самое время начать разговор о политике.       Выплясывая под чужую дудку, Морис сожалел, что не мог поставить в этом споре точку одним веским аргументом — обухом добротного, надо сказать, топора. За ним надо еще наклониться к трупу хозяина, но задающий ритм гость не оценил бы изящества такого поклона.       Дедушка Яспер, один из самых достойных представителей рода Верле, советовал обучать молодежь танцам в прямой параллели с фехтованием. Престарелый господин, в жизни не державший в руках боевого оружия, знал в этом определенный толк: он много лет прослужил стряпчим при дворе владыки и помнил не такие уж далекие времена, когда владык выбирали. Так вот, дедушка Яспер — двоюродный дедушка, но в семье только самому Ясперу было дело до подобных тонкостей — говорил, что честные выборы возможны лишь в том случае, если все выборщики и кандидаты поместятся в небольшой комнате. И если у каждого при себе оружие. И если каждый готов его обнажить.       Беседы со стариком об истории и политике остались в самых теплых детских воспоминаниях Мориса. Никаких героев, никаких злодеев — обычные люди с обычным оружием со всех сторон. История и политика делали крутой поворот всякий раз, когда на сцене появлялось какое-нибудь не совсем обычное оружие — колдовство или, например, год от года наращивающая мощь артиллерия.       Морис не имел при себе ручницы, но оставался довольно сильным колдуном. Когда левая пятка засаднила, раненная осколком глиняной тарелки, настало время достать козырь из отсутствующего рукава.       Грязная щека Мужа заблестела на свету, льющемся из окна: гость готовился к решающей атаке. Морис шагнул ему навстречу, а лягушка, вмиг оказавшаяся на подоконнике, следующим прыжком впечаталась в сощуренный глаз противника. Муж квакнул, но совсем без удовольствия, и косящий зрачок тоже затух. Морис вытащил кинжал из-под острого подбородка убитого и вытер лезвие о скатерть.       Лягушка прыгнула в алую лужу и раздула щеки. На впалой щеке рыбачки, как на скудной палитре, смешались бледность, синева и кровь. Женщины и животные не могли участвовать в выборах в качестве кандидатов, так что Морис, можно сказать, победил.       — Вынь, — велел он рыбачке, усевшись на стол и подсунув ей пятку, из которой торчал осколок.       Девчонка, прямо по трупам подползая к нему на коленях, дрожала, но рану обрабатывала на удивление ловко. В сказке про семилистный клевер одним из желаний Янки было…       — Янка! — воскликнул Морис.       — А? — выдохнула девчонка.       Вспомнил! Храни, Матушка, старую тетю Ильзу и уроки народного творчества.       — Знаешь, почему я здесь?       Снизу донеслось:       — Не-а…       — Неудачно женился, — сказал Морис и тоже наконец выдохнул. — И отец в Вермару ускакал. — Опять вдох-выдох. — Мать так обошлась со мной, пользуясь его отсутствием. — Грудь защемило. Еще один краткий вдох. — Он скоро вернется. Все исправит. И я женюсь на тебе.       Янка подняла совершенно пустые глаза и шепнула:       — Спасибо…       Морис махнул ноющей рукой, мол, ерунда. Ему, как после свадебного обряда, стало очень-очень хорошо. Потом, конечно, плохо, но все-таки хорошо.       Только раздражали раздутые лягушачьи щеки и распухшие от чужого голоса мысли. «Маяк, маяк…» — между ударами сердца эхом звучало в голове. «Янка, Янка…» — отзывалось помятое сознание. Лягушка поймала языком ленивую комариху, и Морис, поморщившись, слизал с губ кровь.       — Помоги мне одеться, — сказал он.       Молчаливый сосед-узловой, сидящий поближе к Нагоске, не затыкался теперь ни на мгновение. Он шептал, бормотал, а затем орал во всю глотку: помимо гигантских волн, раз в несколько лет стремящихся снести нагосский маяк, люди только что увидели на горизонте знакомые паруса.       Янка по первому жесту подала Морису дорожную сумку, переступая через тела, словно через прогнившие половые доски. Сгоревший завтрак давно перестал тлеть, но вонь усиливалась. Выглянув наружу, Морис и вовсе поднял воротник. От воды несло тухлятиной, как если бы там уже болтались трупы незваных гостей.       Во всем этом было что-то ужасно неправильное: оно не укладывалось ни в один известный сюжет, а еще отвлекало от вышедшей на первый план задачи самому доставить в город срочное донесение.       Морис не глядя поманил за собой рыбачку — веса-то в ней всего-ничего, коня вряд ли особенно затруднит. По пальцам растеклась вдруг противная слизь. Вместо руки Янка зачем-то подала Морису лягушку, которую он уже не слушал и думать о которой забыл.       Ну что за сказочная дуреха!       — Идем со мной, — ласковым голосом позвал Морис, когда выбросил лягушку в реку. — Раз уж твои друзья…       — Они не мои, — квакнула рыбачка. — Я не знаю этих людей.       Три трупа позади нее, как ни странно, не подняли в удивлении головы.       — О, — весело произнес Морис, хотя Янка испоганила его дивную историю о Муже, Брате и воздыхателе Топоре. — Тогда останься. Я пришлю кого-нибудь убрать тела. Он поцеловал Янку прямо в синяк под глазом — что ж, как получилось, занесло слегка. Она ойкнула, зажмурилась и так и стояла, пока Морис взбирался в седло, а после он уже не оборачивался.       Его гнедой конь ольшанской породы — дорогой и, что важно, стоящий своих денег — взял отличный галоп и понесся вдоль низкого берега. Свист в ушах тоже заладил: «Маяк, маяк». При дворе говорили, что старший царевич Марцел — любимец берстонской знати и, конечно, колдун — даже верхом на осле обскачет рысака. Морис представил, что соревнуется с ним, что на кону, например, любовь красивейшей женщины в мире, и память оживила вдруг томный взгляд серых глаз.       О, Рина! Как это было давно… Узнав о ее гибели, Морис хотел утопиться, но вместе с камнями едва не сунул в карман зеленую жабу, которая возмутилась таким обращением и показала господину Верле колдовство.       Эти скользкие твари его просто преследовали. Морис решил, что поедет в Вермару, как только пристыдит мать, и купит себе застежку для плаща с огромным темным изумрудом.       В своем воображении он уже был облеплен драгоценными камнями, как слепнями, когда полдня спустя проезжал мимо следующего узла. Ящер, который «наставил» Мориса в службе, жил в белокаменном доме у водяной мельницы. Бурный поток искрился на солнце, как алмазная крошка, и пел так бессмысленно и задорно, что вызывал смех. Узловой, верно, выбежал на громкий хохот Мориса и топот копыт, а увидеть мог только мелькнувшую тень и, если был глазастым, неприличный батрацкий жест.       «Вертится мельница, вертится, — пели слуги, когда отмечали праздники, — крутится в ней разврат!» Белокаменный дом скрылся за изгибом осиновой рощи, и Морис, почувствовав щипок сострадания к оставленному не у дел узловому, пожелал, чтобы там оказалась именно такая веселая мельница из песен: где люди сбывают краденое и покупают вместо муки дурманящий порошок.       Голова кружилась, как после кувшина крепкого вина. Воображаемый соперник, скачущий корпус в корпус, на подъезде к городу превратился из царевича Марцела в отца, а потом и в брата. Морису, как и его коню, очень хотелось попить, поесть и поспать, но они оба вытянули потные шеи и ворвались в распахнувшиеся ворота.       Узловой с донесением — единственный, кому дозволяется топтать подковами мостовые старой столицы. Впервые за долгое время Морис был рад оказаться дома. Он промчался под аркой, которая в давние времена замыкала границы города, кашлянул и проревел:       — Дорогу!!!       Перед конем расступались и падали ниц, если не успевали отпрыгнуть.       У замка, смешно и мелко выглядящего на фоне горы, горожане встречали Мориса живым коридором, как своего владыку и царя. Почти все они оказались схожим образом одеты, и с небольшой задержкой, уже в каменной прохладе знакомых помещений, пришло озарение: то были в геральдических цветах люди какого-то Гоздавы. Морис не разглядел их вышивку, но по умеренности охватившей замок суеты точно мог сказать, что в гости пожаловал не один из царевичей, а всего лишь какой-нибудь дядька.       Или, что еще хуже, какая-нибудь тетка. Вовремя же принесло! Только смажет все впечатление от вестей с побережья.       Однако скептический настрой Мориса вскоре сменился сладостным предвкушением: приехала тетка, но лучшая из всех имеющихся. Вернулась сопровождавшая свой знаменитый театр госпожа Грета Корсах, в девичестве Гоздава, которая разменяла пятый десяток и до сих пор хихикала, как пятнадцатилетняя. Вокруг нее всегда царил праздник, сияла красота и щекотала нервы скрытая опасность. Все они, старшие Гоздавы, дети леворукого гетмана — как шайка одного атамана. Даже госпожа Грета, тонкая и нарядная. Начнешь задирать ей юбку — увидишь примотанный к бедру кинжал. Морис, разумеется, этого никогда не делал, но присказка появилась не просто так.       Слуги, из отрывков бубнежа которых он и узнал о дорогой гостье, заодно указали, где ее найти. Морис не сомневался, что там же обретается остальное семейство, посему, не жалея остатков сил, устремился к дверям каминного зала. Сквозь приоткрытые створки уже доносился скрипучий голос тетушки Ильзы. То-то она удивится…       На пороге, который словно подскочил на месте, Морис больно споткнулся. Дух из груди выбило, и узловой господин Верле прокашлял:       — Срочно!..       А потом уже поднял голову и встретил изумленные взгляды дядьки и отца. Из-за широких спин вылупился на Мориса старший брат. Мать поджала губы и скрылась из виду прежде, чем кто-нибудь моргнул. Тетушка Ильза, вытянувшая ноги к холодному камину, издала старческий вздох, а с кресла напротив вспорхнула, вся в красном и с улыбкой на румяном лице, госпожа Грета.       — Только мы договорились за тобой послать! — всплеснув руками, воскликнула она. — Здравствуй, мальчик мой!       Из манжета красного платья мог бы выпрыгнуть груз легенького гасила, но ничего такого не произошло. Морис кивнул и сказал:       — Наводнение. Волны выше маяка.       Отец и дядька переглянулись. Тетушка Ильза прикрыла глаза и втянула голову в костлявые плечи, как бы говоря: «Эта новость была новостью где-то двадцать лет назад». Госпожа Грета, с трагическим «ах» обняв Мориса и слегка его придушив, развернулась, как в танце, и обратилась к старухе:       — А помните самое первое, в пятьдесят седьмом? Я, между прочим, высчитала: день в день, ровно через год после премьеры «Морской звезды».       — Ровно через год после вермарского бунта, — ответила тетушка Ильза, подняв сморщенные веки. — Я помню все, что было после вермарского бунта.       Морис опять кашлянул и, ободряемый похлопываниями госпожи Греты по спине, выдавил:       — Они видели… Там… Царица Шакти…       Теперь дядька с отцом нахмурились.       — Быть не может, — буркнул первый.       — Шакти? — подал вдруг голос брат. — Прабабка нашей владычицы?       Царапнув ногтем скулу, отец в своей поучительной манере сказал:       — Насколько мне известно, в той битве никто не выжил.       — А если она выжила? — снова встрял брат и стрельнул в Мориса взглядом. — Эти хаггедки…       Госпожа Грета развеселилась.       — Хи-хи! Тогда ей буквально сто лет в обед. Давайте лучше…       — Корабль! — Морис вздрогнул от звука собственного голоса. — Они заметили паруса «Царицы Шакти».       Внезапно посерьезнев, Грета Корсах пробормотала:       — Опять?..       В каком смысле «опять», подумал Морис. Разве этот корабль не пропал бесследно, когда о тетушке Ильзе еще пели баллады?       Старуха только хмыкнула с легким удивлением. Затягиваясь, молчание становилось многозначительным.       Что происходило сейчас в каминном зале? Как давно вернулся отец? Почему дядька снова смотрит на Мориса так, будто увидел духа?       И кто на самом деле пытался его убить?       — Ты, наверное, голоден, — предположила госпожа Грета, снова взяв себя в руки, и заботливо подвела Мориса к двери. — А еще я привезла огромную корзину спелых слив!..       Только он с детства ненавидел сливы, потому что их любил старший брат.       За порогом Мориса подхватил звенящий поток смеха, волнистых юбок, праздника, красоты — артистки госпожи Греты. Они, радуясь встрече с молодым господином, трогая его за локти, обещая насытить тело и душу, щедро пускали соленую пыль в глаза. Моргающего Мориса сопровождали в столовую. Наверное, решили отравить.       — Воды, — потребовал он, обессиленно прислонившись к стене посреди коридора.       — Уже несут, несут, — ответило девичье многоголосье.       Точно отравят, подумал Морис. Но он так уже охрип и проголодался, что был готов умереть.       Знать бы еще, почему. Впрочем, это как острая приправа к мясу — приятно, но не обязательно.       Морис уперся ладонями в колени и взглянул в конец коридора, откуда к нему спешила батрачка в переднике. На подносе в ее толстых руках стоял кувшин и тарелка с проклятущими сливами. Морис вроде бы знал эту служанку: из относительно новых, вечно грязная — вряд ли такая могла задержаться в замке надолго. Проходя мимо окна, открывающего вид на горный склон, она сдула со лба выбившийся из пучка темный волос и замерла. Морис тоже увидел: перед лицом служанки взвихрилась пыль столь густая, будто здесь только что выбили сотню старых подушек.       — Ну же! — в нетерпении вякнула одна из артисток. — Наш господин хочет пить!       — Цыц, — строго сказала женщина в переднике.       Морис точно знал ее имя — такое простое, батрацкое, — а вспомнить его не мог. Многоголосье обрушилось на нее с беззубой руганью, нетерпеливая девчонка даже рванулась отобрать поднос, но служанка и ухом не повела, сосредоточенная кое на чем другом. Морис тоже услышал: через окно, неплотно закрытое, через щели в полу, через поры кожи проникало гулкое ворчание, которое не принадлежало живому существу.       С другой стороны, если верить сказке, Гарнаталзбета была великаншей, прежде чем обернуться каменной горой.       Женщина в переднике бросила поднос, перешагнула рассыпавшиеся по полу сливы и, растолкав напуганных грохотом артисток, схватила Мориса за рукав.       Ушибленное предплечье заныло. На бегу опять заболела нога. Морис изо всех сил игнорировал то и другое, старался не обращать внимания на общую усталость и не отставать от служанки.       Служанка, служанка… Анка? Или опять Янка? Какая, впрочем, разница — лишь бы увела подальше от дома родного, рассадника вторичности, и спелых слив.       Знакомые стены постепенно темнели и сужались: женщина тащила Мориса по тихим коридорам и лестницам вниз. Под замком находились только хозяйственные погреба с крысами, и когда все помещения, облазанные в детстве, кончились, а целеустремленный бег ничуть не замедлился, господин Верле приказал:       — Стой!       Женщина подчинилась. Она только теперь отпустила несчастный рукав, вытерла ладони о передник и, сорвав его с пояса, отшвырнула к кучке помета. Холодный проход во мрак разветвлялся, и даже крыса, глазами которой смотрел Морис, не знала, куда ведет каждый из путей. Других грызунов поблизости не было, но женщина улыбалась так снисходительно, будто и без колдовства видела в темноте.       — Где мы? — спросил Морис.       Его проводница ощупала низкий потолок.       — Сейчас — на площади Рубена Корсаха, — спокойно ответила она. — Наверное, под памятником.       — Что происходит?       — Гора просыпается. — Женщина протянула руку. — Нам бы поторопиться.       Морис кивнул и сжал ее ладонь в своей, но не сдвинулся с места.       — Кто и зачем подослал ко мне убийц?       Женщина вздохнула.       — Твоя родня, конечно, — принялась объяснять она, как будто говорила с ребенком. — Главе семьи понадобилось подружиться с тем, у кого ты едва не увел жену. Отец тебе не отец, но узнал об этом недавно. Брат просто тебя не любит, а госпожа Грета решила, что он должен быть повязан. Поэтому пришли трое.       Морис захлебнулся искренним возмущением.       — Но тетушка Ильза!..       — Тетушке Ильзе семьдесят. Ей плевать.       — Откуда ты знаешь?       — Я знаю все, — сказала женщина и выдержала паузу, позволив затихнуть эху отдаленного грохота. — Знаю, кто, кого и за что желает убить. Знаю, откуда взялись паруса «Царицы Шакти». — Она сделала шаг навстречу, и хватка ее толстых пальцев окрепла. — Еще я уверена, что маяку Нагоски не выстоять в эту бурю. Предвижу новый разлом на границе. Могу сказать, почему каждое лето в Хаггеде горят леса. Твоя родина умирает, Морис Верле. Вот что я знаю. Но тебе не надо умирать вместе с ней.       Сощурив крысиные глаза, Морис наконец понял: все это время служанка была не грязная — просто смуглая, как любая деревенщина летом и как представители народа гинават, с которыми когда-то воевал его дед.       Богатая фантазия господина Верле разыгралась с неистовой силой.       — Как тебя зовут? — спросил он.       — Как больше нравится, — развернувшись, бросила она и поманила его за собой. — Анка, Мина, Ганна. Если выберемся на поверхность там, куда не дотянется пепел, я назову тебе свое настоящее имя.       Забыв о боли, Морис побежал по чужим следам в темноту. За его спиной рушилась старая каменная кладка, старая столица, старая жизнь. Без всякого сожаления он прощался с тем, что становилось историей, и надеялся вскоре написать свою.       Но имя Мориса Верле однажды будет забыто — так происходит и с более великими людьми. Мы должны знать, что его проводницу звали Ганима, потому что о ней, о ее детях, о детях ее детей и расскажет нам эта история.