Суть чар

Анарвельке лежала на своей роскошной кровати в покоях Архимага Коллегии, разглядывая кристалл этерия из складов у Мзулфта в своей руке. Забавная её посетила идея — забрать эту бесполезную блестяшку себе. Она и не думала о ней, как о серьёзном артефакте, пока ей не повстречался тот странный смертный. Ещё до его расщепления в Оке Магнуса и возвращения в Мир Живых из Этериуса (а больше деваться ему было некуда), альтмерке-вампирше из клана Волкихар он показался… весьма незаурядным. Все прочие маги в Коллегии Винтерхолда, включая преподавателей, сочли мальчика просто слабоумным гением. Тогда как Анарвельке увидела истину. Божественный конструкт, которому от роду не больше полугода. Явно возникший в компании Довакина, когда в мире вновь появился Алдуин. Им управлял разум, в корне отличающийся от абсолютно всех, кто встречался новоиспечённому Архимагу за все семьсот лет её жизни. Что за двести лет в качестве смертной, что за сто лет при дворе Харкона, что за остальные четыреста как странствующей боевой волшебницы. Осколок сущности, вселённый в это тело, созданное сперва неведомой волей, стоящей над богами, а потом и самим Магнусом-Архитектором, превосходил все представления Анарвельке о существах из Этериуса. А то и из-за Плана Бессмертных, ограничивающего Обливион. Внешне, как во плоти, так и аурой, он был просто человеком. Ни нордом, ни имперцем, ни бретонцем, ни недом, ни уж тем более редгардом. Просто представителем неопределённой человеческой расы. Зато запах и вкус крови этого конструкта — как старого, так и нового, наделённого магией — поражали воображение. Они дразнили, манили и туманили разум, заставляя жажду крови тянуться к каждой мысли. Анарвельке даже пару раз теряла контроль и кусала его, пусть первого раза он и не запомнил. Она тогда сама удивилась своему поступку. Это случилось, когда она наконец вернулась в Винтерхолд с Посохом Магнуса. Магический инструмент божества, спроектировавшего Нирн и запустившего Акт Творения, весьма любопытно отреагировал на присутствие аномалии. Сущность посоха не просканировала смертного, что обычно делала со всеми, чтобы определить, сколько магии она сможет вытянуть из данной оболочки, включая расщепление на первооснову магической энергии само тело. Посох будто не увидел его. В то же время, пока его подружка-мечница одним своим присутствием изгоняла агрессивных призраков и усмиряла магические аномалии проклятыми скимитарами — творением Дагона — сам этот смертный отсиживался в таверне. Анарвельке сочла, что безумная девчонка и сама справится с последствиями вмешательства Анкано в работу Ока, и направилась в таверну, учуяв иной смертный запах, нежели всё, что она чуяла раньше. Парень сидел там за одним из столов и что-то рисовал в тетради. Альтмерка-вампирша скрыла своё присутствие иллюзиями и решила понаблюдать, что же он рисует. Как ни странно, но он её тогда почувствовал. И, хоть ему явно не понравилось, что за ним кто-то наблюдает, он продолжил рисовать, бормоча себе под нос на своём языке. Рисовал он каких-то странных птиц, практически создавая чертежи двемерских автоматонов в виде хищников небес. И тогда ещё будущему Архимагу показалось, что парень делал это от души, ярко представляя себе каждую деталь, каждое пёрышко трёх воронов, третий из которых был размером с орла, собственно, самого орла, но размером с двемерскую сферу, и полярную сову с крайне умными глазами. Правда, она слишком поздно для себя заметила, что аромат этого смертного сильно её искушал, отчего на автомате применила вампирское обольщение к художнику и немного попробовала его на вкус. Все прочие смертные, которых она пила, по-разному насыщали жажду, но редко имели такой необычный вкус. Кажется, мальчику понравились такие объятия, несмотря на то, что его буквально кушали. Не мудрено, мужчины так предсказуемы, особенно когда чувствуют тепло женского тела и нежные прикосновения. Даже когда не видят обладательницу этих физических черт. Анарвельке целых сто лет потратила на возвращение своему телу прежней формы, когда ушла из клана Волкихар, вместе с изучением вредной вампирам стихии Огня. Ей был нужен весомый аргумент против слуг Харкона, которые выслеживали её, дабы отнять у неё частичку крови древнего вампира. И вскоре (ну, пару столетий спустя) перестали, когда по кланам Скайрима пошли слухи о вампирше-пиромантке, не щадящей никого, кто осмеливался бросить ей вызов. Потом были эксперименты по возвращению её безжизненному телу тепла жизни, вкупе с более приятными и полезными способами утоления сверхъестественного вампирского голода. Это же можно было делать и без непосредственного укуса и питья крови. А за те три сотни лет бытия вампиром Анарвельке перепробовала много разной крови. Красная телесная жидкость смертных приелась. Жизненную эссенцию она стала поглощать исключительно магией. Но, когда эльфийка вернула себе тепло жизни, не перестав быть бессмертным вампиром-лордом, то солнечный свет перестал так уж сильно резать глаза и жечь кожу. Сам по себе. Когда же она обнаружила, что смертные и сами могут делиться своей жизненной силой, гораздо более приятными способами, да к тому же испытывая после этого удовольствие и от стандартного питья крови, заряженной после предыдущего процесса, то практически полностью перешла на него. Это позволяло ей играть на чувствах смертных, сбивая с толку как мужчин, так и женщин. Оба пола одинаково легко поддавались чарам, которые даже не требовали вмешательства Магии. Если только совсем чуть-чуть, для поддержания образа обольстительной эльфийской колдуньи, пристально следящей за своей женской красотой. Вот и этот странный смертный легко поддался на зов влечения, стоило ей обнять его в таверне перед укусом. Анарвельке в тот вечер казалось, что он бы не был против, не примени она свои вампирские чары. Она едва смогла остановиться, когда услышала, как слабеет его сердцебиение. И, чтобы та безумная смертная ничего не заподозрила, вампирша-пиромантка быстро залечила вынужденный недостаток его жизненных сил. Однако вкус этой необычной крови засел в её сознании, заставляя жажду изнывать в отсутствии обладателя сей жизненной эссенции. Архимаг скрашивала себе каждый вечер, вспоминая то наслаждение и представляя себе, как бы сложилась судьба, согласись мальчик стать её учеником. У неё был бы полный доступ к этому юному телу, сотворённому божественным замыслом, и к той магии, что оно в себе скрывало. И впервые за полтысячи лет её посетили мысли об ученике… Никогда прежде Анарвельке не задумывалась о передаче своего опыта в Искусстве Магии смертным. Меж тем, она осознавала, что на одном только Тамриэле существовали такие противники, которые гарантированно могли её упокоить навсегда. Рыцарь Полуночи, например, если брать из ближайших. Или Довакин. А тут такое неординарное юное дарование, которое простой мыслью сотворил такое замечательное заклинание левитации. Разумная сущность из Плана Бессмертных, а то и из-за его пределов, которая думала, что она — человек. Отголосок необыкновенной души, обитающий в столь поразительном конструкте из плоти. Опуская то, что у вампирши-архимага была бы возможность по желанию наслаждаться вкусом такой потрясающей работы, вышедшей из-под руки Магнуса, перед ней бы открылась совсем иная, не менее привлекательная перспектива. Она могла бы передать весь свой опыт в Магии, равно как и сама бы обучалась в той же степени, что и преподавала. Ведь, если её теория верна, и этот отголосок пользовался даром Магнуса на полную мощность, порой сам того не осознавая, то перед тем, кто первым заполучит в личное владение этого смертного, лежали исключительные возможности по изучению Магии как явления и феномена, породившего весь План Смертных, Планы Обливиона, План Этериуса… и всё остальное. Весь Акт Творения… Смертный всё равно придёт. Ему был нужен Этерий. И на нём висели долгоиграющие чары, которые Анарвельке успела наложить на него аж трижды. Первый раз, когда она поддалась спонтанному желанию попробовать кровь его конструкта плоти. Второй — в Зале Стихий, когда свет Ока сформировал из ниоткуда новый конструкт, и альтмерка-вампирша снова укусила его, уже осознанно поддавшись жажде крови. И в третий — сразу после, когда он извлёк из своей плоти усиленное проклятие вампиризма, просто-напросто разозлившись. Ценой тому стал чудовищный ожог до кости, но Анарвельке умела исцелять и не такие страшные раны, так что вернула его из предсмертного забытия в ту же минуту. Не особо и наигранно показывая свой испуг. Третьи чары должны были внушать ему неосознанное желание поддаться влечению. Они играли на уже существующих его слабостях. В его разуме был крайне чёткий отпечаток симпатии к женщинам эльфийских рас, равно как и к представительницам вампирской аристократии. И к красивым волшебницам в том числе. Но месяцы Первого Зерна и Руки Дождя уже сменили друг друга, а юное дарование не спешило подчиняться чарам, которые играли на его симпатиях, звали вновь испытать то удовольствие от вампирского обольщения и насылали множество эротических снов. Его разум обладал внушительной устойчивостью к магическому воздействию. Анарвельке часто использовала связь со своими чарами, чтобы видеть, что происходит с её конфеткой. Он совершенствовался в Искусстве Магии. Испытывал раздражение вперемешку с тёплыми чувствами к той безумной эльфийке в проклятых сталгримовых доспехах. Пошёл поперёк воли клана Волкихар и даже попытался вправить мозги самому Харкону! Что удивительно, древний вампир его не убил и действительно задумался о своих действиях. И он упорно не поддавался влиянию магии вампирши-архимага, отточенной столетиями изысканий и практики всех сфер Волшебства. Складывалось впечатление, что на него не работали эротические сны, создаваемые его же воображением. Что просто не работало очарование. Что его разум на самом деле не присутствует здесь… Анарвельке много думала об этом. Если принять как данность то, что он был родом не из Мира Смертных, равно как и не из Обливиона или Этериуса, то эта теория обретала смысл. Это тело, сотворённое Архитектором Нирна, это существо использовало лишь в качестве удалённо управляемого воплощения. Но, тем не менее, эта занимательная гипотеза нисколько не убавляла его обаяния, присущего юному смертному волшебнику… *** — …В смысле?! Как это ты и не собираешься их снимать?! Пьер со спокойнейшим лицом ответил мне, когда рассказал про долговременные чары, висящие у него на плече: — А зачем? Искра мне такую порнуху по ночам присылает, что я будто снова дома оказался перед экраном монитора, на котором смотрю от первого лица, как я её ебу… Довакин смотрел на него с дикой завистью. Этот неотёсанный норд уже рассказывал, как раскрутил одну эльфийку из Коллегии на секс, и слушать было тошно, но сейчас, когда Пьер в открытую признался, что каждую ночь видит сны порнографического содержания с куда более горячей (во всех, проклятье, смыслах!) альтмеркой, полубог не скрывал своих чувств. По его рассказам, наш смертный друг много раз отказывал сам всем женщинам, что пытались затащить его в постель. Но когда Ангард вдруг узнал, что Пьер всё это время, буквально каждую ночь видит неотличимые от реальности эротические сны… Надо сказать, что я и сама обалдела, когда услышала, что Пьер прекрасно знает про чары, что я обнаружила, когда попыталась проникнуть в его комнату в одну из ночей. Сами эти сны я увидеть не могла. Он не показывал. Но сказал, что заметил эти чары в первый же день и решил посмотреть, что они будут делать. И стал это смотреть, проклятье, каждую ночь! Нет, в моём присутствии он мгновенно проснулся, пока я не поддалась жажде. Анька же сейчас отсутствовала. Она в принципе стала появляться в таверне раз в неделю, когда магия в заколдованной летающей метле заканчивалась, и Пьеру было нужно её вновь зарядить. Больше мы её не видели. Хотя изначально она докапывалась до Пьера, чтобы он ей создал в нашем мире звездолёт, основанный на магии. Пьер как-то странно на меня взглянул. — Чего ты опять меня ревнуешь? Серана, это просто сны! Я возмущённо возразила: — Пьер, это магические сны, которые на тебя насылает могущественный вампир! Она просто приманивает тебя, и когда-нибудь твоя сила воли не сдюжит, и ты окажешься полностью в её власти! Полностью! Сама так делала с некоторыми смертными, пока мы с мамой скрывались от отца. Собственно, мама меня этому и научила. И обычно смертные крайне быстро сдавались перед иллюзорными обещаниями о сказочных плотских утехах. Как до сих пор держался Пьер, ведь он так уже два с половиной месяца ходит, ума не приложу… — Я не пойму, так ты реально ревнуешь, или просто завидуешь, как Ангард? — НИ ТО НИ ДРУГОЕ!!! ЗА ТЕБЯ БОЮСЬ, ИДИОТ!!! — Да не ори ты… — А ТЫ ПО-ДРУГОМУ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!! Мой рот зажала громадная лапища неотёсанного норда, прижав мне челюсть, чтобы я не укусила его, и Ангард сказал другу: — Немедленно рассказывай, что за ебля происходит у тебя в голове. Пьер закономерно вспыхнул, едва не подпалив всем нам волосы: — Блядь, да чё ты такой озабоченный с Совнгарда-то вернулся?! Ангард, ты два месяца бухал! Хули тебе надо?! — Вот в том-то и дело, что я тупо бухал, а не ебался. Похмелье, блядь, никак не проходит. Перегар не перебивается. Бабы нос воротят… Оно и понятно, он до сих пор не протрезвел и не помылся. Даже будь я смертной, я бы тоже не дала. А сейчас я хотела откусить ему половину пальцев, чтоб думал потом, прежде чем рот мне затыкать! Пьер ему высказал вместо меня: — Блядь, иди помойся!!! Желательно под ледяными водопадами! Вот, блядь, протрезвеешь сразу, к гадалке не ходи! — Да ну тебя… Норд обиделся, отпустил меня и вышел прочь из комнаты таверны. Я продолжила сверлить своего друга взглядом, пока снаружи не раздался звук крыльев Одавинга. Эти летали только по делам, а не просто из любви к искусству, как Анна. Пьер тяжело вздохнул и спросил: — Ну что ты на меня так смотришь? Я просто удовольствия ради эту порнуху по ночам смотрю. Я прекрасно знаю, зачем она меня околдовала. Ей, знаешь ли, тоже понравился вкус моей крови. К тому же, она имела неосторожность меня тяпнуть. — Хочешь сказать, что её тоже только к крови твоей тянет, как меня? — Хочу спросить, не тянет ли тебя к моему телу, раз ты уже просишь пообниматься и шею подставить. По-моему, жажда начинает глушить твою совесть, Серана. Проклятье, опять он эту холодную серьёзную маску нацепил. Один взгляд, и меня будто из ведра ледяной водой окатило. Моё законное возмущение немного утихло. Собственно, ревность тоже немножко имела место быть. Ей он позволил себя укусить и околдовать, а мне — нет. Обидно! Я-то истинная Дочь Хладной Гавани! А когда я это слышу, мне кажется, что меня посрамили и как вампира, и как колдунью, и как женщину. Втройне обидно становится. И дело было вовсе не в жажде крови. Ну, не столько в ней, сколько в моей усиливающейся симпатии. Пьер относился ко мне с теплом. Единственный за всю мою проклятую жизнь! Относился с пониманием, насколько мне одиноко, относился с пониманием к моему проклятию, заставляющему жаждать чужой крови, создавал эликсиры, чтобы утолять мой вампирский голод… даже до определённой степени давал мне приблизиться, когда мне становилось страшно или одиноко. Он играл со мной. И это меня дико бесило. Я спросила прямо, постаравшись усмирить свою обиду: — Кто я для тебя, Пьер? Просто ручная вампирша, которую можно как на поводке держать? Или, всё-таки, женщина и друг? Чего тебе от меня нужно? Зачем ты то приближаешь меня к себе, то отдаляешься? Вот только не лги мне снова, будто бы ты боишься, что я поддамся жажде и вцеплюсь тебе в горло. Этот некто холодный, прячущийся в глубинах разума моего друга, всегда отвечал так, что с ним становилось крайне сложно спорить: — Держу тебя на дистанции, чтобы ты не влюбилась. Даю тебе доступ к моему телу, потому что тебя это успокаивает в критические моменты. Да, я испытываю к тебе симпатию, вызванную ещё прошлыми моими жизнями в этом мире. От тебя мне нужна лишь умеренная ответная симпатия. Умеренная. Не переходящая в более сильное чувство. И нет, ты для меня не ручная вампирша, которую можно подкармливать своей кровью. Я грустно усмехнулась, пытаясь дотянуться до его чувств, скрытых под этой ледяной маской: — И у кого ещё из нас тут совесть глушит? Пьер молча указал мне на дверь, намекая, что я вольна уйти, как только захочу. Был уже у нас подобный разговор на повышенных тонах. Он меня не держит. Но я знала, что никто больше во всём этом проклятом мире не станет относиться ко мне с такой великой добротой и с таким теплом. Я отвернулась, жалея, что не умею плакать. А он добавил к своему ответу о чарах: — Эти чары, что на меня наложила архимаг, нужны мне не только ради удовольствия, но и чтобы перехитрить её. Ведь у неё последний осколок этерия. А он нужен мне, чтобы сотворить Анне крылья. Притом делать это я буду один, уже без Магнуса, который от и до помогал мне преобразовать собственную душу в те пять птиц. Тяжёлый вздох вырвался сам собой из моих лёгких, и я снова посмотрела на него. — Ну вот зачем? Что, ты не можешь выкупить у неё этот осколок? — А ты представляешь, что она запросит за него? — Нет. — Можешь смело представлять себе всё, начиная от платы натурой и заканчивая личным рабством под предлогом ученичества. Искра-то разобралась, что я обитаю в конструкте из плоти, а не в обычном теле. Да, он до определённой степени копирует функционал смертного человеческого тела, но это всё равно конструкт, созданный Высшей Магией. Что ни говори, но она маг. Маг до мозга костей. Архимаг. Ей присущ интерес к подобной магии… Я выкрикнула: — ЗАТКНИСЬ! Просто замолчи! Я не хочу слышать твой холодный металлический голос! Пьер замолчал. Посмотрев на меня ещё несколько секунд этим безразличным взглядом, он закрыл глаза, тихо вздохнул, и на меня вновь взглянул человек, а не та тварь. Он немного улыбнулся. — Извини. Правда не хотел обидеть. Я всё равно не подчиняюсь её чарам. Только я — хозяин своего разума. И её открытый интерес мне известен ещё с моей прошлой жизни. Она в прошлый раз сильно обиделась, когда я выкрал у неё этот осколок этерия. Сейчас я планирую показать ей, как сильно она ошибается, думая, что может подчинить меня своей воле. Я робко спросила, не веря самой себе: — Но ты же не будешь с ней спать? Правда? — Тебя это настолько волнует? — Да. Мне будет обидно, когда я буду думать, что ты предпочёл её мне… И с каждым словом верила себе всё меньше… Но Пьер вдруг тихонько рассмеялся: — Не собираюсь я ни с кем спать. Это вот тело нужно мне только лишь для творения магии. В ограниченных количествах. А архимаг Искра думает, что она тут самая крутая волшебница. Разве её не смутит, что я порой даже не вижу этой порнухи, а просто знаю, что она есть? Наваждение отступило от моего разума. Мысли прояснились. То, что на нём висели чары, призванные притянуть его к другой вампирше, его вообще не волновало. А то, что он… проявлял ко мне интерес… Не знаю. Будто бы я сама оказалась во власти заблуждений. Или на меня саму чары навесили. Он пояснил: — Серана, тебе вот просто не понравилась моя «холодная и металлическая» часть. А ты представь, что почувствует эта вампирша, которая хочет владеть моим телом под предлогом ученичества, когда увидит эту самую часть воочию. — Погоди, ты хочешь сказать… Тот энергетический доспех… — Он — буквально часть меня. Слит воедино с человеческой душой. Но здесь, когда в наших руках свободно пляшет магия, мы можем воплощать в реальность наши мысли. Пьер оговорился: — Ненадолго, разумеется, и с большим риском снова расщепить это тело. Напряжение будет скакать только так, в зависимости от того, что мы будем воплощать. И есть риск также превратить это тело в куда более совершенный механизм… Но тебе это будет не по душе. Однако это не значит, что я не пригрожу этим Искре… ***