Глава 2. ХРОНИКИ ОДИНОЧЕСТВА

      Я всегда была одна. Даже среди людей. Мама... Ее лицо стерлось из памяти, осталось лишь эхо – тепло рук, шепот колыбельной, запах духов. Фотографии не помогали – на них смотрела незнакомая женщина с застывшей улыбкой. Моя мать жила во мне как смутное ощущение утраты.       Отец... Его любовь измерялась квадратными метрами апартаментов и количеством нулей на банковском счете. Его присутствие заменяла армия услужливых теней: безупречная чистота, свежие цветы с едва уловимым ароматом, еда, появляющаяся по велению невидимых рук.       Иногда мне казалось, что я персонаж в чужой игре, где все вокруг – безликие NPC, запрограммированные на заботу без участия.       До четырнадцати лет у меня была гувернантка – женщина с руками, пахнущими лавандой, и усталыми глазами.       Она пыталась заменить мне мать: заплетала косы, читала сказки на ночь, преподавала уроки светских манер.       Но однажды серое осеннее утро принесло озарение: я больше не ребенок.       Я восстала против опеки.       Длинные волосы пали жертвой ножниц.       Я научилась бродить по магазинам, стараясь абстрагироваться от толп людей.       Пыталась готовить – хотя кухня отеля была для меня полем боя, где я часто терпела поражение.       Я пыталась жить как единица, как обособленный организм.       Отец капитулировал, оставив мне лишь иллюзию самостоятельности с условием финансовой подкормки, которую он не согласился прекратить.       Единственная настоящая победа – свобода передвижения без сопровождающих.       Теперь город принадлежал мне — этот шумный, чужой, прекрасный монстр.       Думаете, я стала более открытой?       Нет. Это был финальный аккорд моей ментальной и эмоциональной изоляции. Я окончательно захлопнула створки своей раковины, отгородившись от всех ненужных взаимодействий.       Я не искала новых знакомств. Не заводила друзей в соцсетях. Не отвечала на сообщения с предложениями пообщаться.       Мне хватало нескольких дежурных фраз с одногруппниками во время перемен или на мероприятиях, организуемых колледжем, посещение которых было добровольно-принудительным.       Со временем я научилась быть практически невидимой для всех. Неброская свободная одежда скрывала худощавую фигуру, а короткая стрижка с прядями, закрывающими часть лица, делала меня более похожей на миловидного юношу, чем на симпатичную девушку.       Я не тянула руку на занятиях, но всегда отвечала, когда мне задавали вопросы. Учеба давалась легко и даже приносила какое-то удовлетворение от новой переваренной информации.       Я любила допоздна засиживаться в библиотеке, читая очередной древний том, который до меня не трогали ни один год.       Пыль и запах старого пергамента дарили мне чувство покоя и отрешенности от всей суеты мира, вечно куда-то спешащего за дверями библиотеки.       Можно и не говорить, что мне были чужды отношения со сверстниками – ни дружеские, ни романтические. Я никогда не гуляла с парнями, не держалась за руку, не целовалась…       Я даже не задумывалась о всей этой романтической стороне отношений между полами. В начале года мой одногруппник попытался ухаживать за мной, но, столкнувшись с моим искренним недоумением и непониманием его поведения, предпочел оставить тщетные попытки и остаться в статусе «приятель».       Так проходили дни, недели и месяцы, пока не наступила очередная весна. И моя раковина неожиданно дала трещину. Это случилось в мае, за несколько дней до моего восемнадцатилетия.