Глава 2 Тени под маской

Где-то в Землях Дождя. Пасмурно. Сырость. Тишина. Серая мгла висела над тропой, устилая её рыхлой пеленой влаги, словно сама природа пыталась спрятать под собой весь этот гниющий мир. Листва под ногами прилипала к сапогам, деревья стояли, как безмолвные стражи, склонившись, будто под тяжестью своих собственных воспоминаний. Всё вокруг было пропитано сыростью — от промокших до нитки плащей Акацуки до пронзительного, щекочущего запаха плесени в воздухе. Миссия была простой: выследить перебежчиков, отказавшихся платить дань организации. Простая. Скучная. Не их уровень, но разве у Акацуки когда-то было нечто «простое» на самом деле? — Мы близко, — негромко произнёс Итачи, не оборачиваясь. Мичико промолчала. Её глаза — красные, как карминовые алмазы, с лёгким отливом паутины по зрачку — лениво скользнули по окружающим деревьям. Её чёрное каре местами прилипло к скулам, собрав капли дождя. Плащ топорщился у плеч, руки были в карманах. Она выглядела равнодушной до последней косточки, но внутри… Чёрт, как он двигается, — подумала она. — Будто не человек вовсе. Как тень. Лёгкий, неслышимый, но с весом. Странно… даже приятно наблюдать. Сама мысль об этом вывела её из равновесия. Она фыркнула себе под нос. — Что? — негромко спросил Итачи, не поворачивая головы. Он слышал её даже тогда, когда она не издавала ни звука. Страшно, и… завораживающе. — Просто дождь задолбал, — буркнула она. — Хм, — это было всё, что он ответил. Едва слышное, но, к удивлению Мичико, это не прозвучало, как упрёк. Это было… почти смешно. Господи, он сейчас хмыкнул? Это было… почти... человечески? Она ощутила странное желание рассмеяться, но лишь едва заметно дёрнула уголком губ. Они продвигались по склону. Мох скользил под ногами. Мичико шла немного сзади, изредка скользя взглядом по его плечам, по тому, как развевается его плащ. Всё было в нём — изящество, смерть и покой, и эта проклятая тишина, которая его всегда сопровождала. — Они недалеко, — прошептал Итачи. Мичико чуть кивнула. Не потому что хотела, а потому что его голос звучал, как команда самой природе. Его хотелось слушатся, без оговорочно. Она подалась вперёд, опускаясь ниже — паучьи инстинкты, врождённые, мерзкие, но полезные. Пальцы вытянулись, и по коже пробежала дрожь чакры — еле ощутимая, как дыхание паука перед прыжком. — Слева, — бросила она. — Три чакры. Разные. — Четвёртая… в засаде. Ждёт. — Итачи прищурился, глядя сквозь листву. — Их больше, чем думали. Конечно. Когда не больше, чем думали? Она фыркнула, позволив себе чуть-чуть раздражения. Слишком долго в тени, слишком много дождя... Сосредоточься, Мичико, хватит витать, ты не на прогулке. Они разделились — по плану. Быстро, бесшумно, как пиявки, напавшие на горячее тело. Мичико двигалась по кругу, как хищник, пеленгуя свою цель — одного из перебежчиков, тощего и вонючего, как прогнивший корень, он шептался с напарником, не замечая, как паутина тонко опускается с ветвей, ложась ему на плечо. Слишком легко. Как скучно. Она сжала пальцы — сеть рванулась вниз, обвивая цель. Мужик завизжал, но кунай в его плечо быстро заставил его передумать. Второй бросился к ней — быстрый, резкий, с огненным сюрикеном в руке. Вот это уже интересней. Она увернулась — почти, но пламя всё же лизнуло край её рукава. — Ах ты… — прошипела она, и её рука взметнулась — тонкая струна чакры полоснула противника по лицу. Он зашатался, и в тот же миг её нога с размаху ударила его в грудь. Парень улетел в кусты, потеряв сознание. Мичико перевела дыхание. — Минус два… — прошептала она себе. — А ты где, четвёртый? В этот момент кто-то сбоку бросился на неё. Инстинкт. Она обернулась и выстрелила паутиной в грудь нападавшему, а затем метнулась с кунаем прямо в его бок. Он завыл, и — затих и снова травма не смертельная, наверняка выживет, если её напарник не добьёт, но было что-то странное. Мичико склонилась над телом. — Это не он… — прошептала она. — Это… совсем не он. Раздалось движение. Сквозь деревья мелькнула фигура — совсем не направлявшаяся к ней. — Итачи… — выдохнула она. — НЕТ! Тот, кого она приняла за четвёртого, был лишь приманкой. Настоящий нападающий, тот, которого она не добила в самом начале — полумёртвый, но яростный, изрезанный, но живой — полз сквозь кусты к Итачи, обнажая клинок с запечатанной чакрой. Он был уже почти у цели. Итачи в этот момент стоял, повернувшись к другому противнику. Секунда. Мичико бросилась вперёд. — Сзади! — выкрикнула она, но знала — не успеет. Всё в ней сжалось. Я… я облажалась. Опять. Он умрёт. Из-за меня. Потому что я не проверила, не добила. Потому что я... Но он не умер. Мгновение — и Итачи обернулся. Его глаза вспыхнули, будто в них загорелось солнце, поглощая всё на своём пути. Цукуёми. Всего секунда. Тот, кто хотел его убить, застыл, словно статуя, и рухнул, уже мёртвый, прежде чем коснулся земли. Итачи стоял спокойно. Только ветер чуть колыхал его волосы. Он даже не вздохнул. Как будто всё это — пустяк. Как будто всё это — не стоило и внимания. — Ты… — Мичико не знала, что сказать. Она стояла, застыв, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки. — Он… я… — Был жив. — Итачи смотрел на неё, глаза его были спокойны, почти печальны. — Ты не добила, и это могло стоить мне жизни. Тишина. — Но ты не умер, — прошептала она. — Ты… ты справился. — Не все справились бы, — его голос был тих, но в нём не было гнева. — В другой ситуации, при другом раскладе… ты бы потеряла напарника. Мичико отвела взгляд. Щёки загорелись от стыда, но она сжала кулаки. — Я запомню. — Уже второй раз, — заметил он. — Ты часто говоришь это. — Может, потому что мне есть, чему учиться. — Её голос был резкий. Но глаза — уязвимые. Он смотрел на неё, даже дольше, чем нужно было. — Ты не глупая, Мичико. Надеюсь ты понимаешь, что так не может быть, не в этой организации. Она отвернулась. Господи, ну почему он такой… такой… невыносимо прав? — И кстати, — вдруг добавил Итачи, и на его лице промелькнуло нечто вроде тени улыбки, — ты удивительно смешно выглядишь, когда осознаёшь, что ошиблась. Почти… очаровательно. Мичико повернулась резко. — Что?! — Почти, — уточнил он и спокойно пошёл вперёд. Она стояла, разинув рот. — Придурок, — прошептала она, но уголки губ всё же дрогнули.

***

Когда они вошли в деревню, вечер уже захлопнул над крышами плотную серую крышку. Улицы были пустынны, только редкие прохожие спешили скрыться под навесами. Мичико шла рядом с Итачи — не слишком близко, но и не в стороне. Тишина между ними была привычной, комфортной. Не надо было заполнять её словами. Иногда молчание говорило больше. Мичико медленно поворачивала голову, рассматривая дома. Здесь всё было другим — не как в логове Акацуки, не как у Орочимару, не как в воспоминаниях, которые она старалась не трогать. Здесь пахло дымом, дождём и чем-то... человеческим, но она и раньше путешествувала по деревнях, возможно всё дело в нём? Она вдруг уловила отражение в мокрой витрине — своё. Тёмное каре, капли воды на чёлке, глаза… глаза были особенно яркие сейчас, красные, как багровые ягоды под инеем. В них мерцала паутина — символ, от которого невозможно было избавиться. Она всегда с ней. Как память. Итачи шёл молча, но она чувствовала, что он следит — не навязчиво, не угрожающе, а... так, как следят за чем-то, что имеет значение. Как будто он заранее знает, где она оступится, чтобы подхватить — без пафоса, без слов. — Ты когда-нибудь думал о том, что было бы, если бы всё пошло по-другому? — вдруг спросила она, почти шёпотом, не зная, почему вообще говорит это. Он не ответил сразу. — Нет, — сказал он наконец. — Потому что тогда я бы перестал идти вперёд. Она кивнула. Её логика бы сказала то же самое, но почему-то с его словами было легче. Когда они подошли к старому бару с облезлой вывеской «Рыжий Лис», сердце Мичико немного забилось. Здание было кривое, как старая собака, пережившая полдеревни. Свет из окон разливался в лужах, а внутри слышались голоса. Она уже чувствовала: тут что-то будет. Смешное. Странное. Живое, и ей, чёрт возьми, хотелось этого. — Тебе весело, да? — тихо спросил Итачи, глядя на её уголки губ, которые непроизвольно приподнялись. — Не знаю, — призналась она. — Но… мне не противно. Это уже прогресс. Они вошли.

***

Внутри — светло, шумно, пахнет жареным луком и перегаром. — Мичииико! — раздался голос, растянуто и восторженно. Дейдара, пьяный до состояния солнечного удара, сидел, закинув ноги на табурет, с бутылкой в руке и полуоткрытым кимоно. — О нет, — прошептала она. — Он пьян. — О да, — буркнул Итачи. Рядом с ним сидел Тоби. Весь в себе. Невозмутимый, как статуя, но слишком ровный. Слишком сдержанный, она видела его впервые, но помнила, что Итачи говорил о человеке в маске, быть осторожной, Мичико не могла сказать, что именно её настораживало… просто что-то в нём было не так. Не в плохом смысле. Просто — неестественно. Как будто он играет роль, в которую сам не верит. Она поймала его взгляд или маску. Маска смотрела прямо на неё, чуть склонившись вбок, будто… изучала. Ты видишь меня, но и я вижу тебя. Пока — не будем раскрывать карты. — Ну и ну! — Дейдара поднялся и пошатнулся. — Прелестная Паутина собственной персоной! Присаживайся! Или ты теперь такая важная, что пьёшь только с Итачи-саном на чердаках? Мичико склонила голову, ловя момент: — Только по пятницам. В полнолуние. Под звуки волчьего воя. — Очаровательна! — крикнул он и налил ей чашку. — За дружбу. За миссии. За паутину! Или за то, чтобы она не задушила нас во сне! Она рассмеялась и не притворно. Это было легко. Глупо. Смешно. Но так легко. Итачи сел рядом, его движения — размеренные, точные. Он не пил. Только смотрел. Тени падали на его лицо под таким углом, что глаза казались почти закрытыми, но Мичико знала — он всё видит. Она чуть наклонилась вперёд, опёрлась локтем о стол. В её глазах сверкнул лёгкий огонёк — не опасный, скорее… игривый. — А ты пьяный и пахнешь, как если бы кто-то поджёг праздник. Очень ярко, но сгоревший. — Слушай, это был аромат творца, — заявил он, хлопая себя по груди. — И вообще, ты не так уж плохо выглядишь рядом со мной. Составим идеальный дуэт. Ты — паутина, я — взрыв. Разве не поэзия? — Конечно, — мурлыкнула она, покачивая чашку в руке. — Только ты будешь взрываться, а я — наблюдать с безопасного расстояния. Желательно с чашкой чая и попкорном. — Безжалостна! — воскликнул он, потрясённо. — Но, знаешь… это даже заводит. Она едва заметно улыбнулась, бросив быстрый взгляд на Итачи — ловко, как будто невзначай. Он, конечно, всё видел. И, конечно, ни один мускул не дрогнул. Только взгляд стал чуть темнее, глубже. — Ну-ну, — пропела она. — Только не влюбляйся. Я ужасна в утренних разговорах. Дейдара расхохотался так, что чуть не уронил бутылку, а Мичико с довольным видом откинулась на спинку, чувствуя, как окружающее тепло проникает даже сквозь её привычную броню. Она играла. Он тоже, а между строк, между фраз — была лёгкость, которую она не позволяла себе чувствовать слишком часто.

***

Пыль летела из-под ног, воздух дрожал от чакры. Кровь стучала в висках. Мичико стояла посреди тренировочного зала — пустого, гулкого, как заброшенный храм. На стенах — трещины, в воздухе — напряжение. Её дыхание сбилось, тело дрожало. Пот стекал по шее, оставляя солёные дорожки, но глаза оставались сухими. Итачи стоял напротив, не двигаясь. Лицо спокойное, как вода в затянутом омуте. Но за этой водой прятался ледяной ток — он создавал иллюзию за иллюзией, заставляя её вновь и вновь переживать один и тот же момент. Руки в крови. Улыбающееся лицо врага. Шепот: «Убей его». Её кунай снова и снова замирал в воздухе. — Ты стоишь, как статуя, — произнёс Итачи холодно. — Если бы это был бой, ты бы уже умерла. Мичико опустила взгляд, губы сжались в тонкую линию. — Я знаю. — Тогда убей его, — снова голос. И снова — гендзюцу. Реальность в дрожащих, ломких слоях. Вот она — в окружении трупов. Вот — враг, молящий о пощаде. Вот — Итачи, наблюдающий за ней из тени, как судья. Она подняла руку, но в последний миг — снова не смогла. Мир рушился. Иллюзия сменялась другой. Снова. Снова. Снова. Когда он отпустил её из-под гендзюцу, она едва стояла. Колени дрожали, лицо бледное, как пергамент. Но всё ещё — ни слёз. Ни жалоб. Итачи был поражён. Сколько ещё она выдержит? — Почему ты не плачешь? — спросил он внезапно. Мичико подняла взгляд. Он был затуманен болью, но чист. Её голос дрожал, но не от страха: — Потому что это слабость. А я не могу позволить себе быть слабой… при тебе. Он смотрел на неё, и что-то в груди защемило. Не жалость. Гораздо страшнее — уважение. — Ты уже не та, что пришла сюда, как минимум гендзюцу с каждым разом цепляет всё меньше — тихо сказал он. - Мичико чуть кивнула. В эту секунду в зал, как водопад с грохотом, ввалился Кисаме. Вечно с широкой ухмылкой, вечно не вовремя. Он оглядел сцену: полуразрушенный зал, полумёртвая Мичико, немного усталый Итачи. — Ну надо же… — протянул он. — А я думал, ты, не умеешь играть в ролевые игры с девушками. Мичико вздрогнула, покраснев до кончиков ушей. Даже дыхание сбилось. — Это не… — начала она, но Кисаме уже подошёл ближе, смерив её весёлым взглядом. — Да не оправдывайся, я всё понимаю, — он подмигнул. — Тренировки, гендзюцу, эмоциональные надрывы… классика. Следующий шаг — совместные миссии и обмен пафосными фразами под дождём. Итачи закатил глаза, но не ответил. Лишь отвернулся к стене, будто разглядывая трещину, но его ухо выдало слабое движение — он слушал. Мичико выпрямилась, пытаясь вернуть себе маску. Холодный взгляд, сжатые губы. Но уже не так уверенно. Уже не так отстранённо. В последние дни, она начала задумыватся нужна ли ей эта маска вообще, гораздо прощебыть собой. Я не одна. Они… они не враги. Они принимают меня такой какой я есть. Кисаме хлопнул её по плечу с неожиданной теплотой — почти по-братски. — Ладно, ты молодец, девочка-паук. Вы с ним смотритесь. Даже мне интересно стало, что из этого выйдет. Кисаме остался стоять у выхода, прислонившись к стене, как будто и не собирался уходить вовсе. Его меч Самехада тихо урчал от скуки, словно живое существо, тоже уставшее от чужих драм. — Знаешь, Итачи, — начал он лениво, глядя на потолок, — я недавно видел твоего брата. Мичико вздрогнула — еле заметно. Итачи не подал вида. Ни морщинки на лице, ни движения в плечах. — Он уже не мальчишка с огнём в глазах, — продолжал Кисаме. — Теперь в нём больше… холода. Злости. Он хочет силы. Даже пахнет, как ты, когда только к нам пришёл. Только без твоей тишины. — Это не имеет значения, — отрезал Итачи сухо, отворачиваясь. Кисаме усмехнулся. — Конечно. Совсем никакого. — Он знал эту игру. Знал, что за каждым «не важно» у Итачи скрываются целые миры. Мичико почувствовала напряжение, зависшее в воздухе, и, не зная почему, захотела его развеять. — А можно… — робко подала голос, — …поесть? Оба мужчины удивлённо обернулись. — Что, и тебе тоже нужна еда? — Кисаме хмыкнул. — Я думал, ты живёшь на паутине и отчаянии. — Не всегда, — фыркнула она. — Иногда — на раздражении и сарказме. Итачи чуть склонил голову, а губы еле заметно дрогнули. Если бы кто-то посмотрел издалека — подумал бы, что он просто моргнул, но Кисаме понял — это была почти... улыбка. — У нас есть сухпайки, — сказал Итачи. — И огонь. Если хочешь, разожги. Они вышли под вечернее небо. Сумерки укутывали землю, как одеяло — мягкое и пахнущее холодной хвоей. Мичико сидела у огня, размешивая кашу с чем-то, что только по виду можно было назвать мясом. Кисаме что-то рассказывал — про задание, про странную женщину с флейтой, которая пыталась околдовать его акул. Итачи молчал, как всегда, но слушал. Всё слушал. — …и вот она играет, а мои зверюги танцуют. Представляешь? Танцуют! — Кисаме засмеялся так, что эхо разнеслось по лесу. — Ну, я и подумал: раз уж пошла такая пляска — сам флейтой по зубам! Мичико фыркнула, кашляя от смеха. — Итачи, а ты умеешь танцевать? Тот посмотрел на неё с той самой своей мёртвой серьёзностью. — В пределах иллюзии — возможно. Кисаме прыснул от смеха. — Вот и танец! На тебя без гендзюцу никто бы и не посмотрел, Учиха. — Он хлопнул ладонью по Самехаде. — Ну, ладно, мне пора. Вы тут, как я погляжу, справляетесь. Только не забудь, Итачи — холодная девчонка тоже может обжечься, если под неё слишком часто подбрасывать искры. — Иди уже, — спокойно сказал Итачи, но взгляд его стал чуть мягче. Когда Кисаме ушёл, огонь ещё долго потрескивал в тишине. Мичико закончила ужин первой, и тихо ушла к скале, рядом с которой раскинулась поляна. Итачи остался у огня, глядя в угли, будто в них искал ответы, которых не находил даже в дзюцу. Она села, обняв колени, и уставилась в небо. Тренировка жгла в мышцах. Веки были тяжёлыми. Но душа... душа не отпускала. Я не смогла убить убить даже в гендзюцу. Почему? Почему они думают, что это слабость? А он… он знает. Он не заставляет, он просто показывает. Позволяет мне решать. А ещё — молчит, когда надо. Вспомнился Кисаме. Его шутки, его голос. Его взгляд, в котором на удивление было меньше цинизма, чем у всех остальных. А может, это и есть… дружба? Мысль была пугающе тёплой. Слишком живой. Слишком желанной. Я ведь ненавижу их, правда? Всех. Людей. Мир. Орочимару. Я должна, почему я не испытываю ненависть?… Когда она думала об Итачи — в груди вставал ком, от чего-то хрупкого, непонятного. От невозможности объяснить. Он держит меня на грани. Между холодом и теплом. Между страхом и верой. Может, это и есть... жизнь? Если это так то мне нравится. Она легла на бок, уткнувшись лицом в мох. Впервые за много лет ей захотелось просто — остаться. Не убежать. Не драться. Не выживать. Просто быть. И где-то вдалеке, на краю сна, ей показалось, что рядом кто-то сел. Молчал. Не спрашивал, не осуждал. Тьма медленно наползала, будто кто-то плёл кокон из теней. Где-то в глубине собственного разума она ощущала, как исчезает. Память стёрта, дыхание затеряно, тело будто лежит в густом киселе — тяжёлом, вязком, не отпускающем. Сердце било редко, будто каждый удар был сделан против воли. Что-то звало её назад, в глубины. Обратно. Туда, где всё начиналось. Запах. Резкий. Медицинский. Запах железа, смешанный с формалином. Холод стекла под спиной. Мерцание ламп над головой, будто глаза богов, равнодушных к её боли. Веки были тяжёлыми, но она открыла их — и вспомнила. Прошлое. — Мичико... ты чувствуешь? — голос был шелестящий, почти ласковый, но в нём не было ни грамма тепла. — Сегодня ты станешь ещё ближе к идеалу... Она хотела повернуть голову, но что-то сдерживало. Ремни. Жёсткие, тугие. Прикованные руки. Её собственное тело — как в клетке, и клетка эта из плоти. Глаза бегают по комнате — белые стены, металлические инструменты, иглы, пробирки, и фигура — его силуэт, тень, как тень прошлого, которой не сбежать. Отец. Он не выглядел злым. Скорее — увлечённым. Как ребёнок, нашедший новую игрушку. В его глазах отражался не страх, не забота. Только любопытство. Она пыталась что-то сказать, но голос дрожал, как у сломленной птицы. — Папа… — хрип. Тонкий, еле слышный. — Хватит… В ответ — лёгкая улыбка. Плавное движение руки, и новый укол. Вены зажглись. Она не кричала — крик был где-то внутри, запертый. Только дыхание сбивалось, слёзы жгли глаза. Сквозь боль она вспоминала: как однажды он держал её за руку, учил распутывать паутину на пальцах, будто это магия. Как она тогда смеялась, глядя на его странное лицо. Где теперь тот отец? Или его никогда не было? Яд растекался по телу. Паутина сливалась с кожей. Каждая клетка скрежетала, как ломаемая кость. Но страшнее боли была мысль, от которой хотелось умереть: Я всё ещё люблю его. Она сжималась изнутри. Убеждала себя: Ненавидь. Ну же. Он сделал это с тобой. Он сломал тебя. Он использовал тебя. Но память предательски подсовывала другое — то, как он укрывал её в детстве. Как гладил по голове. Как называл её «своим шедевром». Боль. Потом — пустота. И вдруг — чужой голос. Тихий. Протяжный, как зов сквозь воду: — Очнись. Мир начал таять. Лаборатория исчезла. Свет потускнел. Вместо него — темнота, влажная от слёз. Что-то тёплое касалось её плеча. Дыхание у уха. Мичико дёрнулась и резко села. Рядом — чёрные волосы. Спокойные, тёмные глаза. Итачи. Он смотрел на неё молча, не отводя взгляда. Пальцы легко лежали у её плеча — как будто только что вытащил её из глубин сна. Она с трудом дышала. На губах — горечь. На языке — вкус крови, хоть её и не было. — Это был сон… — выдох. Голос сорвался, треснул. Она не хотела, чтобы он слышал это. Он ничего не сказал. Только продолжал смотреть. Без жалости, но и без холодности. — Ты дрожала во сне, — наконец произнёс он. — Мне снилось, как меня делают чудовищем, — она усмехнулась, сухо, безжизненно. — Как лепят из меня что-то. И знаешь… я так и не смогла его возненавидеть. Молчание. Звук дождя за окном. Тяжёлый воздух между ними. — Иногда сохранить что-то хорошее в себе — это самый страшный бой, — сказал Итачи, тихо, будто про себя. Она посмотрела на него и впервые за долгое время — по-настоящему увидела. Не легенду. Не убийцу, а того, кто тоже был слеплен руками судьбы. Кого тоже растерзали изнутри. Она отвела взгляд и шепнула: — Я просто хочу остаться собой… хотя бы внутри. Ночь была тиха, но насторожена. Небо, как бархат, густо усыпано звёздами. Луна, бледная и круглая, наблюдала с высоты, будто чужак, равнодушный к человеческим снам. В воздухе витал запах сырости — после недавнего дождя трава всё ещё хранила прохладу. Она спала неровно. Спутанные волосы на лице, ресницы дрожат — как у ребёнка, у которого забрали что-то важное. Тело то сжималось, то дёргалось. Казалось, будто даже сама ночь отступила от неё, оставив наедине с прошлым. Он сидел рядом. Не касался. Только наблюдал. Лицо, как маска, но в глазах — тень беспокойства. Он не вмешивался. Пока. Но когда она снова задрожала — резко, будто её пронзили изнутри — он наклонился. — Мичико. Голос низкий, спокойный. — Проснись. Её глаза распахнулись, резким вдохом врываясь обратно в реальность. На секунду она не понимала, где находится. Мир вокруг был другим. Реальным. Живым. Ночь. Трава под ладонями. Ветер гладит лицо. Рядом — он. — Ты снова была там, — не спрашивает, утверждает. Она медленно села. Дрожь всё ещё не отпускала. Лицо бледное, губы прикушены, в глазах — растерянность и стыд, слишком хорошо знакомый тем, кто видел слишком много. — Я думала, всё это осталось в прошлом, — она выдавила. — Но твоё Гендзюцу... оно, наверное, что-то разблокировало. Память, ощущения. Я снова была там, в той комнате... Она не смогла договорить. Только покачала головой. Рука дрожит, как лист на ветру. Он не спрашивает подробностей, он знает, что значит возвращаться в то, от чего всю жизнь пытался убежать. Тут, в этой сырой ночной тишине, между ними легла какая-то особенная пауза. Та, что возникает только между двумя людьми, прошедшими сквозь что-то непоправимое. Он смотрел на неё не как шиноби. Как человек. — Я тоже видел кошмары, — негромко. Она повернулась к нему. Он сидел всё так же — прямо, спокойно, будто вырезан из воздуха. Но голос его был иным. — Видел их каждую ночь после... после того, как покинул деревню. Иногда я просыпался от криков, которых не было. От запаха крови, которой не касался. От тишины, в которой никто больше не звал меня "братом". Мичико не дышала. Она боялась пошевелиться — чтобы он не замолчал. Он почти не говорил о себе. Никогда. — Я сделал выбор. Ради мира. Ради брата. Ради иллюзии, и каждый раз, когда засыпал... вспоминал лица тех, кого лишил будущего. Он слегка опустил взгляд. — И каждый раз говорил себе: "Ты должен". Она слушала, не отрываясь. Что-то дрожало внутри. Тот, кого она считала холодным, расчётливым — оказался... живым. Разрушенным. Настоящим. — Ты был совсем один? — шёпотом. Он кивнул. — И, наверное, заслужил это. Она поднялась на колени, медленно, будто под тяжестью слов. Приблизилась. Тихо. — Ты всё ещё один? Итачи замер. Не ответил сразу. В глазах — глубокий, печальный свет луны. — Привязанность... делает слабым, — проговорил он. — Так нас учили. — А ты всё ещё веришь в это? Молчание. Лёгкий ветер треплет пряди его волос. Он медленно поднял на неё глаза — и в них она увидела трещину. — Нет, — сказал он. — Но иногда лучше молчать. Лучше, чтобы кое-что осталось в тени. Мичико смотрела на него, как зачарованная. Ночь будто застыла. И без всякой логики, без намерения, не чувствуя себя собой, она вдруг склонилась и коснулась его губ. Он замер. Всё тело напряглось, как будто время остановилось вместе с ним. Но через мгновение — медленно, осторожно, будто проверяя себя — он ответил. Коснулся её губ сдержанно, но осознанно. Не как мужчина, охваченный страстью, а как человек, который впервые за долгое время позволил себе что-то… тёплое. Поцелуй был тихим. Настоящим и коротким. Он отстранился первым. Они смотрели друг на друга в шоке — оба. — Это... наверное, просто ночь, — пробормотала она, опуская взгляд. Он кивнул чуть медленнее, чем обычно. — Да. Только ночь. Дневное истощение. Оставим это... пока. Он встал. Снял с плеч плащ и накинул ей — так, будто это было нечто естественное, инстинктивное. — Нам пора. Будет странно, если кто-то заметит, что нас не было так долго. Она смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в тенях деревьев. На губах всё ещё чувствовался его вкус — не как поцелуй, а как странная тишина, которая говорит больше слов.