Глава 16.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Находкинс и Нексик стали ближе друг к другу. Романтические чувства между ними крепли, однако тень жадности и эгоизма Находкинса продолжала нарастать, как чёрные облака, затмевающие всё вокруг. Находкинс, почувствовав вкус успеха, всё больше и больше сосредатачивался на своей работе и своём бизнесе — производстве универсального товара «всемнужка», которая, по его мнению, была нужна всем людям. Его маленькая мастерская, построенная на стыке реальности и желания, быстро росла, но вместе с этим росло и количество проблем, о которых он предпочитал не думать. Каждый день он проводил в офисе, погружённый в работу, планируя новые стратегии, как угодить клиентам, как сделать продукцию более привлекательной. Он делал всё для того, чтобы заработать ещё больше, забывая о своих обязанностях перед природой и о маленьких трюфельных деревьях, которые были не просто растениями, а частью хрупкой экосистемы. Вместо того, чтобы следовать договору с Лораксом, всё чаще он позволял себе пренебрегать им, рассказывая себе, что «это всего лишь раз» или «это не повредит». Нексик, внимательно наблюдая за изменениями в поведении Находкинса, чувствовала, как её сердце наполняется тревогой. Она знала, что его жадность растет вместе с его популярностью. Холодное спокойствие, с которым он порой выходил из переговоров, оказывало на неё тягостное влияние. Она начинала понимать, что этот путь ведет к разрушению, и хотя она пыталась говорить ему об этом, слова застревали у неё в горле. В глубине души Нексик чувствовала, что её попытки остановить его будут напрасны. Каждый раз, когда она видела, как он ослеплённый успехом и деньгами, пропускает мимо ушей её предостережения, в её душе нарастала печаль. Со временем Уанслер стал более агрессивным в своих методах ведения бизнеса. Он начал подкупать местные власти, чтобы получить разрешение на вырубку лесов. Все больше специалистов произносили слова «экологический кризис», но он, словно заслышащий в эти слова, лишь эмоционально отмахивался от их рекомендаций. Он даже начал пренебрегать своим здоровьем, приводя себя к физическому и моральному истощению. К тому же его эгоизм рос – в его глазах находилось лишь отражение побед и поднявшихся продаж, а не тех, кто страдал из-за его решений. Нексик, наблюдая за превращением Находкинса, всё больше углублялась в свои размышления. Она помнила, каким он был прежде: оптимистичным музыкантом, стремящимся создать что-то прекрасное. Теперь же она видела, как тот, кого она любила, терял свою человечность. Он не заботился о травме, которую причинял не только окружающим, но и самому себе. В его глазах пропадал тот самый свет, который однажды привлек её внимание и затмил печальное прошлое. Нексик пыталась предложить ему альтернативные решения, гарантируя, что их бизнес может быть успешным, не нанося вреда окружающей среде. Но каждый день, когда она смотрела в его глаза, она понимала, что это тщетно. Находкинс больше не слушал — он был одержим, а вещественная выгода затмевала его ум. Пожалуй, самым странным в нём она находила то, как легко он противоречил своим же словам и чувствам. Он то плакал и говорил, что устал от всего, то радовался каждому новому старту продаж. Теперь Нексик молча наблюдала за этим. Она больше не пыталась говорить Находкинсу о том, что его действия ведут к катастрофе. Вместо этого она просто была рядом, как тень, которая следует за ним повсюду. Иногда, когда он засыпал за рабочим столом, измученный бессонными ночами, она накрывала его плечи своим пиджаком и гладила по волосам, словно пытаясь успокоить того мальчика, которого когда-то знала. Единственное, что она могла—это заботиться о нем. Заставлять его отдыхать, правильно питаться и спать в их общей кровати, а не в кабинете. Он больше не играл на гитаре. Не смеялся так, как раньше. Даже его любимый зефир теперь лежал нетронутым на краю стола, пока он лихорадочно строчил новые планы расширения производства. Его некогда яркие голубые глаза потускнели, под ними залегли тёмные круги. Он стал резким, раздражительным, и даже её присутствие, которое раньше успокаивало его, теперь лишь вызывало у него нетерпеливое отмахивание.

***

— Нексик, не сейчас, — бормотал он, даже не поднимая головы от бумаг. — У меня дедлайн. Она сжимала кулаки, чувствуя, как в груди закипает что-то горькое. — Ты не спал уже трое суток. — Я посплю позже. — Позже не будет! — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, не желая показывать слабость. Находкинс наконец поднял на неё взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то странное — словно на мгновение он увидел её по-настоящему, но тут же отгородился. — Ты же знаешь, как это важно. — Важнее, чем ты сам? Он промолчал, не желая отвечать на вопрос. Нексик глубоко вздохнула, подошла к нему и накрыла ладонью его записи. — Хватит. Он попытался отстраниться, но она не отпускала. — Нексик… — Я сказала, хватит. — Её голос звучал твёрдо. — Ты убиваешь себя. Он замер, будто её слова на секунду пробили броню его одержимости. Но лишь на секунду. — Я просто делаю то, что должен. — Должен? — она рассмеялась, но в этом смехе не было радости. — Кому ты должен? Деньгам? Власти? Или, может, тому голосу в голове, который шепчет, что ты всё ещё недостаточно хорош? Находкинс резко встал, отодвинув стул. — Ты не понимаешь. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Они замерли в напряжённом молчании. Где-то за окном с грохотом проехала очередная груженая телега, увозящая трюфельные пальмы из долины. Нексик медленно подошла к нему и положила руку ему на щёку. — Я не позволю тебе себя уничтожить. Он хотел что-то сказать, но вдруг его ноги подкосились, и он едва не рухнул на пол. Нексик мгновенно подхватила его, ощущая, как его тело дрожит от истощения. — Всё, — прошептала она. — Всё, хватит. Он не сопротивлялся, когда она повела его прочь от стола, от бумаг, от этого проклятого кабинета.

***

И даже после этого случая ничего не изменилось. Дни сливались в однообразную череду утра, наполненных тревогой, и ночей, отмеченных молчаливым отчаянием. Нексик просыпалась раньше Находкинса. Она осторожно выбиралась из постели, стараясь не разбудить его, хотя знала — он и так почти не спал. Его сон был беспокойным, прерывистым, словно даже в забытьи он не мог отключиться от мыслей о бизнесе, о деньгах, о новых планах. Иногда он бормотал что-то во сне, сжимая кулаки, будто даже в кошмарах вел переговоры. Она готовила завтрак — что-то простое, но сытное, зная, что иначе он просто не поест. Омлет, тосты, чай с мёдом. Иногда, если видела, что он особенно измотан, добавляла в еду успокаивающие травы, которые собирала в уцелевших уголках долины или выращивала в собственном карманном изменении. Но своей магией не пользовалась. Никогда. Она могла бы заставить его уснуть, могла бы внушить ему покой, но это было бы насилием. А она не хотела ломать его волю. Она так же могла заставить его остановиться лишь по щелчку пальцев, но так же не делала этого. Находкинс просыпался очень рано, с тяжелой головой, с ощущением, будто и не отдыхал вовсе. Он машинально ел то, что она оставляла, даже не замечая вкуса. Потом — быстрый душ, привычный жест: поправить галстук, проверить часы. И снова кабинет. Снова бумаги. Снова бесконечные расчеты. Нексик наблюдала за этим ритуалом каждый день, стоя в дверях, скрестив руки на груди. Она не упрекала его, не читала нотаций. Она просто смотрела, и в её тёмно-синих глазах отражалась тихая грусть. Днём она уходила. Не потому, что не хотела быть рядом с ним, а потому, что не могла выносить этого — видеть, как он медленно разрушает себя. Она бродила по опустевшей долине, по некогда цветущим местам, теперь серым и безжизненным. Иногда она встречала Лоракса — тот больше не пытался что-то говорить, лишь смотрел на неё с немым вопросом: «Почему ты всё ещё здесь?» Нексик не отвечала. Она просто шла дальше, собирая редкие уцелевшие цветы, сухие веточки, что-то, что ещё напоминало о том, каким это место было раньше. Однажды девушка даже нашла уцелевшую семечку Трюфельной пальмы. Все найденное она складывала в карманном измерении, под ворчание Самоэля.. «Госпожа, зачем нам этот хлам? И так места мало!» Иногда она забиралась на один из немногих оставшихся холмов и смотрела вдаль, на фабричные трубы, на дороги, забитые грузовиками с древесиной. И думала. Думала о том, что могла бы остановить это. Одним движением. Но она не делала этого. Потому что это был его выбор. Вечером она возвращалась. Находкинс всё ещё сидел за столом, окружённый бумагами, с потухшим взглядом. Иногда он даже не замечал, как она входила, пока она не ставила перед ним тарелку с ужином. Он ел молча. Она сидела напротив, тоже молча. Он не ел даже с семьёй, как делал это обычно. Он больше не посещал вечеринки у своих "друзей", не проводил их сам. Потом он снова погружался в работу. А она — в свои мысли. Иногда, глубокой ночью, когда он наконец падал от изнеможения на стол, она подходила, осторожно брала его на руки (он стал таким лёгким за эти месяцы...) и переносила в постель. Снимала пиджак, туфли, поправляла подушку. И перед тем, как уйти, чтобы выпить чаю перед сном, на мгновение прикасалась губами к его лбу. Он все ещё целовал её время от времени. Этот человек требовал ласку, которую она с радостью давала. По крайней мере, так они могли немного побыть вместе. Иногда, когда он притягивал её к себе, в его прикосновениях проскальзывало что-то, напоминающее прежнего Находкинса – тот, что смеялся, играл на гитаре, шептал ей глупые шутки, пока она закатывала глаза. Его пальцы скользили по её спине, находили шрамы от отрезанных крыльев, и на мгновение в его глазах вспыхивало что-то живое – может, понимание, может, боль. Но потом телефон звонил, или в голове щёлкал какой-то переключатель, и он снова отдалялся, возвращаясь к бумагам, к цифрам, в тот мир, где ей не было места. Его пальцы пахли чернилами и металлом. Нексик чувствовала этот запах даже тогда, когда он не касался её – он въелся в кожу, в одежду, в воздух вокруг него, как невидимый шлейф его одержимости. Когда он обнимал её, она закрывала глаза и притворялась, что это просто чернила, просто случайные пятна от ручки, а не следы бесконечных договоров, подписанных ценой уничтожения долины. Но потом он отпускал её, и запах оставался – на её руках, на платье, как напоминание о том, что он выбирает снова и снова. Она научилась различать его шаги. Теперь он ходил по-другому – быстрее, резче, словно боялся, что если замедлится, то упадёт. Иногда, когда он проходил мимо, не замечая её, она ловила себя на том, что задерживает дыхание, будто пытаясь уловить в этом звуке хоть что-то от прежней лёгкости, от того, как он когда-то шаркал босыми ногами по полу их маленького коттеджа, напевая себе под нос. Но эти шаги были чужими. Его смех стал редким и хриплым. Раньше он смеялся часто – громко, беззаботно, закидывая голову назад, так что его чёрные волосы рассыпались по плечам. Теперь это был короткий, сухой звук, больше похожий на кашель, всегда в ответ на что-то – на удачную сделку, на лесть, на цифры в отчёте. Нексик ловила себя на том, что ждёт этих редких моментов. Но даже тогда она знала – он смеётся не с ней. А ради чего-то другого. Она запомнила, какими были его руки: тёплыми, живыми. С мозолями от гитарных струн и следами от случайных порезов во время готовки. Теперь они были холодными, пальцы – чуть дрожащими, с подушечками, стёртыми от постоянного перелистывания бумаг. Когда он касался её, она чувствовала эту дрожь – лёгкую, почти незаметную, но постоянную, как будто даже его тело не могло выдержать того, что он с собой делал. Иногда, когда он спал, она брала его ладонь в свои и сжимала, пытаясь согреть. Но утром он снова уходил. Самое страшное было – его глаза. Раньше они смеялись. Даже когда он злился, даже когда был упрямым – в них был свет, искры, жизнь. Теперь они были плоскими. Как стекло. Как монеты или алмазы. Бледные, безжизненные. Она ловила его взгляд иногда – в редкие секунды, когда он отрывался от работы, – и искала в нём хоть что-то. Но он смотрел сквозь неё. В некоторые моменты ей казалось, что они поблескивают ярко-зеленым и на мгновение он становится кем-то другим. А ещё – тишина. Раньше в доме звучала музыка. Гитара. Его голос, фальшиво подпевающий или что-то рассказывающий. Даже его родственники часто молчали, а может были в разъездах. Теперь только скрип перьевой ручки, шелест страниц и тиканье часов. Нексик иногда включала радио – просто чтобы заполнить пустоту. Но он даже не замечал. И всё же... В самые тёмные ночи, когда он, наконец, падал без сил, он искал её. Не словами. Не просьбами. Просто поворачивался к ней, прижимался лбом к её плечу, и его дыхание становилось ровнее. В эти моменты она гладила его по волосам и притворялась, что это – достаточно. Что он всё ещё здесь. Что он ещё не совсем потерян. А утром всё начиналось сначала. Долина не умерла в один день. Она угасала медленно, тихо, как человек, который перестаёт бороться. И самое страшное было то, что Находкинс — тот, кто когда-то восхищался её красотой — даже не заметил, когда перестал смотреть ей в лицо. Несмотря на то, что уже был конец марта, небо было затянуто тёмными тучами. Когда-то золотистые рассветы теперь пробивались сквозь пепельную дымку, окрашивая небо в грязно-розовые тона. Воздух, прежде наполненный ароматом молока бабочек, стал тяжелым — сладковато-гнилостным, с металлическим привкусом на языке. Реки, некогда прозрачные, теперь несли в своих водах маслянистые разводы. Рыбки, когда-то оглашавшие вечера своим хором, исчезли. Лишь изредка в камышах слышалось хриплое покашливание — одинокое, словно последний крик.

***

Когда Нексик увидела, насколько Находкинс устал, ей стало не по себе. Его глаза были потухшими, а плечи непривычно тяжелыми. Она знала, что ему нужно расслабиться, и решила, что вечер в ванной — это то, что поможет ему снять напряжение. Все равно скоро нужно было идти спать, а сегодня ночью он решил ночевать дома. Как только они оказались в ванной, вода наполнилась ароматом лаванды, а мягкое освещение создало уютную атмосферу. Нексик аккуратно усадила Находкинса в теплую воду, а сама села рядом. Он сидел с опущенной головой, едва отвечая на ее вопросы, и она понимала, что сейчас ему не хочется разговаривать — он просто нуждается в заботе. — Расслабься... — её голос прозвучал так тихо, что слился с шелестом воды. Пальцы Нексик, скользкие от ароматного масла, коснулись его спины — сначала едва-едва, как первые капли дождя по нагретой коже. Парень вздрогнул. Её руки замедлились, давая ему привыкнуть — к теплу, к прикосновениям, к тому, что кто-то осмеливается касаться его без расчета, без выгоды. Потом ладони поплыли вниз вдоль позвоночника, разминая узлы зажатых мышц, будто распутывая годы напряжения, узел за узлом. — Я позабочусь о тебе. Уанслер закрыл глаза. Горячая вода обнимала тело, пар оседал на ресницах. Он чувствовал, как под её пальцами его плечи — всегда напряженные, будто готовые к удару — потеплели, стали тяжелыми, почти чужими. — Ты много работаешь. Её большие пальцы утопали в мышцах у основания шеи, где гнездилась вечная усталость. Круговые движения — медленные, гипнотические. Он застонал — нечаянно, стыдливо, и тут же закусил губу. Нексик не прокомментировала. Просто наклонилась ближе, и её дыхание коснулось его мокрой кожи. — Дыши. Её ладони скользнули к лопаткам, разглаживая невидимые морщины стресса. — Тут... — её ногти легко провели по коже у основания черепа, и по спине пробежали мурашки, — ...ты забываешь, что у тебя есть тело, а не только мозг и амбиции, Находкинс. — Тебе нужно больше отдыхать. Её руки опустились на поясницу — место, которое всегда ноет у тех, кто слишком долго носит маску силы. Пальцы впились в мышцы, и он аж подпрыгнул в воде, но она не отпустила — держала, пока спазм не отпускал. Когда она завершала, её ладони просто легли ему на плечи — тяжелые, тёплые, как последние лучи солнца перед закатом. — Всё... — выдохнула она. Но он не хотел, чтобы это заканчивалось. Находкинс лишь молчал. Внутри него боролись эмоции — он знал, что Нексик права, но с его амбициями и стремлением к успеху было трудно отпустить контроль. Тем не менее, он не мог отрицать, что ей удаётся помочь ему, и это заставляло его чувствовать себя в безопасности. Нексик остановилась, чтобы посмотреть на его лицо. Она могла видеть, как его брови слегка морщатся, когда он пытался скрыть свою усталость, и ей стало жаль его. Она продолжила мыть его, перемещая руки по его спине, а затем мягко прошлась по шее. — Я с тобой, — тихо сказала девушка, смотря ему прямо в глаза. — Я поддержу тебя, сколько бы времени ни потребовалось. Просто не забывай о себе и о том, что ты не один. Я постараюсь остаться с тобой в конце всего нашего жизненного пути. В этот момент Находкинс почувствовал, как волны тревоги начинают покидать его. Он позволил себе расслабиться под её заботливыми прикосновениями, и хотя слова Нексик были простыми, он почувствовал себя лучше. Возможно, он не знал, как справиться с давлением. Нексик, заметив, что он немного расслабился, продолжала их рутинные движения с любовью и спокойствием, пытаясь создать атмосферу, в которой юноша смог бы отпустить свои тревоги и хотя бы на мгновение почувствовать себя в покое.

***

Он направлялся в свой кабинет. Идя по коридору, парень любовался дорогим интерьером и прекрасными картинами. Находкинс замер перед массивным портретом в золоченой раме. Его собственное изображение смотрело на него с холодной надменностью – тщательно выписанные черты, идеально уложенные волосы, пронзительный взгляд, словно пронизывающий зрителя. Надпись золотыми буквами под портретом бросалась в глаза: «Слишком успешный для провала». Он провел пальцем по резной раме, ощущая подушечками пальцев мелкие неровности позолоты. Слоган его компании. Уголки губ непроизвольно дрогнули в самодовольной ухмылке. "Продано более одного миллиона Всемнужек по всему миру." – гласили цифры на счетчике над портретом. Более одного миллиона Всемнужек в мире... Это большой успех. Красные, как свежая краска, двери перед ним распахнулись с торжественным скрипом. Его братья – некогда слабоумные бездельники, а теперь лишь тени в черных костюмах, с бесстрастными лицами охранников – пропустили его внутрь. На дверях, отполированных до зеркального блеска, сверкала его фамилия. Буквы, выгравированные с претензией на вечность, будто говорили: "Здесь правит он". Кабинет был его храмом. Огромный, как тронный зал, с высокими потолками, украшенными длинными занавесками. Пол, устланный ковром с замысловатым узором, заглушал шаги, превращая каждый его вход в бесшумное шествие победителя. Он прошел к окну, распахнул тяжелые портьеры и вышел на балкон. Вид открывался… величественный и ужасающий. Его заводы – некогда скромные мастерские – теперь простирались до самого горизонта. Трубы, как черные пальцы мертвого великана, впивались в небо, изрыгая клубы дыма. Небо больше не было голубым. Оно было грязно-серым, с желтоватым оттенком, будто покрытое сигаретным налетом. Иногда, сквозь эту пелену, пробивался тусклый солнечный луч – бледный, как воспоминание о свете. Когда-то цветущая долина звучала. Жужжание рыбок, переливающееся, как струны арфы. Щебет ярко-желтых птичек, носившихся между деревьями. Глуповатый топот Барбалутов, танцующих под свою собственную, ни на что не похожую музыку. Теперь – абсолютная тишина. Только ветер, гуляющий между пней, выл, как осиротевший зверь. Воздух был густым, сладковато-горьким, с металлическим привкусом на языке. Дышать им было как глотать пепел. Внизу, у проходной завода, стояла женщина с ребенком – мальчик кашлял, прижимая кулачки ко рту. Находкинс отвернулся. Более одного миллиона Всемнужек. Он сжал перила балкона, ощущая холод металла под пальцами. — Слишком успешный для провала, – еще раз мысленно прочел он. Он прошел к столу и уселся в большом кресле. На его столе была точная копия Всемнужвилля. Магнат снял очки, небрежно кинув их на стол, и осмотрел макет города. — Ну и как жизнь? Черную дыру в душе заполнил? Или она у тебя бездонная? Капиталист медленно повернул голову, и его взгляд скользнул по перилам балкона, где, словно призрак из прошлого, восседал Лоракс. Хранитель леса сидел в неестественно неподвижной позе, его мохнатые брови сведены в одну сплошную линию негодования. В его глазах отражалась долина - некогда буйная, а теперь изувеченная, как тело после битвы. Он пересчитывал деревья взглядом, его пальцы судорожно сжимали перила, оставляя в древесине глубокие царапины. Его взгляд упал на Находкинса, и в этом взгляде не было уже ни гнева, ни осуждения - только бесконечная усталость. Защитник деревьев медленно покачал головой, и в этом движении было что-то окончательное, как последний удар топора. — Что тебе надо? — Ты и сам это знаешь. Уанслер закатил глаза и взял в руки гитару, которая лежала на крае его стола. Настроив струны, он начал наигрывать мелодию. — Сначала я не осознавал, что мне нужны были все эти вещи, у меня был маленький коттедж, и этого коттеджа было достаточно.—пропел Находкинс бархатистым, низким голосом, — Место, где я мог бы сидеть и вязать, место, где я мог бы продать свои Всемнужки, — протянул он. — Но сейчас у меня было немного времени переоценить мои потребности. — Он встал и зацепил струны тонкими длинными пальцами, издавая приятный звук музыки. — И мне нужен больший офис, мне нужен стул побольше... Чем больше стол, тем больше персонал, большую шляпу, чтобы её носить. Потому что я укрупняюсь, я рассчитываю на укрупнение. И укрупнение вызывает: больше укрупнения. Лоракс начал подступать к нему, его брови нахмурились. — Теперь послушай меня, тупица. — он обратился к Уанслеру. — Я собираюсь сказать это один раз, и я не собираюсь повторять это. Жадность... Это как маленький питомец, хорошо? И чем больше и больше ты его кормишь, чем голоднее он станет! Нексик предупреждала тебя об этом! Помнишь? Она волновалась за тебя. А ты... Но постой-ка... Нет, ты не можешь винить в этом лишь жадность. Нет, это глупо. Видишь ли, это должно быть слово внутри. Да, это так. Это тот, который всегда нужно кормить, что ты и так уже делаешь. Ты понимаешь? И чем больше ты пытаешься найти его, тем более он любит прятаться. Верно? Теперь послушай - это противно. И мне нравится называть это "гордостью". Вот почему ты больше! Послушай, идиот! Я устал от всего твоего укрупнения!Потому что все это укрупнение вызывает больше укрупнения! Понял? Прекрасно! Находкинс наигрывал мелодию на электрогитаре. Он был раздражен словами Лоракса и оскарблен. Хранитель леса так легко задел его гордость и парень совсем не пытался слушать его "пустую" болтовню. — Принцип природы, это знает большинство существ. Это называется выживанием сильнейших, да, и вот так. — он поправил шляпу. —Животное сильнейшее выживает, давно проверенный закон. И побеждает тот, кто пускает в ход зубы, когти или яд. А того, кто слишком нежен, неподвижен,безмятежен,того не спросив: "Как дела?". Съедят. Моя компания животное, она пытается выжить. Борьба и борьба, просто чтобы остаться в живых. И именно поэтому я выше всех! Я рассчитываю на укрупнение. И все это увеличение вызывает больше укрупнения. И я не остановлюсь. Буду укрупняться, я все больше и больше! И укрупнение вызовет больше укрупнения. И клиенты покупают и деньги умножаются, люди все врут, адвокаты отрицают. Кому какое дело, если несколько деревьев умирают? — протянул он громкии, низким голосом. — Я просто продолжу укрупняться! Довольно, Лоракс, хватит пустых разговоров. Я победил и моя компания растёт, просто смирись с этим! — Ну-ну, — Лоракс издал звук, похожий на треск ломающейся ветки. Его мохнатая грудь тяжело вздымалась, а крошечные зелёные глазки горели, как тлеющие угольки. — Сам же потом пожалеешь обо всем этом! — Пожалею? Ха! Не дождешься, усатый. — усмехнулся магнат. Потом он лишь резко фыркнул, будто отгоняя назойливую муху. Одним движением он схватил Лоракса за шиворот — мохнатая шкурка оказалась на удивление тонкой и теплой, почти живой под пальцами, и вышвырнул его на балкон. Дверь захлопнулась с глухим стуком, словно захоронив последний намек на совесть Уанслера. Лоракс на миг замер, его оранжевая фигурка вырисовывалась на фоне смрадного неба, будто последний осенний лист на голой ветке. Затем он растворился в клубах смога — не исчез, нет, а словно стал частью этого удушливого воздуха, еще одним призраком долины. Находкинс резко развернулся к столу. Его пальцы впились в гриф гитары. Струны заныли под его яростным прикосновением, как пленники в клетке. — Съедят... — он прошипел сквозь стиснутые зубы, и слюна брызнула на полированную столешницу. — Я — тот, кто ест! Гитара заскрипела в его руках. Лак треснул под бешеным нажимом пальцев. Одна струна лязгнула и порвалась, хлестнув его по запястью, оставив тонкую кровавую ниточку(на нём не было перчаток). Но боль лишь распалила его ярость. Где-то за окном завыл гудок фабрики — протяжный, похожий на стон. Но Находкинс уже не слышал ничего, кроме звона крови в ушах и шепота собственных мыслей. — Они все хотят, чтобы ты споткнулся. Чтобы упал. Чтобы оказался тем самым жалким Находиком, каким ты был когда-то. Но нет. Нет. Ты перерос их. Ты стал сильнее. Ты — победитель. Ты — Уанслер, основатель компании Всемнужка.инк. Он швырнул гитару в угол. Инструмент разлетелся с сухим треском, словно кости некогда живого существа. В дверь постучали. — Войдите, — Находкинс выпрямился, мгновенно сгладив гримасу ярости в холодную маску дельца. За спиной раздался тихий звук шагов, а потом кто-то осторожно поставил чашку чая на край стола. — Я не звал тебя, — бросил он, не оборачиваясь, пока наливал вино в свой бокал. Нексик не ответила. Она просто стояла, глядя на его сгорбленную спину, на белые костяшки пальцев, вцепившихся в бокал. — Ты слышал его, — наконец сказала она. — И что? — Он прав. Находкинс резко обернулся. Его голубые глаза, обычно такие яркие, теперь казались мутными, как небо над долиной. — Ты тоже против меня? — его голос дрогнул, но не от боли — от презрения. Нексик не отступала. — Я — за тебя. Я уже говорила, — её слова прозвучали тихо, но чётко. — Но ты больше не видишь, что происходит. Ты даже не слышишь, как кашляют дети у твоих фабрик. Ты не чувствуешь, как земля под тобой умирает. Он засмеялся — резко, грубо. — Ты слишком драматизируешь. Это просто бизнес. — Нет, — она сделала шаг вперёд. — Это безумие. И ты знаешь это. Её рука вдруг коснулась его щеки. Он замер. — Ты же не такой, — прошептала она. — Я помню… — Все, хватит с...- в стекло на балконе постучали. Уанслер раздраженно выдохнул и подошёл, распахнув двери. Его лицо исказилось в гримасе отвращения и раздражения, когда он увидел Лоракса. Опять. — Что тебе опять нужно?! Я же сказал, что не остановлюсь! Лоракс проигнорировал его слова. — Неужели ты до сих пор не заполнил свою черную дыру в душе? Или... У неё все таки нет дна? Магнат закатил глаза и нахмурился. — Всё! Хватит! Я сказал, чтобы ты ушёл вон! — Почему? Я тебя смущаю? Напоминаю о твоих обещаниях? О том, каким ты был? — Всё хватит, говорю же! Закрой свой пылесборник. Моя совесть чиста! Я нигде закон не нарушил. У меня есть права и я буду укрупняться все больше и больше! Буду рубить деревья и делать из них Всемнужки! — он сталкивал Лоракса по ступеням вниз, надеясь прогнать. — Находкинс, там... — Нексик попыталась предупредить его о неизбежном, но... — И никто не остановит меня! В этот момент долину пронзил громкий, отчётливый стук и звон топора. Звук падения и скрипа дерева. А потом тишина... Мертвая. Вот жалость! Потому что деревьев в лесу не осталось. Долина опустела окончательно. Вокруг были лишь пни. — Может хоть это остановит? — с надеждой спросил Лоракс. Находкинс взглянул на уезжающую машину от дерева,и в его голову вдруг ударило осознание произошедшего. Голубые глаза расширились от шока и сожаления, наполнились слезами от стыда за все содеянное. Он бросился вниз. Но какой был в этом смысл? Правильно, никакого. Юноша стоял и смотрел на пустыню, которую сам же и создал. Нексик тут же подбежала к нему, смотря за его лицом. Она не чувствовала грусти из-за долины. Но... Ему это было важно, ей было грустно за него. Находкинс посмотрел в сторону, где собрались животные. Он испуганно попятился назад. — Эй... Мне не нужны неприятности. — сказал он. Его голос подрагивал. — У тебя они точно будут. — предугадал бывший защитник деревьев. — Я отправляю их отсюда. Может быть они найдут местечко получше. — сказал он, смотря на зверей, уходящих в южную сторону. Находкинс вглядывался, видел знакомые мордочки зверят. Но... — Мелвин! Мелвин, ты куда? — он увидел своего мула. Того, с кем он начал этот путь. Но животное лишь молча склонило голову, даже не обернувшись на бывшего хозяина. Дальше он узнал среди медвежат Крохотулика. Быстро вытащив из кармана маршмеллоу, он протянул угощение вперед,на его лице была улыбка, с долей надежды. — Крохотулик! Возьми, пожалуйста... Зверек лишь оглянулся, опустил ушки при виде магната и пошел дальше с остальными. Он не мог в это поверить. Только недавно он играл с этими милыми зверьками в карты, пек им панкейки, а сейчас... Он разрушил их дом, забрал их еду и воду ради собственной выгоды. Один лишь человек смогший уничтожить целый мир. Улыбка мгновенно сползла с его лица. К ним подьехала машина. Фургон, в котором когда-то приехала семья Находкинса. Стекло опустилось и Изабелла повернула лицо к старшему сыну. — Сынок... Ну как же ты меня подвел! — сказала женщина, развернув голову в сторону. — Брет! Теперь ты мой любимый сын. — проговорила она, со сладенькой улыбочкой. — Так и знала, Находик, ты неудачник. Только и можешь, что позорить нашу фамилию. Нексик чувствовала, как её собственные руки сжимаются в кулаки, а ногти впиваются в кожу. Она ненавидела её всей душой, а видеть, как она осуждает Находкинса за то, в чем отчасти и сама была виновата — было последней каплей. — Замолчите. — её голос прозвучал громко. Изабелла медленно повернула голову в её сторону. Её глаза округлились. — Кто ты вообще такая, чтобы— — Я — та, кто видел, как вы его ломали! — Нексик шагнула вперёд, её кошачьи зрачки сузились в тонкие полоски. Вы годами внушали ему, что он ничего не стоит! Что любовь нужно заслужить! Что он должен быть "успешным", "сильным", "беспощадным" и "жестоким"! Женщина фыркнула. — Слабак всегда найдёт, кого обвинить. Я сделала его сильным. И тогда Нексик ударила её. Не пощёчину. Не толчок. Настоящий удар — от всей души, от всего скопившегося гнева, от боли, которую она видела в глазах Находкинса. Он пришёлся прямо в лицо женщины. Она швыркнула головой о стекло. Изабелла медленно провела пальцем по рассечённой губе, рассмотрела кровь, потом подняла на Нексик взгляд полный взаимного раздражения и ненависти. — Вот видишь, Находик? Ты даже за себя постоять не можешь. Твоя "подружка" это делает за тебя. После этого она быстро закрыла стекло (заметила, что Нексик снова смотрит на неё с желанием ударить) и надавив на газ со всей силы, умчалась прочь из долины вместе с остальными членами семьи. Лоракс стоял на низких каменных плитах, где угольком было начиркано странное слово: «Если только». Сначала это заметила только Звезда. Находкинс просто снял шляпу в уважительном тоне, наглядно показывая, что ему очень жаль. Но хранитель долины лишь покачал головой, приподнял себя за спинку и взмыл ввысь, исчезнув в облаках. Эту картину Уанслер навсегда запечатает в собственной памяти. Горе-бизнесмен подошёл к "могилке" и шепотом прочитал надпись, после чего повернулся к девушке. — Ты тоже уйдешь? Оставишь меня одного. Теперь твоё задание окончено. — прошептал он. — Нет. Нет, я не уйду. Я не могу тебя бросить... — Можешь. Я всего-навсего лишь неудачник, испортивший этот мир. — Ты не неудачник, Находкинс! Ты замечательный, самый прекрасный человек! У тебя есть недостатки. Это и делает тебя человеком. Нет идеальных людей, все по-своему эгоистичны и причиняют боль любимым. — сказала Звезда, подойдя ближе к нему. — Я ведь люблю тебя... Не думай о себе плохо, прошу. Находкинс замер, его голубые глаза расширились. Он сжал перчатками край своего зелёного пиджака, будто пытаясь ухватиться за что-то реальное в этом внезапном потоке слов. — Что... что для тебя вообще значит любовь? — выдохнул он, и голос его дрогнул, словно он боялся услышать ответ. — Ответь честно. Не пытайся быть человеком. Нексик взглянула на него. Её глаза скользнули к его лицу, а потом опустились вниз, когда она отступила назад. — Хорошо. Знаешь, что самое отвратительное в вашей любви? То, что она всегда липкая. Как перезрелый фрукт — сладкий до тошноты, и когда вы в неё вляпываетесь, то пачкаете всё вокруг. Вы трогаете друг друга мерзко — слишком много слюны, слишком много пота, слишком много этих... вздохов. Вы говорите «я люблю тебя», а затем душите это чувство в кулаке: если не задушите — оно сожрёт вас целиком. Вы корчите рожи, когда целуетесь, а потом плачете, когда вас бросают. Вы пишете письма кровью и стираете их на следующее утро. Вы смешные. Вы жалкие. Вы — как животные, которые не знают, что делать с собственным телом. Но вот что по-настоящему бесит... Я видела, как ты смотрел на эти деревья, когда рубил их. В твоих глазах не было жалости — но было что-то ещё. Что-то голодное. Как будто ты ненавидел их за то, что они тебе нужны. И я вдруг поняла: ты любишь их точно так же, как всё остальное. Грязно. Ненасытно. До полного уничтожения. Ты любишь так же, как целуешь — слишком сильно, оставляя синяки. Так же, как обнимаешь — ломая рёбра. Твоя любовь — это способ поедать мир, Находкинс. И самое ужасное? Я завидую этому. Потому что моя настоящая любовь... она тихая. Она не умеет кричать, как ваша. Не умеет хватать зубами и рвать. Она сидит где-то здесь — она прижимает руку к его груди, — и молчит, как преступник, который боится признаться даже самому себе. А ваша? Ваша любовь имеет запах. Слишком сладкий, но в то же время гнилой. Её можно учуять за версту. Она оставляет следы — синяки, царапины, вырванные волосы, сломанные судьбы. Она нестерильна. И, может, именно поэтому она настоящая? Когда ты срубил последнее дерево... я видела твоё лицо. Ты понял, что натворил. И знаешь, что было в твоих глазах? Страх и удивление. Как у ребенка. Это плохо. И это... это так омерзительно. Это неправильно. Это не должно быть частью любви. Но тогда почему я до сих пор здесь? Почему я смотрю на тебя и понимаю каждую твою гадость? Почему, когда ты уничтожаешь что-то красивое, мне хочется не остановить тебя — а смотреть, пока ты не закончишь? Потому что любовь — это не про доброту, да? Это про то, чтобы видеть всё. Даже самое гнилое. Даже самое порочное. И говорить: «Да. И это тоже ты». И я ненавижу это. Ненавижу, что теперь, когда ты теряешь всё... ты интереснее для меня, чем когда у тебя было целое состояние. Ненавижу, что даже сейчас...мне хочется потрогать твоё лицо и почувствовать, как оно дрожит. Вот что такое любовь, Находкинс. Это стыд. Это отвращение к самому себе. Это желание сбежать — и невозможность пошевелиться, потому что где-то внутри ты уже признал, что этот человек — твой. А я...я не хочу быть человеком. Я не могу быть как ты или другие люди. Но... Ты правда мне не безразличен. Я люблю тебя. Мне нравится вся твоя личность. Все, что ты можешь мне дать. Ты именно тот, кого я искала все это время. Мы словно созданы друг для друга. Это так... Странно. На самом деле я живу намного дольше, чем ты, но за два года ты стал для меня ближе, чем все другие существа, с которыми мне доводилось иметь дело. И я хочу оберегать тебя. Даже если ты не веришь в это. Находкинс замер. Воздух между ними внезапно стал густым, словно наполненным невидимыми осколками его поступков. Его пальцы разжали пиджак, и теперь руки беспомощно повисли в воздухе — эти же руки, что подписывали приказы о вырубке, что сжимали топорище, что отталкивали ее заботу. — Ты... презираешь меня, — выдохнул он, и это прозвучало не как вопрос, а как признание. Голос его треснул посередине. Нексик сделала шаг вперед. Ее тень накрыла его, как когда-то накрывала пиджаком по ночам. — Я люблю тебя, — сказала она, и в этих словах не было утешения. Это был приговор. — Люблю твои дрожащие руки. Твой смех, который стал реже солнечных дней в этой долине. Даже твою жадность — потому что она часть тебя. Она коснулась его щеки, и он невольно прижался к ее ладони, как пересохшая земля к первому дождю. — Я останусь. До конца. Но потом мне нужно будет уйти. — На... сколько? — он схватил ее запястье, и в этом движении было что-то от того мальчишки, что когда-то боялся остаться один в темноте. Нексик наклонилась, и ее губы едва коснулись его лба — точно так же, как все эти месяцы она делала, когда думала, что он спит. — До тех пор, пока ты не научишься любить себя без уничтожения всего вокруг. И когда она выпрямилась, по его лицу уже текли слезы — первые настоящие слезы за все это время. Не от злости, не от усталости. От понимания. — Тогда... возвращайся быстро, — прошептал он, и в этом глупом, детском "быстро" было больше надежды, чем во всех его миллионах. — Постараюсь. — тихо ответила она. Она взяла его за руку и они вместе пошли к их дому. Они шли домой через опустевшую долину, и Нексик украдкой наблюдала за его профилем. Как быстро он изменился... Когда-то его шаги были легкими, почти танцующими — он то и дело останавливался, чтобы потрогать цветок, посмеяться над жужжащей рыбкой, подобрать упавшее перо птицы. Теперь он шел тяжело, словно волоча за собой невидимые цепи. Его плечи, прежде такие расслабленные, теперь были напряжены, будто даже в покое готовились к удару. Раньше он смеялся. Настоящим смехом, заразительным, глупым — с морщинками у глаз. Теперь его улыбка стала оружием — холодной, отточенной ухмылкой, которую он надевал, как маску, перед переговорами. Его руки... Они были другими. Когда-то они дрожали от волнения, когда он впервые касался ее. Потом стали твердыми, уверенными, когда он играл на гитаре у костра. А теперь... Теперь они сжимались в кулаки при каждом неудобном слове. Чернильные пятна на пальцах, царапины от бумаги, жесткие мозоли от бесконечных рукопожатий с нужными людьми. Но все таки, хуже всего были его глаза. Когда-то в них горели звезды. Они были ярко-голубыми, живыми, такими глубокими, что в них можно было утонуть. Теперь... Теперь это были глаза чужака. Он даже пах по-другому. Раньше от него пахло едой, чем-то сладким и травой — простыми, чистыми вещами. Теперь его запах был резким — дорогие духи, металл денег, кислота стресса. И под всем этим — едва уловимый запах гари, будто что-то внутри него тлело уже давно. Она помнила, каким он был. Тем, кто краснел, когда она брала его за руку. Тем, кто радовался первому снегу, как ребенок. Тем, кто чуть ли не плакал, когда почти не ударил маленького Барбалута молотком. Куда он делся? Может, спрятался где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и жадности? Или умер — медленно, по кусочкам, с каждым срубленным деревом, с каждым предательством самого себя? Он вдруг остановился. — Что-то не так? — спросил парень, и в его голосе не было ничего от того мальчика. Нексик покачала головой. — Нет. Просто... вспомнила кое-что. Звезда не сказала, что вспомнила его. Настоящего... Того, кого, возможно, больше не существовало, но того, кого она не переставала искать. Они вошли в особняк, сразу стало понятно — что-то не так. Дверь скрипнула слишком громко, будто дом вздохнул пустотой. В прихожей не было массивного зеркала в позолоченной раме, которое всегда висело напротив входа. На его месте остался лишь бледный прямоугольник на стене — призрак былой роскоши. Находкинс замер на пороге, его пальцы непроизвольно сжались на ручке. — Что... Он не договорил, направился в гостиную. Где богатый ковер, подарок какого-то гостя? Где хрустальные вазы, которые Изабелла так любила выставлять напоказ? Украдено, нет. Забрано. Он бросился в кабинет — его шаги глухо отдавались в пустых коридорах. Ящик стола — взломан, сейф — открыт, документы — перерыты. Находкинс схватился за край стола, его дыхание стало частыми, поверхностными. — Крысы... — прошипел он. — Бегут с тонущего корабля. Нексик молча наблюдала. Она видела, как дрожит его рука, сжимая конторку. Видела, как искажается его лицо — сначала яростью, потом обидой, и наконец — чем-то похожим на стыд. Теперь он остался без тех, ради кого затеял всю эту гонку за богатством. Без тех, чьё одобрение так жаждал. Они забрали всё...