Суд

      Позже Жанна не раз прокляла эту идею, в недобрый час пришедшую в её оскорблённую голову. Виновато, разумеется, было горячее сердце, отравленное ядом первого предательства. Жанна была абсолютно одна в этом жестоком мире. Она почувствовала, что никто её не любит, никому она не нужна, даже если ей случится погибнуть, то ни одна живая душа не прольёт о ней слёзы. В той другой жизни у неё был Вадим и более разумные подруги, которые могли сдерживать порывы горячей юной души. Зачастую нужно обдумать все свои поступки, а не поддаваться первым порывам своих чувств. «А ведь у бедняжки Эсмеральды не было ни единой живой души, которой она могла довериться. Вероятно, поэтому она и грезила о прекрасном принце, который увезёт её из королевства воров, убийц и бродяг. Она не опустилась, не пошла по рукам, не стала воровкой. Она верила своему возлюбленному и ждала от него ответной любви. А потом она начала идеализировать Феба и уповать на него, просто потому, что все люди должны жить надеждой. Что плохого в том, что ты веришь людям?» — с запоздалым раскаянием думала Жанна. Но это будет много позже. Теперь же оскорблённая девушка досадовала на свою глупость и доверчивость, но ещё сильнее была жажда реванша и желание причинить боль Фебу, Флёр-де-Лис и Алоизе. Жанна не думала, что две последних были ни в чём не виноваты перед ней. Из-за сильной душевной боли она вообще не могла рассуждать. Она слушала вполуха рассказы Изабо о своей жизни и неловкие утешения Квазимодо, обещавщего сделать котлету из коварного обольстителя. Квазимодо решил, что если Эсмеральда подруга Изабо, то он должен вступиться за её честь. К тому же Квазимодо ненавидел красивых и стройных мужчин. Он слишком часто подвергался насмешкам из-за своего уродства, чтобы благодушно относиться к людям. До того, как восхитительная Изабо одарила его своей нежностью и любовью, он ненавидел всех людей, кроме своего приёмного отца. Теперь же он начал потихоньку оттаивать и понимать, что далеко не всё потеряно для него в этом мире. Но никто не меняется по мановению волшебной палочки, потому Квазимодо не утратил свою угрюмость, погружённость в себя и настороженность, только стал немного мягче и разговорчивее. Не менее опасливым оказался и лейтенант Маэ Феди. Когда-то он был весёлым человеком, любящим непристойные шутки, легкодоступных красавиц и вино, льющееся рекой. Те благословенные времена миновали, подобно Золотому веку из поэмы Гесиода. Теперь Маэ был нервным, издёрганным, вздрагивающим от любого шороха. Заслышав стук в дверь, напоминающий барабанную дробь, Маэ понадеялся, что этот шум померещился ему. Но стук повторился, он напоминал Маэ стук молота, вколачивающий гвозди в крышку гроба его хрупкого спокойствия. Сначала Маэ робко выглянул в окно. Он увидел двух девиц и звонаря Квазимодо. Сейчас бы Маэ отдал всё золото мира за то, чтобы стать таким же глухим, как воспитанник архидьякона. Очевидно, обманутые девицы призвали горбуна как последний довод. Ведь этот верзила запросто может выломать дверь, а заодно сломать шею самому Маэ. Поэтому остаётся надеяться на благоразумие обесчещенных девиц. Но едва Маэ отворил дверь, как его тревога испарилось, подобно лёгким облакам, напуганным сиянием яркого дневного светила. На пороге стояла лучезарно улыбающаяся прелестница Изабо, с которой Маэ в своё время провёл немало упоительных часов. Чтобы раз и навсегда покончить с недоразумениями, сияющая Изабо познакомила Маэ со своим женихом, оказавшимся тем самым звонарём, возбуждавшим всеобщую ненависть. Маэ понял, что больше ему не есть хлебов с этого пышного поля. Эта весть удивила, но не разозлила военного. В Париже полно красоток, щедро дарящих свою ласку молодым офицерам. Другое дело, что Маэ пребывал в состоянии постоянной депрессии и не хотел больше искать любовных приключений. Вот если бы Изабо сама предложила развеять его тоску, тогда Маэ с радостью бы откликнулся на сей чувственный призыв. Другая девица, с румяными, словно спелое яблочко щёчками и огромными выразительными чёрными глазами, осенёнными длинными и пушистыми ресницами, была смутно знакома Маэ. Он узнал танцовщицу, которую простой народ звал Смеральдой, а Феб де Шатопер клялся, что её христианское имя Агнеса, и что сия девица скоро пополнит список его побед. Сам Маэ заметил, что девушка скромна, застенчива, хотя иногда может поставить людей на место. Маэ предпочитал иметь дело с развесёлыми и доступными красавицами. Он был простым и прямолинейным воякой, не любившим флирт, обман и долгие ухаживания. Он никогда не клялся своим милашкам в любви, считая подобный обман несовместимым с честью дворянина. Маэ прямо говорил, что не собирается заводить серьёзных отношений и готов только к лёгким интрижкам. Так и его совесть была чиста, и любовницы не питали ложных надежд. В душе он осуждал Феба, который лебезил перед своей тёщей, притворялся влюблённым в невесту, но выпив с Маэ, называл их, а заодно подруг Флёр-де-Лис чёртовыми жеманницами. Не понимал Маэ и этих недалёких аристократок. Неужели, они не понимают, что военные и выпивают, и крепко выражаются, и волочатся за доступными женщинами? Нет, им подавай Тристана, Ланселота и короля Артура в одном флаконе. Хотя по словам Феба, они немногим отличаются от кумушек, обсуждающих своих соседей в базарный день. Разве что выражаются в более изящном ключе. Злословят, кокетничают, ведут пустые беседы. Одна смеётся по любому поводу, другая просто так вздыхает, невеста Феба хотя бы рукоделием занимается, значит, без дела не сидит. Маэ от такого общества сбежал бы через минуту. Да любая полковая шлюха в сто раз интереснее и умнее этих высокородных гусынь. Нет, Феба понять можно. Ему нужно приданое белокурой Флёр-де-Лис. Но его приятель никогда не умел жить по средствам. Так он промотает подчистую всё богатое приданое, а жену надо кормить, да ещё и детишки пойдут. Но Феб, как обычно, жил одним днём и не слушал робких доводов Маэ. Изабо попросила Маэ угостить их вином, из чего хозяин дома заключил, что разговор будет долгим. Дом достался Маэ в наследство от безвременно почившей сестры отца. Он был счастлив иметь своё жилье, а не мотаться по съёмным квартирам, как тот же Феб. Гостеприимный хозяин угостил гостей бургундским вином, сыром бри, яблоками, тыквой и сырным печеньем. В итоге Маэ оказался благодарен Изабо за её предложение. Такие разговоры лучше вести, когда есть напиток, успокаивающий нервы. Ивовая клетка для голубей и славок приказала долго жить. К счастью, птицы не пострадали. Маэ скорее отрубил бы себе руку, чем обидел бы своих пернатых подруг. Птицы возмущённо уселись на перекладину, выражая своё негодование громким щебетом. — Простите, мои друзья, — покаянно произнёс лейтенант, — Изабо, милашка, сходи на рынок за клеткой, — при этих словах он протянул ей крупную монету, — на сдачу купи две бутылки вина и какую-нибудь безделушку для себя и своей подруги. А то госпожа Амелия съест их. Госпожа Амелия оказалась пышной рыже-белой кошкой, плотоядно смотрящей на птиц, лишившихся своего ивового укрытия. Жанна сразу заплакала, вспомнив о Клоде. Не о том священнике, что ходил за ней по пятам и напоминал голодного кота, стерегущего жирную мышь, а о своём любимом пушистике, которого теперь холит, лелеет и гладит другая девушка. Чтобы развеяться, Жанна вызвалась пойти с Изабо на рынок. А Маэ повёл разговор с Квазимодо, сетуя на коварство задушевного друга. Квазимодо никогда не предавали друзья, по той простой причине, что он их не имел. Но он проникся бедой Маэ. Потом он рассказал, что частенько Жеан сваливал на него вину. Жеан залезет в сад к соседям, а укажет на Квазимодо. Яблоки ест Жеан, а выговор получает Квазимодо. Двое рыжих товарищей по несчастью, пострадавших от белокурых повес, довольно быстро нашли общий язык. Под конец вечера Маэ уже и не вспоминал, что Квазимодо собирается жениться на его бывшей любовнице, рассудив, что такой честный и понимающий друг на вес золота. Изабо, слегка поторговавшись, купила несколько клеток для птиц, а вот внимание Жанны привлекли две горожанки, стремящиеся узнать свою судьбу у некой Сибиллы, чьё имя ассоциировалось у Жанны с древнегреческой предсказательницей. А ведь Жанне нужно было позарез узнать свою судьбу. Она подняла свой взор к лазурным небесам и залюбовалась полётом жаворонка. Сейчас Жанна от всей души пожелала этой пичуге прожить беспечальную жизнь и никогда не оказаться в когтях ястреба, чью пищу составляли вот такие мелкие птички. Сама Жанна устала от этой жизни, она не хотела быть газелью, которую может со дня на день унести тигр, носящий маску благочестивого церковника или шакал, притворяющийся влюблённым. Очнувшись от безрадостных грёз, девица решительно вошла в шатёр гадалки. К её удивлению, Сибилла оказалась ещё не старой светловолой, синеглазой англичанкой, почти без акцента говорящей по-французски. Жанна протянула ей монету, которую предсказательница тут же попробовала на зуб и проворно спрятала в накрахмаленный передник. Тут же улыбка сошла с её лица. — Ты, девка, пришла не ради праздного любопытства. Ты оказалась в тяжелейшем положении. Есть в этом частица и твоей вины. Ведь даже в Евангелие есть такие словеса: «Не судите опрометчиво». Однако. Тут провидица запела. Её голос был не так красив и богат переливами, как у Эсмеральды, но в нём было что-то завораживающее и трогающее до слёз: — Если коты будут в брюхе крысином, Станет в Аррасе король властелином, Если безбурное море нежданно Будет заковано льдом в день Иванов, Люди узрят, как по гладкому льду, Бросив свой город, аррасцы пойдут. Жанна ощутила, что эта бессмыслица ей смутно знакома. — Что всё это значит? — Такие условия, девица, при которых ты вернёшься в родной край. В противном случае, — тут провидица прищёлкнула пальцами, как кастаньетами и снова запела. На этот раз Жанна сразу узнала, откуда эти слова и побледнела, как мраморная статуя. — Грев, лай, Грев, урчи! Прялка, пряди! Кудель, сучись! Ты, прялка, кудель для петли предназначь! Свистит в ожиданье верёвки палач. Грев, лай, Грев, урчи! Хороша верёвка из крепкой пеньки! Засевай не зерном — коноплёй, мужики, От Исси до Ванвра свои поля, Поделом чтобы вору мука была. Хороша верёвка из крепкой пеньки! Грев, лай, Грев, урчи! Чтобы видеть, как девка ногами сучит И как будет потом в петле оползать, Станут окна домов, как живые глаза. Грев, лай, Грев, урчи! Жанна машинально перекрестилась на православный манер, вызвав отвратительный хохот певицы. — А ес-сли м-меня в-вздерн-нут, — произнесла несчастная девушка, заикаясь и дрожа всем телом, то не появлюсь ли я снова в своём теле, окончив земные страдания здесь? В голосе Жанны звучала робкая надежда, но местная Кассандра неумолимо покачала головой. — Нет, тогда умрёшь и ты, и та, что пребывает в твоём теле. — Но… — Посмотри, если не веришь сама. Колдунья протянула Жанне медный поднос, начищенный до блеска, который несчастная девушка едва не выронила от неожиданности. Она увидела пушистика Клода, гордо возлежащего на новой бархатной подушке, как кот, принадлежащий принцу крови. Затем кот смешно встал на задние лапы и смешно проковылял по комнате, как будто пародируя походку Анастасии Степановны. Увидела Жанна и себя. Только наряжена она была в вызывающее кимоно, расшитое бисером. Эсмеральда в её теле, ничего не боясь, сыпала зерно, семечки и хлеб в новую кормушку для птиц средь бела дня. Анастасия Степановна что-то говорила, но Эсмеральда состроила ей гримаску. Очевидно, Эсмеральда нашла в её лице заменитель Фролло. Жанна не удивилась, если бы узнала, что Эсмеральда ходит во двор, как на работу. Если подумать, то она ничем не рисковала. Анастасия Степановна не напишет донос в инквизицию, не похитит, не казнит и не изнасилует её. А к крикам Эсмеральда уже привыкла. Напротив, юной стрекозе нравилось дразнить высокомерных людей. Под конец Жанна увидела Вадима, лицо, которого было непривычно усталым и печальным. «О мой бедный брат, — подумала Жанна, — ты ничем не заслужил общения с этой дурочкой. Пусть Эсмеральда добрая, несчастная и сострадательная, но её умственные способности оставляют желать лучшего». Жанна ещё долго хранила молчание. Вечером, когда хмельной Маэ разговорился, она поняла, что пришла пора действовать. Она позаимствовала у Изабо один из самых нескромных нарядов и пошла в кабак, завсегдатаем, коего был глупый и вероломный Феб. По дороге она прокручивала в своей голове хорошо знакомые куплеты. Второй, несомненно, пела Фалурдель, когда Клод смотрел на Жеана и Изабо. Эх, Жеан, не тебе теперь ласкать Изабо. Не для тебя эта красотка, так же как и Эсмеральда не для твоего старшего брата. Жанна, не долго раздумывая, плюхнулась на колени к Фебу. — Не ждал меня, мой Маэ. А вот она я. — Почему же. Ты лучшее, что мог ожидать бедный лейтенант. Тут Жанна сделала вид, как будто впервые обратила внимание на белоснежный шарф с вышитыми золотыми лилиями, который Феб привязывал к своему рукаву. До этого он говорил, что это подарок его покойной матушки. По словам Маэ, матушка Феба была жива и здорова, и ждала свадьбы сына, как второго пришествия Христа. Жанна самым нежным голосом попросила Феба подарить ей шарф, как доказательство любви. Феб отказывался, говоря, что дорожит памятью о матери. В действительности этот шарф вышила Флёр-де-Лис, чтобы намекнуть жениху о своей любви и преданности. Феб де Шатопер вслух восхитился подарком, но намёка не понял. Он был всё таким же сдержанным и почтительным, но не выказывал абсолютно никакой любви, страсти, восхищения и нежности. Но отдать подарок невесты уличной девке? Но Агнеса закусила удила. Она даже побила бравого капитана его же картой. Она разжала свои чудесные, словно выточенные из золота руки, надула губы, похожие на бутон шиповника, и холодно произнесла: — Теперь я вижу, сударь, что вы меня совсем не любите? — Я не люблю вас? Да полно тебе, Агнеса, какие обиды между старыми друзьями? Да я ради вас достану луну с неба и её звёздных подруг. Берите хоть тысячу шарфов, — произнёс капитан в порыве неслыханной щедрости. Обрадованная Жанна подарила своему шевалье несколько горячих поцелуев. Её пальцы запутались в паутине золотистых кудрей. Завтра вечером Феб назначил ей свидание, правда, не у Фалурдель, а в другом более респектабельном месте. Что годилось для бедной безвестной цыганки, не годилось для горожанки и сестры поэта. Радостная Жанна побежала домой, предвкушая завтрашний реванш. Она не обратила внимания на человека в чёрном плаще, сидящего за соседним столиком. Он со злостью сорвал белоснежные маргаритки, приколотые к шляпе, и прошептал с неизъяснимой мукой в голосе: — Видит Бог, что я не хотел этого. Но ты сама выбрала свою судьбу, Агнеса Гренгуар. Что же, для тебя всё в этой жизни кончено. И для меня тоже. Но, клянусь Фламелем, что твой совратитель умрёт вместе с тобой. Если я не пожалел тебя, которую люблю больше жизни, то остальные люди тоже станут добычей костлявой. С этими словами высокий человек наклонился и поднял маргаритку, которую тут же поднёс к своим пылающим губам. Он не имел право целовать Агнесу, но словно верный рыцарь, собирал цветы, которые красавица сделала своим символом. Раньше в его душе боролись долг и любовь. Теперь же он словно упивался своим моральным падением и злом, которое должен был довести до логического завершения. Да, он сейчас же пойдёт к Шармолю и даст ход своему доносу. За ночь он может передумать и найти множество оправданий женщине, которую, несмотря на только что увиденную сцену, боготворит. Ведь однажды так и случилось. Тогда он хотел украсть эту девчонку, но ему показалось, что она похожа на дерзкого котёнка, возражающего свирепому псу, на маргаритку, которая пробивает свой путь сквозь могильные плиты. Он неожиданно увидел не колдунью, а храброго и обиженного ребёнка. Именно в этот блаженный миг Клод коснулся её круглых плеч, обтянутых тканью, и защитил её от холода. Он бы и дальше не причинил ей вреда, но легкомысленная девчонка выбрала этого пустоголового офицера. Клод проклял Агнесу, её брата, не сумевшего уследить за сестрой, а главное — избалованного Жеана. Ведь он искал брата, чтобы наставить на путь истинный, по всем тавернам. Только нашёл совсем другое. Кдод не мог изгладить из своей памяти ужасной картины, как Агнеса ластилась и льнула к этому офицеру. Сама Жанна весёлая, как птичка и хмельная, быстро заснула. На утро её осенило, и она хлопнула себя по лбу. — Эти куплеты пел пьяный Жеан, когда Феб собирался на свидание. Я всегда считала речи Жеана бессмыслицей, потому не заостряла на них внимания. Коты в крысином брюхе. Хм. А что, если это символ солдат, разрушивших Крысиную нору. Или нет. Чёрные коты всегда были символом ведьм. А Эсмеральда, осуждённая за колдовство скрывается Гудулой в Крысиной норе, которую можно назвать брюхом крысиным. Или даже так, обитательница Крысиной норы выносила в своей утробе Эсмеральду, которую все считают колдуньей. Но что значит фраза про безбурное море, закованное льдом, в Иванов день? Может, это намёк на Клода, который именно в июле познал страшную печаль? Ведь лёд — это символ печали. А когда-то его душа не знала бурь. А аррасцы, покинувшие свой город — это ведь Квазимодо, покинувший собор, чтобы умереть рядом с Эсмеральдой. Тогда получается двоякое толкование. Возможно, что именно Квазимодо и был безбурным морем. Да, скорее это про него. Ведь Клод, он, словно шторм. А что касается фразы: «Станет в Аррасе король властелином», то Квазимодо получил титул Папы шутов. А идею праздника подал Жак Копеноль, фламандец и чулочник из Гента. Жанна была очень довольна, что смогла разгадать такой сложный ребус. Правда, она не была уверена в правильности толкования, но одно то, что движение в правильную сторону началось, окрыляло юную пчелу, готовящуюся вонзить своё жало в Феба и его благородную невесту. Маэ и Жанна пришли в дом семьи Гонделорье ближе к полудню. Алоиза Гонделорье щурила свои близорукие глаза и не могла поверить, что этот рыжий детина с такой плебейской наружностью и есть настоящий Маэ Феди. Ведь прекрасный Феб нередко рассказывал про своего друга, который обманывает честных людей и обольщает невинных девиц, а потом безжалостно бросает или передаёт их своим приятелям. Что и говорить, человек бесчувственный, бесчестный и безнравственный, но до чего интересно рассказывал о нём капитан Феб. У него даже блестели глаза, и строгая Алоиза подозревала, что её будущий зять восхищается своим приятелем. Разумеется, читать новеллы, фаблио и смотреть сценки бродячих актёров весьма занятно, но Боже упаси встретиться с такими людьми. И ведь Феб как-то познакомил их с Маэ Феди. Только он выглядел совсем иначе. Может, этот человек самозванец? Флёр-де-Лис оказалась гораздо умнее и проницательнее матери. Она оказалась далеко не той утончённой красавицей, какой её представляла Жанна. Это была миловидная, неглупая и довольно сдержанная девушка. Строго говоря, не только Эсмеральда, но и Изабо была намного красивее этой расфуфыренной особы. Сама же Жанна изрядно приоделась, готовясь предстать перед светлыми очами взыскательных аристократок. Белая рубаха, коричневый, плотно зашнурованный корсаж, синяя юбка, расшитая золотыми нитями, изображавшими всё те же маргаритки и виноградные стебли, узкие тёмно-синие башмачки. Роскошные волосы цвета воронова крыла Жанна спрятала под чепец, непривычный к такому изобилию. Зато окружающие могли любоваться её нежной точёной и грациозной шеей. В сравнении с Жанной, Флёр-де-Лис казалась шипящей гусыней рядом с восхитительным лебедем. Но сейчас Флёр-де-Лис меньше всего была настроена меряться красотой и прелестью. — Сегодня мой кузен должен будет прийти. Я спрошу его о шарфе. А ты не уходи. Может быть, пригодишься, — её отрывистая речь походила на гусиное шипение. Только мать, ослеплённая любовью, могла не заметить подобного. Алоиза внезапно разрыдалась, закрыв лицо руками. Её дочь подошла к матери. Тут же изумлённые визитёры узнали совсем другую Флёр-де-Лис. — Не переживайте, матушка. Ещё не хватало вам заболеть из-за таких пустяков. Я-то найду нового жениха, а вот без вас я пропаду. Мать только одна, я почти не помню родного отца, но если я лишусь вас, то умру от горя. — Пустяков, — шмыгнула носом Алоиза, — пусть я страдала от измен моего супруга, но чем заслужило моё дитя подобную участь. — Думаю, что Феб долго не будет страдать в одиночестве, — тихо сказала благородная девица, — все мои подруги будут соревноваться за право стать госпожой де Шатопер. Так им и надо, — с неожиданной злостью заключила Флёр-де-Лис. — Дьявол меня забери, — вот это женщина, — восхитился Маэ Феди. — Сударь, вы очень грубы, — слабо возразила Алоиза. — Пусть вы и грубы, но зато нелицемерны, — заметила Флёр-де-Лис, явно польщённая безыскусным комплиментом вояки. Через два часа в дом явился неверный жених, ещё не зная, какое счастье его ожидает. Жанна, находящаяся в соседней комнате, с трудом сдерживала смех, слушая очередную интерпретацию пьесы Шекспира «Отелло». Правда, Шекспир в те времена ещё не родился, в роли Отелло выступала хрупкая белокурая девушка, чья внешность больше напоминала нежную Дездемону, вместо платка был шарф, который Флёр-де-Лис во чтобы то ни стало захотела срочно увидеть. Её недалёкая матушка поддержала дочь. Феб исполнял роль Дездемоны, Маргариты Бургундской и Анны Австрийской. Он сказал, что потерял шарф и что любовь прежде всего — это доверие. И тут появились обвинители. Агнеса рассказала, что она и не думала любить Феба, а просто посмеялась над ним. В этот момент она услышала сдавленный крик и обернулась к двери. В сопровождении слуг мадам Алоизы там стояли Клод Фролло, Жак Шармолю и стража, у которых было предписание арестовать колдунью. Так Жанна поняла, что второй куплет грозит стать явью раньше, чем она ожидала. Она видела притворно-добродушную физиономию Жака Шармолю, искажённое мукой лицо Фролло, только что услышавшего, что Агнеса просто смеялась над этим офицером, тогда как он сдал её в руки своего ученика, вырвать, из которых её будет так же сложно, как отобрать кость у тигра. Но он сделает всё, чтобы искупить свою вину. К удивлению Алоизы, Феба тоже арестовали. При допросах выяснилось, что он подговорил безденежного актёра Мишеля Жиборна, игравшего роль Юпитера в мистерии Гренгуара, притвориться Маэ Феди. Безобидная шутка приняла страшный размах. Под пыткой Феб и Мишель признались в страшных преступлениях и были приговорены к эшафоту. Госпожа де Шатопер просила помилования для сына у короля, но добилась только того, что костёр заменили плахой, к огромному неудовольствию архидьякона Жозасского. Суд же над Жанной, как и следовало ожидать, превратился в полнейший трагифарс. К счастью, охранники не трогали Жанну, но девушка постоянно твердила про себя слова предсказания. Внезапно её осенило: — Первая песня похожа на предсказание ведьм Макбету. Но Макдуф победил Макбета. Надо только найти, кого скормить крысам. Почему-то сокамерницы восприняли эту фразу на свой счёт и стали держаться подальше от воодушевлённой Жанны, не знающей, насколько она в своих исканиях походит на Клода, ищущего философский камень. — Да, Шекспир, ключ ко всему. Квазимодо — Ромео. Колокола — Джульетта. Пакетта — Офелия. Ведь её земляки думали, что она утопилась. А по мнению того же Гюго, Офелия была беременна. «Прялка прядись» — это же фраза Офелии «Крутись, крутись, прялица, пока не развалится», Это вор-ключник, увезший хозяйскую дочь…». Бред Офелии так же, как и пьяные песни Жеана, содержат много смысла. Гюго считал Шекспира образцом для подражания. Когда Офелию хоронили, Гамлет прыгнул к ней в гроб, крича о своей любви. Но умирать он не собирался, так же, как и Фролло. А вот Ромео подобно Квазимодо, тихо умер со своей любимой. Перед этим он убил много народу. Именно Квазимодо обнимал тело своей возлюбленной, а не Клод, хотя он мог сделать это ещё когда считал Эсмеральду мёртвой. Но он только сказал: «она похолодела». Правильно, твою мать, — обозлилась Жанна. Он не обрадовался тому, что она жива. Потому что, несмотря на все речи, он не собирался идти за ней в Ад. Ну признавался он красиво в любви, что дальше. Он хотел идти за ней в Ад не больше, чем Гамлет быть похороненным с Офелией. А вот Ромео, пусть был ветреным, пусть любил Розалинду до Джульетты, но он не смог жить без неё. И ведь на столе Фролло был череп. Явный намёк на Гамлета. Как просто. И как сложно. А я… Какая же я дура… А ведь Фролло, увидев призрак Эсмеральды, что-то не побежал за ней в Ад, побоялся. Ну а Феб — это лейтенант Кассио. А Клод — это Макбет и Гамлет. Эсмеральда — Джульетта. Спустя месяц был суд. Жанна была бледна и безучастна. Её любовь к Фебу давно остыла. Она не принадлежала к тому же типажу, что Эсмеральда, Джульетта и Мария де Бревай. Жанна скорее была суперактивной служанкой, которая высказывает в лицо господам всё, что думает о них. Комедийный персонаж, попавший в трагедию. Но тут Жанна расслышала голос своего брата, друга, покровителя, Пьера Гренгуара. Её сердце радостно забилось. Ей хотелось броситься к нему, закричать: «Пьер, я здесь!». Но Жанна понимала, что тогда её свяжут, как беззащитную Джали, которая по глупости передразнила Шармолю. Поскольку Жанна всё ещё в глубине души была привязана к Клоду, то обвинила во всех своих бедах Шармолю. К тому же вид обоих говорил сам за себя. Один радовался, другой страдал. Как известно, русские женщины благоволят к страдальцам. Но тут Жанна вздрогнула от жестокой фразы Пьера, как от удара бича. — Мы сейчас увидим, как все эти судейские мантии будут пожирать человечье мясо. Что ж, это зрелище не хуже всякого другого! Тут Жанна крикнула со своего места: — Я очень жалею, Пьер Гренгуар, что не дала бродягам полакомиться твоим мясом. Зрелище было бы восхитительным, — тут девушка уронила голову на руки и разрыдалась. Только сейчас она поняла, насколько добрее, благороднее и выше была Эсмеральда всех этих людей. Пьера она в данную минуту ненавидела. Потом Шармолю развязал Джали, но умная коза не захотела выполнять свои трюки перед ним. Тогда один из судей задобрил козу зеленью и марципаном. Сытая Джали просто улеглась спать, не захотев предавать свою хозяйку. «О, Джали, — в восторге подумала Жанна. — Ты единственная не предала меня. Стоп. Я поняла момент в книге. Глупый и болтливый Гренгуар рассказал обо всём Клоду. И Клод рассказал обо всём Шармолю уже после того, как узнал, что Эсмеральда милая и добрая девушка, которая боится его и любит Феба. То есть, донос он писал не в состоянии аффекта, он всё заранее спланировал. И врал, как Троцкий. Он говорил Эсмеральде, что когда он донёс на неё, тогда пугал на улицах. Только когда он собрался её похитить, то он уже угрожал ей. А потом говорит, что, не зная, как поступить, составил донос. Путаетесь в показаниях, мэтр Клод. Кстати, он мог Феба ударить кинжалом ещё на улице, когда тот повернулся к нему спиной. То есть состояния аффекта не было в обоих случаях. И если бы Клод раскаивался, то пришёл бы к Эсмеральде сразу после пытки, а не стал бы ждать казни. Возможности у него были». Тут ввели свидетелей. Жилетта рассказала суду, как Эсмеральда вернула ей потерянного ребёнка. Она заклинала судий пощадить эту юную девушку. Дальше ввели затворницу Роландовой башни. К всеобщему удивлению, Гудула не проклинала, а благословляла цыганку, указавшую ей путь. Она рассказывала о жителях Реймса и о своей соседке, прекрасно знавшей о краже маленькой Агнесы, но не задержавшую двух цыганок, которые принесли ей в дом урода. Ведь если бы городские власти и соседи проявили бдительность, то жизнь Пакетты и её дочери повернулась бы по-другому. А эта цыганка оказалась человечнее многих христиан. — Это не относится к делу, — заметил Шармолю. — А что относится к делу? — задорно, как в былые времена спросила Пакетта. — То, что эта красотка не отдалась господину архидьякону, с которым вы вместе занимаетесь алхимией? В зале раздались бурные аплодисменты. Сама Жанна аплодировала смелой Пакетте. Вот уж в ком не было ни на грош лицемерия. Но она решила вступиться за неё. Жанна твёрдо решила, что если выживет, то откроет Пакетте свою тайну. Сейчас делать это было слишком жестоко. Шармолю, утративший свою обычную добродушность, метнул гневный взор на Пакетту. А Жанна спросила: — А кто теперь живёт в Крысиной норе? — Такая же женщина как и я, — охотно ответила бывшая блудница, — шлюха по имени Фалурдель. Жанна вспомнила, что Фалурдель была похожа на кошку. Теперь кошка засела в крысиной норе. «Так, уже первая строка прочитана. Осталось только, чтобы безбурное море покрылось льдом. Всего-навсего», — расхохоталась про себя Жанна Затем суд вызвал Флёр-де-Лис. Судя по сияющему виду девицы, Жанна предположила, что она будет её обвинять. Вышло же по-иному. Мадемуазель де Гонделорье сказала, что если сию девицу оправдают, то она готова пожертвовать огромную сумму на нужды церкви. Флёр-де-Лис поведала о том, что Агнеса раскрыла ей и её матери глаза на беспутного жениха. Внезапно из-под одного из капюшонов раздался голос, полный ненависти, отчаяния и сдерживаемой страсти: — Из-за вас и вашего жениха должны погибнуть другие люди. Неужели вы раньше не знали о сущности господина де Шатопера? Жанна возликовала, узнав этот голос, полный сдерживаемой муки. «Клод, милый Клод, значит, ты меня не забыл. Я верю, что ты спасёшь меня». Флёр-де-Лис со сдержанным достоинством ответила, что получила домашнее воспитание и образование, и не обязана разбираться в мужских страстях. Жанна с жалостью проводила взглядом удаляющуюся фигуру. В этой реальности Флёр-де-Лис оказалась неплохой женщиной, но скорее всего, она окрутила Маэ Феди. Практичная аристократка поняла простую истину, что не всё то золото, что блестит. А простодушный лейтенант сразу запал на белокурую красавицу, которая оказалась при ближайшем рассмотрении далеко не той жеманницей, о которой рассказывал Феб. Дальше Жак Шармолю обвинял Эсмеральду и Джали в колдовстве, тщательно рекомендуя девушке признаться, иначе… — Иначе, вы будете вынуждены с сокрушённым сердцем на пытку согласиться, — процитировала Жанна Алексея Константиновича Толстого. Эта фраза пришлась по душе Жаку Шармолю. — Лучше бы не сказал и Плавт. К стыду Жанны, её познания в античной литературе ограничивались Гомером, Овидием, Петронием, Теренцием, Лонгом, Апулеем, Платоном, Светонием, Софоклом и Еврипидом. Что и говорить, список солидный для девушки, только что закончившей школу, но как же она сожалела, что не может ответить месье Шармолю цитатой из его любимого Плавта. Жанна дала себе слово, что если выживет, то займётся Плавтом вплотную. — Так вы признаётесь в колдовстве и краже шарфа. — А можно только в колдовстве? — игриво спросила Жанна. — Думаю, что кража непринципиальна, — пошёл на небольшую уступку Шармолю.— Итак, вы сознаетесь, что являлись соучастницей в дьявольских трапезах, шабашах и колдовстве купно со злыми духами, уродами и вампирами? — Сознаюсь. Оглядитесь вокруг. Рядом с вами сидят моральные уроды, злые духи и один вампир, который не против присосаться к моей груди и грезит о моих голубых жилках. — Вы сознаетесь в том, что видели того овна, которого Вельзевул заставляет появиться среди облаков, дабы собрать шабаш, и видеть которого могут одни только ведьмы? — Сознаюсь. Кстати, а вы сами видели этого овна. Вы пытаете невинных людей, но сами занимаетесь колдовством. Вы не можете жить на жалование королевского прокурора, вот вам везде и мерещится золотой телец. Вы сами хуже Вельзевула. Желаю вам с Клодом удачи на шабаше. Зал взроптал, а потом разразился аплодисментами. Редко подсудимые держались так бесстрашно. Хотя нечего терять было всем. — Вы признаетесь, что поклонялись головам Бофомета, этим богомерзким идолам храмовников? Тут Жанна расхохоталась. — Да! О да! И сила Жака де Молэ со мной. Король Луи Одиннадцатый, прокурор Жак Шармолю, сластолюбец Клод. Пройдёт чуть больше года, как я призову вас на суд Божий. Я признала свою вину под угрозой пытки, но вы не избежите вечного пламени. Тут Жак Шармолю проклял своё великодушие, которое ему не позволило настоять на пытке. А теперь поздно. Эта дерзкая ведьма умудряется признаваться во всём, но так, что позорит не себя, а судей. Эх, если бы не наставник Клод, то эта дрянь давно бы была под ним. Шармолю любил пользоваться безропотными пленницами, а у этой были такие красивые глаза, но Жак понял, что эта девка кого угодно согнёт по своему усмотрению. После таких речей даже насиловать её не хочется. Но всё же холодок прошёл по морщинистой коже Жака Шармолю, когда эта ведьма упомянула о Божьем суде. В очередной раз Жак пожалел о своей зависимости от мэтра Клода. Эта девка заслуживает быть потехой стражников. Именно так поступал Жак с самыми строптивыми пленницами. А вот Клод иногда опаивал узников перед казнью сонным зельем, бывали и случаи, когда он устраивал побеги тем людям, кого считал невиновными. Этого Жак никак не мог понять. Ладно ещё, если бы Клод спал бы с теми пленницами. Но у гениев свои причуды. — Что постоянно общались с дьяволом, который под видом ручной козы привлечен ныне к делу? — Да. Но вы сами подумайте, что у каждого места есть свой гений и дух. У вашего друга есть чёрный кот, но вы на это не обращаете внимания. Если бы Джали была Дьяволом, то я продала бы ей душу хотя ради того, чтобы вы все умерли. Но она обычная коза. Вы все представьте на моём месте ваших жён, дочерей, племянниц. Я виновата только в том, что в меня влюбился один церковник. Толпа загудела. С каждым ответом подсудимая внушала всё больше участия. Жанна продолжала — Представьте, что ваших близких пытают. И вы поймёте меня Гудула произнесла: — Браво, бывшая цыганка, именно так я хотела поговорить с этими ханжами из Реймса. Эх, меня бы сегодняшнюю, да в тот день. Дальше Жанна безучастно слушала речь Шармолю, которую проснувшаяся Джали попыталась спародировать. Внезапно раздался голос: — Остановитесь! Она же сама себя губит! Жанна обратила к Пьеру большие чёрные глаза, в которых стояли непролитые слёзы. Но эти слёзы пролились, когда судьи сняли шапки, выражая своё согласие с приговором Шармолю. Жанна предпочла бы оглохнуть, ослепнуть, умереть от остановки сердца, только бы не видеть, как обнажается одна полулысая голова. Она могла миллион раз твердить себе о том, что Клод не любил Эсмеральду, а значит и её, Жанну, но как же больно получать этому подтверждение. Что ей Феб! Что ей вся Франция, когда тот, из-за которого она попала сюда, вместе со всеми решил, что она должна умереть. Голодные судьи роптали на длинную речь прокурора. Глупцы! Ведь гадкая строптивая девка отказалась от пытки. Жанна поняла, что наступил её звёздный час. — Я имею право на последнее слово? — кротко спросила она. — По-моему, вы с лихвой им воспользовались, — проворчал Шармолю, невольно залюбовавшись точёной шеей, которая скоро будет одета в пеньковое ожерелье. — Дорогие мои судьи, желаю вам приятного аппетита. Надеюсь, что ваш ужин будет вкусным. Вы поставили ваш голод важнее жизни юной девушки. Настанет час, когда вы умрёте от голода или вас казнят. Тогда вы вспомните меня. Пьер Гренгуар, я прощаю тебе то, что ты отрёкся от меня как твой небесный покровитель — от Иисуса Христа. Феб де Шатопер, я прощаю тебе твой обман, потому что я тебя никогда не любила. — Жанна набрала побольше воздуха в грудь, — она повернулась к залу, но обращалась к одному-единственному, к тому, которого любила, несмотря на все разочарования. Но теперь ей хотелось сделать побольнее, ужалить в ответ на свою боль. Она произнесла свою речь, в которой наряду с криком души соседствовали цитаты классиков. — Клод, ты хуже Иуды. Я верила в тебя, как в Бога, но теперь я понимаю, что ты ненамного лучше Феба. Я прощаю тебе всё зло, которое ты мне причинил. Я прощаю твой донос, несостоявшуюся пытку, мою загубленную жизнь. Я прощаю тебя, Клод, как жертва прощает палача, потому что ты был для меня только палачом. — Жанна посмотрела на Клода, он сидел невозмутимо, только плечи поникли и губы шептали молитвы. "Ладно, святоша", — подумала осуждённая. — Но, по крайней мере, я была счастлива. Ещё в Реймсе я стала любовницей виконта де Кормонтрейля. И я люблю его до сих пор. Пусть он стар, но я живу им. Жанна говорила и говорила, пока грубые руки не понесли её в подземелье, только тогда она разрыдалась.