Эпилог. Часть вторая. Франция

      Старуха Фалурдель недолго была затворницей Крысиной норы. Она была непривычна к лишениям, но твёрдо решила искупить грехи своей молодости. Её история была чем-то похожа на судьбу Пакетты Шантфлери. Только в роли обольстителя выступил сын судьи. Позже красота Фалурдель увяла, но женщина обладала практичностью и из блудницы переквалифицировалась в сводницы. Случай с её постоянным клиентом, Фебом де Шатопером, стал некоторым катализатором. Фалурдель представила, что этого красивого офицера могли арестовать у неё, а её саму избить до смерти. И Фалурдель умерла бы, подобно собаке без покаяния и прощения. Как-то она осмелилась робко спросить у архидьякона Жозасского: — Как вы полагаете, святой отец, есть ли у меня шанс попасть на Небеса? — Шанс есть у всех, даже у того человека, который был моим братом. Что касается вас, то не буду обнадёживать заблудшую душу. Сводники и предатели обречены на страшные муки после смерти. Не так страшно быть блудницей, как наживаться на чужой слабости и пользоваться людским горем. Самое страшное — предавать тех, кто верит тебе. Фалурдель горестно вздохнула. Что поделать, она совершила много грехов, но не была счастлива в этой жизни. Пакетта с юности привыкла к лишениям, побоям и унижениям. А вот Фалурдель жестоко терзалась от холода и голода, но старалась смириться со своей новой участью. Два года спустя она покинула эту юдоль страданий и испытаний. Весь Париж гудел, как растревоженный улей, когда место Фалурдель заняла Клэр де Шатопер. Мало кто помнил обезглавленного офицера, но тот факт, что дворянка, обладающая безупречной репутацией согласилась похоронить себя заживо, ещё долго давал пищу пересудам, сплетням и толкам. Решение безутешной матери имело самое простое объяснение. Когда-то затворница Роландовой башни направила волну народного гнева против мерзкой язычницы. Но благородный сын Клэр, Феб де Шатопер, спас нечестивицу себе на погибель. Теперь мадам де Шатопер подхватила знамя ненависти, брошенное Гудулой. Мать Феба считала, что её сын пал жертвой клеветы, злобы и предательства. Она жила одной злобой, ненавистью и мечтала о мести. Как-то Флёр-де-Лис вместе со своей маленькой дочерью проходила мимо Роландовой башни. Робкая аристократка вздрогнула, услышав слова, исполненные неподдельной ненависти: — Радуешься жизни, милая племянница? Вспомни моего сына, чьей невестой ты была и подло предала, спутавшись с его другом. Будь проклята ты и плод твоего предательства. Флёр-де-Лис, позабыв о сдержанности, быстро побежала, не отвечая на расспросы испуганной дочери. Прибежав домой, она молила Бога не наказывать ребёнка за грехи матери. Позже верная Изабо развеяла её опасения. — Эта женщина явно ненормальная. Вот приёмный отец моего супруга не обращает внимания на её хулу, и она перестала его задевать. Что взять с вредной бабы? — Эта вредная женщина когда-то была моей любимой тётушкой, — с грустью отозвалась Флёр-де-Лис, — она хвалила мои золотые волосы, сравнивала меня с ангелом на витраже и предрекала нам с Фебом семейное счастье. Кто бы мог подумать, что жизнь повернётся так несправедливо… — Так радоваться надо, что не заполучили такую сварливицу в свекрови. Да и на мужа вашего грех жаловаться. — Это верно, но как можно пожелать дурного моей Марии. Более прекрасного ребёнка не рождалось на свет. Нет, всё же при короле Людовике затворницы вели себя скромнее. Изабо спрятала улыбку. Флёр-де-Лис всего тридцать лет, но до чего она подходит на покойную госпожу Алоизу. После смерти матери Флёр-де-Лис долгое время была безутешна, но любовь верного Маэ вернула её к жизни. Сама Изабо не обращала внимания на злобные шепотки, сплетни и перешёптывания за её спиной. Она стала законной супругой звонаря, которого многие считали внебрачным сыном архидьякона. Изабо родила своему мужу двух крепких рыжеволосых сыновей. К счастью, мальчики, за исключением рыжей шевелюры, уродились похожими на мать. Приёмный дедушка заботился о них как о родных внуках. Хотя, с другой стороны, после предательства брата Клоду было некого любить. Изабо не понимала той тоски, которой время от времени предавался её названный свёкор. Клод окончательно забросил занятия алхимией и навёл в своей келье идеальный порядок, убив всех пауков. После того, как Клод запер своего доброго друга Шармолю в камере, где хозяйничали голодные крысы, он твёрдо решил начать новую жизнь. Теперь, когда у него не будет такого высокого покровителя, не будет и соблазна вернуться к своим опытам. Клод безотчётно понимал, что, убивая Шармолю, он мстит за Агнессу, за других узниц и за того наивного юношу, чью душу и жизнь надломило участие в таких процессах. Он так до конца не смог принять всех изуверских методов инквизиции. Там, в подземелье, перед тем, как потерять сознание, Кдод ощутил на своих губах пламя поцелуя Агнессы, а её слова ещё долго звучали в его голове: «Таким людям нельзя становиться церковниками и инквизиторами. В тебе было слишком много доброты и в то же время земных страстей. Ты должен был стать учёным, но не священником». Клод не плакал, очнувшись в одиночестве. Он был абсолютно бесстрастным и на следующий день, когда слышал крики о пощаде Жака и хруст костей. «Это, наверное, крысы лакомятся моим бывшим учеником», — подумал бестрепетный Клод. В его памяти всплыла фраза Агнесы: «Инквизиторы не любят, когда их лекарство применяют по отношению к ним». Клод прощался со своей старой жизнью и сжигал всё мосты. После он представил себе то счастье, которое мог обрести, странствуя по свету с Агнессой и прокусил сжатый кулак до крови. Участие Квазимодо стало той соломинкой, преломившей хребет верблюду. Клод захлёбывался в рыданиях как ребёнок. Последний раз он так плакал в раннем детстве, когда понял, что является обузой для родителей и его никто не любит. Но Клод был тихим и скромным ребёнком, и не высказал вслух своё разочарование. Напротив, мальчик решил добиться того, чтобы родители им гордились. Он с трудом сходился с людьми, не умел интриговать и подлизываться к сильным мира сего. И вот теперь священник слышал, как Квазимодо шептал топорные слова утешения, которые мог выдумать только столь неповоротливый ум. Самое странное, что он приютил этого ребёнка ради Жеана. И где теперь вероломный Жеан? — Будь ты проклят, Жеан, — с неожиданной ненавистью воскликнул Клод, — я любил тебя, я выкормил тебя, я боготворил тебя. А чем ты мне отплатил? Ты отобрал у меня ту, которую…— дальнейшая речь прервалась всхлипываниями. Было что-то страшное в том, что сильный и властный мужчина рыдал, как дитя, потерявшее мать. Позже Клод ничем не напоминал мужчину, оплакивающего потерянную любовь. Он сухо поблагодарил Квазимодо и добавил, что отныне не считает Жеана родным братом. Сердобольный Квазимодо не счёл нужным передавать сию фразу Жеану. Позже Фролло сказал, что ценит такт своего приёмного сына, но не видит ничего плохого в браке Квазимодо и Изабо. Окрылённый Квазимодо рассыпался в благодарностях и искренне не понимал Агнессу, променявшую его господина на ненадёжного Жеана. Флёр-де-Лис сделала Изабо своей наперсницей и почти подругой. Аристократка и бывшая проститутка на удивление хорошо поладили. Маэ Феди взял фамилию жены, не особо огорчаясь по этому поводу. Они с Квазимодо стали лучшими друзьями и не могли нарадоваться на приятельские отношения своих жён. — Вот редко такое бывает. Люди обычно строят подлости, завидуют опять же, — бесхитростно делился Маэ, — всё же моя жена умница, что порвала со своими бывшими подругами. Они напоминали стаю сорок. А вот её крестница, Беранжера, которая приходит к нам, вполне милая девочка. Хоть бы из неё не получилось жеманницы. Она очень любит животных и мечтает выступать с дрессированными овцами. — Это зря, — заметил Квазимодо, — ничего хорошего из этого не выйдет. — Да кто бы ей позволил! Мы подарили ей двух котят, которых родила ваша кошка. Теперь она временно забыла об овечках. Матье впоследствии стал школяром и вполне прилежно учился. У Жилетты не хватило бы связей и сбережений, чтобы нормально выучить сына, но архидьякон Жозасский принял участие в способном мальчике. У Матье хватало ума, чтобы не упоминать о весёлом брате покровителя, который оказался вором. Судя по всему, от такого беспутного школяра отрёкся даже родной брат. Матье решил, что не упустит свой шанс и будет примерным учеником. В жизни школяра было много соблазнов, но Матье держался, вызывая презрение товарищей и похвалу наставников. Настоящим другом для Матье стала шустрая крестница Флёр-де-Лис, Беранжера де Шаншеврие. Девочка умудрялась прикидываться святой невинностью и обманывать самых строгих бонн. Пока её воспитательница спала в саду под абрикосовым деревом, ловкая девочка убегала к своему другу, взобравшись на ворота по виноградной лозе. Матье показывал ей фокусы со своими овечками, и девочка твёрдо решила стать уличной артисткой. Когда Беранжере исполнилось пятнадцать лет, её сосватали за дальнего родственника. Тогда девочка шокировала всех, сбежав с недоучившимся школяром Матье, получив благословение его матери. Отец отрёкся от дочери и вычеркнул её имя из завещания. Клод Фролло никак не выказал своего огорчения по поводу бегства смышлёного и старательного Матье, к которому уже успел привязаться. Архидьякон только заметил, что современная молодёжь не занимается наукой, не признаёт никаких авторитетов и постоянно стремится убежать из отчего дома. Три года спустя Квазимодо встретил своего старого знакомца Робена Пуспена. На место былому жестокому школяру пришёл преждевременно постаревший воин. Теперь Робену было стыдно вспоминать былые безжалостные проделки. — Здравствуй, Квазимодо. Я здорово виноват перед тобой, — медленно произнёс Робен. По словам покойного Жеана, этот нетопырь имел талант читать по губам. Квазимодо махнул мощной рукой, поросшей рыжей щетиной. Тогда Робен перешёл к основной цели своего путешествия. — А твой господин жив? — Да, — ответил Квазимодо, — он не пользуется тем же влиянием, что раньше, но он жив и здоров. — Это прекрасно! — с воодушевлением воскликнул Робен Пуспен. — А ведь какой скандал был, когда архидьякон отказался принять принцессу. Потом эта принцесса стала регентшей при своём брате. Но к счастью, некоторые власть имущие незлопамятные. Хотя, что принцессе до какого-то попа? — пробормотал Робен и уже медленнее и отчётливее произнёс: — Вот что, Квазимодо, я хочу видеть твоего господина. Скажи, что его брат погиб в Италии. Жеан воевал под знаменем Карла Восьмого в его итальянском походе. Флоренция и Рим сдались практически без боя. А потом мы пошли на Неаполь. И вот в феврале мой лучший друг был убит, штурмуя неаполитанскую крепость. Даже перед смертью Жеан пел: «Принарядился, похорошел Прекрасный город Камбре. Его догола Марафен раздел…» Квазимодо не мог поверить, что развесёлого остроумца Жеана больше нет на этом свете. Как грустно… Как страшно… Как странно… Квазимодо представил себя на месте неаполитанцев, в чью страну совершили вторжение чужестранцы. Сам бы Квазимодо до последнего вздоха сражался за своего господина, за Изабо, за своих сыновей, Мартина и Клода. И он убил бы любого, кто посягнул на его родных людей. Клод был бесстрастным, как мраморная статуя, слушая известие о гибели Жеана. Лишь его худые пальцы слегка подрагивали. В его угольно-чёрных глазах не было слёз, лишь плескалась полузабытая боль, которую он уже выплакал. — Она сама выбрала свою судьбу. Он тоже предпочёл совершить самую низкую кражу, самое страшное преступление. Я даже мёртвому не прощу такое. А что эта женщина, его жена? — спросил Клод, скрывая смятение. — Агнесса Фролло умерла несколько лет назад, ещё до итальянского похода нашего великого короля. — Умерла? — недоуменно переспросил Клод. — Но такого не может быть. Я бы почувствовал это. Вот так просто увяла самая чудесная маргаритка. Робен пожал плечами. Он слышал о причудах бывшего алхимика. Теперь он выращивает цветы, причём отдаёт заметное предпочтение простым маргариткам и ирисам, которые считаются символом печали. В следующее же мгновение Клод вышвырнул визитёра за дверь. Перед его внутренним взором одна безжалостная картина сменяла другую. Весёлая, гармоничная, окрылённая Агнесса пляшет перед собором. Вот цыганка поёт песню и Клод надевает на её округлые плечи свой плащ, наслаждаясь вполне целомудренным прикосновением к её телу. Вот она говорит, что любит его как родного отца. Но вдруг Клод вспомнил, что она называла его своей первой любовью. Возможно, Агнесса любила его также сильно, как он её, но не захотела разрушать его налаженную жизнь, поэтому сбежала с его братом. Ведь она говорила, что его плащ ей дороже, чем золото этого совратителя, которого он разрубил на части топором. Внезапно прекрасная память Клода услужливо воспроизвела слова Агнессы на суде: «Я верила в тебя, как в Бога». И теперь этие алые губы, что целовали его с такой тоской и страстью стали добычей могильных червей. Это нежное тело, которое он мечтал осыпать ласками и поцелуями, теперь истлело в могиле. Никогда больше не откроются чудесные чёрные глаза. Даже змеи, крысы и тараканы имеют право на жизнь. Клод ощутил, что без Агнессы свет померк. Он решил отправиться в Пуатье только для того, чтобы посадить маргаритки, ирисы, розы и лилии на могиле безвременно почившей. Как же он понимал сейчас безутешных поэтов былых веков. Агнесса значила для него больше, чем Беатриче для Данте, чем Лаура для Петрарки. Он выкопал самые лучшие цветы и пересадил их в горшок. Путь прошёл в полном молчании. Наконец Клод спросил Робена, едва сдерживая рыдания: — Отчего умерла моя невестка? — У неё оказались весьма слабые лёгкие. Агнесса постоянно кашляла, ну а потом Жеан ведь никогда не был ангелом. У неё стало болеть и сердце. И вот однажды она упала и задохнулась. Клод был из тех людей, которые не обращают внимания на окружающий пейзаж. Он и на цветы не обращал внимания до того времени, как потерял всё. Теперь же он обратил внимание на маленькую коленопреклонённую фигурку на могиле Агнесы. — Это их младшая дочь, — будто нехотя пояснил Робен. — А где старшие дети? — спросил Клод. — На Небесах, — ответил Робен, —все они умерли в младенчестве, а вот Маргарита выжила. Ей уже восемь лет. Она потеряла мать в пять лет, но до сих пор чтит её память. Робен не ожидал дальнейшего развития событий. Девочка подошла к угрюмому незнакомцу и протянула ему букет из незабудок, цикория и лютиков. В ответ Клод пожал хрупкую детскую ручку и посадил на могиле Агнессы розы, лилии и маргаритки. Позднее Робен объяснил своей маленькой подопечной, что за ней приехал родной дядя. — Ты что мелешь? — возмутился Клод. — Вы не хотите взять меня к себе? — решила не по годам сообразительная девочка. — А ты бы согласилась пойти со мной? — О да! Куда угодно! Я чувствую, что мы поладим! Робен усмехнулся в свою отросшую бороду. Теперь он может с лёгким сердцем присвоить себе трактир погибшего Жеана. Клод уезжал из Аквитании с лёгким сердцем. Теперь он знал, что судьба снова подарила ему смысл жизни. Как причудливо переплетены завитки рока. Некогда он спас Квазимодо ради любви к маленькому Жеану. Позже Жеан, ради которого он пожертвовал всем, отобрал у него любимую женщину. И вот теперь его брат и женщина, которую он любил, оставили ему этого белокурого и темноглазого ангела. Дочь Эсмеральды добровольно последовала за ним. Теперь Клод знал, что подобно Иову, выдержал страшное испытание. Изумруд обратился в жемчужину, а маргаритка обрела своего садовника. На радостях Клод бросил крупную монету нищему, который узнал его. — Вы знаете этого человека? — подала голос Маргарита. — Да, это, Пьер Гренгуар, мой бывший ученик. — Бедняга, — грустно протянула девочка. — Нет. Он сам выбрал свою судьбу. А я ещё поборюсь с нашей судьбой. — Я тебе помогу, дядя Клод. Когда дядя и племянница прибыли в Париж, то они уже стали лучшими друзьями и держались за руки. Они знали, что впереди их ждёт битва с судьбой, но никто не будет омрачать своё счастье мыслями о грядущем злосчастии.