Часть 16

Насух задернул поплотнее шторы, улыбнулся, глядя, как Айше развязывает ленту, которой подвязала свои длинные волосы, и как мягкие темные локоны рассыпаются по ее плечам. Она встряхнула головой, откидывая таким образом непослушные пряди за спину, и, поймав в зеркале взгляд Насуха, повернулась к нему: — Ты чего? — спросила она. Он подошел к ней, заключил в объятия и, зарывшись лицом в эти шелковистые, пахнущие полевыми цветами волосы, прошептал: — Люблю тебя! Айше рассмеялась в ответ, обняла его за шею, прижалась губами к его губам и выдохнула: — Как и я! Насух почувствовал, что уже не в силах сдерживаться: он провел ладонями по ее спине, расстегнул пуговицы на платье, мгновенно почувствовав, как пальцы коснулись гладкой, теплой кожи. Айше еще крепче стиснула свои объятия, погладила его по волосам, чуть привстав на цыпочки, после чего отстранилась и принялась расстегивать его рубашку. Новенький и идеально отглаженный пиджак Насух сам уже нетерпеливо стянул с плеч и швырнул прямо на пол… Он просто поверить не мог своему счастью: пока имам совершал над ними обряд никяха, он время от времени поглядывал на Айше, и она украдкой бросала на него полные обожания взгляды и улыбалась. После того, как обряд был завершен, имам поздравил их и ушел, Юсуф с Месутом также обменялись рукопожатиями, пожелали им с Айше всего наилучшего и отправились по своим делам. Насух повернулся к Айше и взял ее за руку. Она тем временем сняла с головы платок, встряхнула красиво уложенными локонами и улыбнулась ему. — Теперь, — проговорил Насух, не отрывая взгляда от ее самого милого и такого дорогого лица, — перед лицом Всевышнего ты — моя жена, Айше, и мы с тобой навеки принадлежим друг другу. А совсем скоро мы станем супругами так, как это и полагается по закону, и тогда уже никто не посмеет нам и слова худого сказать! У нас будет самая настоящая свадьба: много гостей, шумный праздник, и я подарю тебе самые красивые золотые украшения! А пока… вот — он достал из кармана загодя приготовленный подарок: изящную золотую цепочку, и надел ее на шею Айше, — это для тебя! — Спасибо! — тихо проговорила она. — Знаешь, я сама сошью себе фату, — прибавила Айше, — она будет… белая-белая и очень красивая! А свадьба… мне ведь важны не гости, не украшения… Лишь бы только ты был рядом! — Так и будет, милая моя! — он обнял ее за плечи, и они отправились к своему любимому ручью. Погуляв немного, Насух повел Айше в дом. Ему хотелось, чтобы они как можно дольше пробыли сегодня вдвоем. Правда, она засмущалась, сказав, что ей неловко в таком «огромном доме, тем более, когда кроме них двоих больше никого нет». Насух с радостью согласился отправиться на кухню, где их встретила тетушка Фатьма, которая, улыбнувшись, пригласила их отведать ее пахлавы, лучше которой, по мнению Насуха, во всем свете не отыщешь. — Правда, не знаю уж, Насух бей, — вздохнула она, разливая чай, — радоваться, нет ли… Все ж таки, стоит признаться, волнуюсь я за вас… Но в любом случае, — повернулась она к Айше, — желаю вам счастья. — Благодарю, тетушка Фатьма! — отозвалась Айше. — Я понимаю, о чем вы, но… Насух сжал ее руку, желая сказать, что он рядом и никому не даст ее в обиду. С другой стороны, ему сделалось немного не по себе от слов тетушки Фатьмы, поскольку она ясно дала понять: когда матери станет обо всем известно — не миновать скандала. Впрочем, если подумать, он и без того понимал, что так будет, а значит, остается смириться с неизбежным. А матери, так или иначе, придется принять правду, не захочет же она разрушить жизнь и счастье родного сына! После чая Насух показал Айше дом, они немного посидели с ней на террасе. Насух представил вдруг, как несколько лет спустя они точно так же будут стоять там рука об руку, а их дети будут играть во дворе. — Мы будем наблюдать за ними, слушать их смех… Ты только представь, Айше! Айше положила голову ему на плечо и вздохнула: — Да, ты прав, это было бы… замечательно! — Так и будет, родная, даже не сомневайся! Вскоре Айше засобиралась домой, сказав, что сестры остались одни, и у нее неспокойно на душе. Насух вызвался проводить ее, а когда они пришли в маленький домик Айше, она решительно заявила, что никуда его сегодня не отпустит. Насух с радостью согласился, тем более, что спешить ему и впрямь было некуда. Они поужинали все вместе: он, Айше, ее брат и младшие сестры. Насух рассказывал им истории из своего детства и того времени, когда учился в Стамбуле. Скажем, как однажды они с приятелями прогуляли лекции и пошли кататься на яхте. Один из его однокурсников попросил отца, и тот предоставил им свою яхту в полное распоряжение. Кенан, так звали однокурсника, заявил, что сам встанет у штурвала, и отпустил капитана, дескать, тот будет только мешаться. А в результате они чуть было не столкнулись с моторной лодкой. Сейчас, конечно, смешно уже все это вспоминать, но в тот момент Насуху сделалось очень страшно, особенно когда яхту мотало из стороны в сторону, словно щепку, а сестра Кенана, Халиме, принялась безостановочно рыдать, что из-за глупости братца они все сейчас потонут… — Да уж, не умеешь — не берись! — кивнул Месут, когда Насух закончил рассказ. — Я бы точно ни за что не села в эту лодку! — поежилась Ханифе. — А вы очень смелый, оказывается, Насух Ага! — Мне тоже хотелось бы увидеть Стамбул… Наверное, там красиво! — задумчиво произнесла вторая сестра Айше, Элиф, взглянув на него исподлобья. Кажется, она немного стеснялась его и никак не могла побороть этот свой страх… — Да ничего особенного, сестра, — небрежно махнул рукой Насух, — поверь, здесь у нас намного красивее! — Папа говорил, что место, где ты родился — твой дом и твоя судьба, — задумчиво проговорил Месут. — И ты навеки связан с ним своей кровью, — кивнула Айше. — Ваш отец, светлая ему память, — сказал Насух, — был совершенно прав. И он удивительно мудрый человек. — Папа был самым лучшим, правда, сестра? — подмигнул Айше Месут. — А я почти и не помню его… — вздохнула Ханифе, и Айше, грустно улыбнувшись, погладила ее по голове. — У тебя зато старший брат — лучший защитник! — подмигнул им Насух. Месут, услышав эти слова, быстро переглянулся с Айше, пряча при этом улыбку. Айше подняла на Насуха смеющиеся глаза и взяла его за руку. После чая девочки, у которых уже и без того слипались глаза, отправились к себе, а Месут, заявив, что еще немного почитает, налил себе еще чаю и достал книгу. Насух поднялся и засобирался домой, но Айше чуть покачала головой и повела его за собой: — Раз я теперь твоя нареченная жена пред лицом Всевышнего, — шепнула она ему на ухо, — то никуда тебя сегодня не отпущу! Пробудившись на рассвете, Насух повернулся на бок и, положив ладони под щеку, улыбнулся, глядя на спящую Айше. Когда он потянулся к ней и ласково поцеловал в щеку, она глубоко вздохнула и открыла глаза. — Доброе утро! — погладив ее по волосам, произнес Насух. — Доброе!.. — зевнула Айше. — О, Аллах, — тихо проговорила она, — пусть хотя бы на один день, но моя мечта сбылась! — Мечта? — не понял Насух. — Какая мечта? — Проснувшись утром, увидеть твое лицо! — улыбнулась Айше, после чего придвинулась ближе и обняла его за шею. — Айше, — не выдержав, Насух поцеловал ее в губы и покрепче прижал к себе, — что ты творишь, а? Ведь нам уже пора, наверное, вставать, а то твой брат и сестры проснутся скоро… — Но пока они еще спят! — обжег его ухо ее жаркий шепот. Пока Айше накрывала стол к завтраку, Насух сидел за столом и резал хлеб; ему захотелось хоть чем-нибудь помочь ей. Айше поставила на стол только что сваренные яйца и масло, улыбнувшись при этом: — Как говорится, чем богаты… — развела она руками. — Еще там немного фруктов осталось, — пробормотала она себе под нос. — Если это приготовлено твоими руками, моя Айше, — сказал он, — то большего и желать нельзя! — Ой, Насух, — рассмеялась она, — будто так велик труд яйца отварить… Я бы, конечно, лучше омлет приготовила, но пока мы с тобой… прохлаждались… Словом, времени уже не осталось! — А вот и свежее молоко! — возвестила Ханифе, войдя в кухню с кувшином, полным молока. — Тетушка Фатьма пожелала приятного аппетита! — она передала кувшин Айше и уселась за стол. — А там, между прочим, Юсуф пришел, говорит, ему нужны срочно вы, Насух Ага. — Где он? — нахмурился Насух. Он быстро поднялся из-за стола, и в этот самый момент вошел Месут в сопровождении Юсуфа. — Брат, ты здесь, хвала Аллаху! — приветливо кивнув Айше, спросил у него Юсуф. — Что случилось? — озабоченный и несколько растерянный вид Юсуфа явно не сулил ничего хорошего. Тем временем последний поманил Насуха пальцем, указав глазами на дверь, и тот поняв, что названый брат хочет сказать ему что-то наедине, приблизился к нему: — Что такое? — тихо проговорил он, покосившись на Месута, который, впрочем, не обратил на них никакого внимания. Он так же, как и его младшая сестра, сел за стол и принялся чистить вареное яйцо. — Гюль ханым утром вернулась в поместье, — сообщил Юсуф. — А что хуже всего — она обо всем знает! — О чем? — не понял Насух. — О никяхе, — одними губами прошептал Юсуф, — и она очень рассердилась! Тебе следует как можно скорее идти домой! — Да-да, конечно, — поспешно закивал Насух. — Айше, Месут, — обернулся он, — мне… срочно нужно идти домой. Но я… мы скоро увидимся! — Постой, я тебя провожу! — улыбка мгновенно сползла с лица Айше. — Что-то не так? — спросила она уже на пороге. Насух, грустно улыбнувшись, погладил ее по плечу: — Моя мать вернулась в поместье. Мне… надо с ней поговорить. Ты ни о чем не волнуйся, я скоро вернусь! И помни: все будет хорошо, да? — Аллах да хранит тебя! — отозвалась Айше и пожала ему руку. Что ж, думал Насух, идя рядом с Юсуфом мимо виноградников по дороге, ведущей к дому, остается надеяться, что мать не станет сильно ругаться. И возможно, это даже к лучшему, что она обо всем узнала, когда-то ведь следовало ей обо всем рассказать. Но тем не менее, хотелось бы узнать еще и о том, у кого это слишком длинный язык.

***

— Рассказывай! — Гюль вперилась взглядом в безмозглую Фатьму, с трудом сдерживая в себе желание надавать нахалке пощечин и выставить за дверь. — Быстро! — прикрикнула она. — Язык, что ли, отнялся? — Ханым, простите меня, — вздохнула Фатьма, — но, право, мне нечего сказать! — Ах, тебе нечего сказать! А что насчет этого позора, о котором уже чуть не вся округа судачит, и которому ты и твой дрянной мальчишка потворствовали! — Аллахом клянусь, ханым, — покачала головой эта несносная, — я никак в толк не возьму, о чем вы толкуете! — О Насухе и той бесстыжей девке, которая успела окрутить его у вас под носом, а вы и ухом не ведете! — окончательно вышла из себя Гюль. — Или ты не знала, что мой сын не просто спит с этой мерзавкой, так еще и устроил тут представление… Никях, видите ли! Ладно, он у меня, похоже, совершенно безмозглый (весь в папочку!), но ты-то здесь на что, Фатьма, скажи мне?! Разве ты не обязана следить за порядком и сразу докладывать обо всем мне?! — Простите, ханым, — пожала плечами Фатьма, — но Насух Ага никогда мне о своих планах не докладывал, я и сама на днях узнала от самого почтенного имама… Да если бы и знала, кто я такая, чтобы делать замечания хозяину! — Пошла вон! — процедила сквозь зубы Гюль. — Позже я с тобой не так еще поговорю, будь уверена, и с тем щенком — твоим племянничком — тоже. Будете знать, как покрывать бесстыдство, или того хуже — сводничать! Где этот глупый увалень, Юсуф? — У себя, — дрогнувшим голосом произнесла Фатьма. — Немедленно позови его ко мне, а после, как я тебе и велела — убирайся и не показывайся мне на глаза! Юсуф явился минут через десять и, точно так же, как и Фатьма, изо всех сил старался не смотреть ей в глаза. Разумеется, ему ничего другого не оставалось, кроме как подтвердить, что Насух и впрямь обезумел настолько, что упросил имама провести обряд никяха. Более того, Юсуф, как его закадычный приятель, был свидетелем! Вот до чего довело воспитание Азата Аги! Сколько раз она говорила мужу: нечего запросто якшаться со всяким сбродом, держать себя с ними на равных. Этим людям следует знать свое место! Иначе будут происходить подобные вопиющие случаи! Уже ей ли не знать о таком… Из-за того, что собственный родной отец Гюль оказался бессовестным развратником, а мать — грязной и безродной нищенкой, — сорвалась их свадьба с Хамитом Асланбеем. А хуже всего то, что об этом скандале потом весь Мидьят судачил чуть ли не несколько лет. А ведь так хорошо все начиналось, когда Ахмет Ага и Хатидже ханым приехали к отцу просить ее руки для своего сына. Все прошло честь по чести: она своими руками приготовила кофе, вынесла его гостям, скромно встала поодаль, не смея поднять глаз на будущих свекров… Лишь изредка ей удалось бросить быстрый взгляд на Хамита и заметить, как он улыбнулся ей. Он показался ей тогда очень красивым, и потом, когда он, случалось, заезжал навестить ее, только убеждалась в том, что Аллах очень щедр к ней. Она хотела его себе в мужья, ведь Хамит был таким веселым, беззаботным, знал уйму анекдотов, умел развеселить ее, рассказывал, как они поедут в свадебное путешествие за границу… Гюль уже начала шить свадебное платье, она засыпала и просыпалась с мыслью о том, что скоро покинет отчий дом и станет Асланбей ханым. Но вдруг все рухнуло! В тот день Ахмет Ага и Хатидже ханым приехали к отцу в весьма дурном расположении духа. Буквально с порога Ахмет Ага возвестил, что их почтенное семейство «ввели в заблуждение». — Мы предпочитаем думать так, нежели считать, что вы намеренно хотели обмануть нас, Насух Ага, — поддержала мужа Хатидже ханым. — Или вы надеялись, мы не узнаем, как вы пытались подсунуть нам девушку с дурной кровью? — О чем вы говорите, Хатидже ханым? — ахнула молчавшая до того момента мать. — Вы и сами знаете, Дилек ханым, — недовольно поджала губы Хатидже ханым, — ведь эта девушка, — она небрежно кивнула в сторону застывшей в дверях и слышавшей этот разговор Гюль, — не дочь Дилек ханым, и об этом известно почему-то всем, кроме нас! — Хатидже ханым! — воскликнула мать Гюль, всплеснув руками. — Да как вы… — Ну, — высокомерно вскинув голову, проговорила Хатидже ханым, — у вас хватит смелости сказать, что это ложь?.. Так Гюль узнала правду: ее отец оказался грязным развратником, изменял матери… то есть, той, кого Гюль считала матерью, со служанкой. А плодом этой постыдной связи являлась она сама! Гюль до сих пор не могла простить отцу этого, как он выразился, когда пытался оправдаться перед ней, греха. А мать? Как она могла стерпеть подобное поведение мужа?.. Хотя конечно, ей по сути некуда было деваться, не возвращаться же в отчий дом с позором. Гюль проклинала свою судьбу, думая, что ей суждено навеки остаться никому ненужной и отверженной. Но Аллах решил смилостивиться над ней и послал Азата Агу. Поначалу-то она, конечно, обрадовалась: все-таки выйдет замуж, и никто не посмеет попрекать ее низким происхождением. Собственно, все сложилось счастливо, и ей грех жаловаться на судьбу, даром, что Азат, если уж разобраться, далеко не подарок. Он бывает излишне скуп, думает лишь о своем поместье, чтобы «хозяйство не пришло в упадок», хотя Гюль предпочла бы жить в городе. А еще, хоть муж и считается агой, но… в душе он самый натуральный неотесанный мужлан. Как ни билась Гюль, она так и не смогла искоренить дурной привычки Азата запросто якшаться со всяким сбродом. Взять хотя бы бесстыдницу Азизе! Азат ведь не просто так заглядывался на эту грязную прачку, а она, вне всяких сомнений, подогревала его интерес к себе. Кто знает, не путался ли он с ней тайком, у таких женщин ведь ни совести, ни чести нет. Состроила ему глазки, поплакалась на несчастную судьбу, он и потерял голову! Иначе чего ради Азат таскал к оборванке лучших врачей, когда она слегла, а когда эта нищенка наконец-то предстала перед Всевышним, огорчился, будто близкого родственника потерял. Азат тогда распорядился выплатить ее детям годовое жалованье их матери, да еще и каждому, как он выразился, прибавку выдал. Просто неслыханно!.. Вот и дочка этой мерзавки оказалась такой же бессовестной потаскушкой и обольстила Насуха. Конечно, сын ведь совсем неопытный в этих делах, да к тому же еще, стоит смотреть правде в глаза, особым умом никогда не отличался. Увидел смазливую мордашку, ну, и растаял. Уезжая с Азатом в город, Гюль наказала сыну следить за порядком в поместье. Азат, конечно, сам виноват, не слушал советов врачей, вот и довел себя до больничной койки. Она пыталась вразумить его, но он же упрям, как стадо ослов! И вот — полюбуйтесь — стоило оставить Насуха одного, как он натворил таких дел, что скоро людям в глаза будет стыдно смотреть! Муж, правда, любит повторять, что сын прекрасно знает знает, как вести дела и быть хозяином. В конце концов, любит повторять Азат (и здесь Гюль целиком и полностью с ним согласна), рано или поздно все это перейдет в руки Насуха. Но вести хозяйственные дела — это одно, а вот разбираться в людях — совсем другое. В больнице Гюль сказали, что Азату придется остаться там еще на неделю, и это ее обрадовало. Ну, не болезнь мужа, разумеется, а то, что можно еще ненадолго задержаться в городе. Но сегодня утром в городской особняк приехал Хакан. Гюль сама распорядилась, чтобы кто-нибудь из работников, когда приедет в город на базар, заглянули в особняк. Во-первых, ей нужно было расставить мебель в малой гостиной и починить кресло; оно немного расшаталось. Приходящая горничная, которую Гюль удалось нанять в день приезда, худо-бедно прибралась в доме и вычистила кухню, — словом, можно было сказать, что в доме создан какой-никакой уют. Хакан довольно быстро справился с работой (стоит сказать, он довольно толковый малый), и когда Гюль расплачивалась с ним, спросила между делом, как идут дела в поместье. — Да уж и не знаю, как сказать-то, ханым? — пожал плечами Хакан. — Простите уж, но… вам вряд ли понравится то, что я скажу. — Так говори уже! — скривилась Гюль. — Что за манера ходить вокруг да около! — Дело в том, ханым, что… Насух бей… в общем, у него… как бы это сказать… он живет с одной работницей. — Аллах всемогущий, — усмехнулась Гюль, — я-то уж успела испугаться! Что значит «живет»? Ты хочешь сказать, он переспал с кем-то их этих крестьянских девок? — Ну, — замялся глупый увалень, — можно и так сказать. — В таком случае, это не стоит внимания! — махнула она рукой. В самом-то деле, мальчик вырос, стал мужчиной, ему, пожалуй, давно пора уже, скажем так, вкусить плоды блаженства. Пусть гуляет, пока молод. А что до крестьянских оборванок — сами должны думать о своей репутации. Кроме того, если подумать, то милость хозяина они ведь за честь должны почитать. А вот когда Насух женится, тогда придет время заботиться о семье, и подобным шашням придет конец. — Если бы он только раз переспал, ханым, — прибавил тем временем Хакан, — но они, как оказалось, уже давно встречаются. С лета, наверное… — Откуда ты знаешь? — прищурилась Гюль. — Да об этом теперь, уж простите меня еще раз, ханым, чуть не вся деревня болтает! А кроме того… Насух бей намеревался даже никях заключить с Айше. — Что?! — воскликнула Гюль. — И ты еще тянешь время, болван, вместо того, чтобы сразу мне обо всем доложить, рассказывай немедленно по порядку! — Ну, сначала к моей матери пришла Фазилет, может, знаете, ханым, акушерка? — Да, знаю… — Она рассказала, что Айше была у нее, а потом намекнула маме, что… будто мы с Айше были вместе, ну и… якобы готовимся к свадьбе. Но у меня ничего с этой… нет и не было! Кроме того, я их с Насух беем сам видел, они встречались и вместе ходили в город. За руки держались… Я ее брата предупреждал, но он мне не поверил. Да только вышло, ханым, что я прав! Фахри, племянник нашей Фатьмы, с ней разговаривал, а я случайно слышал… Почтенный имам Осман как раз сегодня должен совершить обряд никяха. Получается, Насух бей и Айше… — Постой-ка, — спохватилась Гюль, — что это еще за Айше такая? Уж не дочка ли Азизе Дербент? — Она самая, ханым, — кивнул Хакан, — кто бы мог подумать, как низко может пасть… — Ладно, заткнись уже! — скривилась Гюль. — Ступай себе и особо не болтай языком, понял?! — Да, ханым, как прикажете! Выпроводив Хакана, Гюль бросилась в больницу, навестила мужа, стараясь ничем не выдать своего волнения, предупредила его, что на пару дней ей нужно отлучиться в поместье, якобы там протекла крыша на веранде и потому ей нужно лично проследить за ремонтом. Это первое, что ей пришло в голову, благо, Азат не заподозрил ничего подозрительного. Насух очевидно спятил! Это ж надо додуматься — устроить этакое позорище! Никях с какой-то оборванкой! Ну, ничего, дайте только срок, Гюль доберется и до сыночка, и до этой дряни! Значит, ей мало просто залезть в постель к сыну хозяина, она нацелилась сделаться госпожой — какова нахалка! Вот к чему привела беспечность Азата Аги и его воспитание! Не мать, так дочь протянула свои руки к состоянию и репутации семьи Шадоглу. Вот почему она всегда держала себя с Гюль столь бесцеремонно и нагло! Бесстыжая развратница, да наверняка она уже опытная, несмотря на юный возраст, и знает, как завлекать мужчин, научилась, небось, у мамочки-то! С Насуха, конечно, взятки гладки: клюнул на сомнительные прелести этой вертихвостки, поскольку все мужчины падки на доступных женщин. Если бы Насух просто развлекся с ней, Гюль ему и слова бы не сказала, но заключать никях с какой-то потаскушкой — это уж слишком! Но ничего, Гюль поставит их обоих на место: и сына, и эту негодяйку! А кстати, что там еще наболтал этот бездельник Хакан? К его матери приходила акушерка Фазилет… Неужели?.. Нет! Только этого не хватало… Не дай Аллах, если Насух оказался столь глуп и беспечен, и эта девка успела забеременеть от него! Впрочем, от него ли?.. Кто знает, вдруг она и спуталась с Насухом, чтобы подсунуть своего ублюдка в приличную семью, от таких ведь всего можно ожидать! Нужно узнать обо всем как можно скорее и решить эту проблему раз и навсегда. Вернувшись в поместье, Гюль первым делом устроила разнос наглой Фатьме, кажется, она возомнила, что раз служила в доме еще во времена юности Азата Аги, то ей все можно! Кухарка лепетала какую-то ерунду, мол, она знать не знала, что Насух связался с той девкой, да и вообще «не привыкла лезть в дела хозяев». Да, конечно, так Гюль и поверила! Да эти люди вечно суют свой нос куда не просят, а уж сплетничать за спиной господ — для них прямо-таки святое дело. До мальчишки Фахри Гюль не успела еще добраться, но и его очередь придет, она никому не спустит такого бесстыдства, в этом можно не сомневаться. От Юсуфа тоже оказалось мало толку. Он повторил слово в слово то, что сказала Фатьма: Насух его в свои планы не посвящал ровно до самого последнего момента, когда уже пришел имам, и он попросту не мог отказаться. А должен был! Развернулся бы и ушел, раз считает себя близким другом Насуха (хотя, конечно, куда там, он не ровня ее сыну, это даже не обсуждается). Гюль махнула рукой на его глупые оправдания и велела немедленно отыскать самого Насуха и привести его домой. Какой стыд! Оказывается, сын сегодня даже дома не ночевал, он провел ночь у своей потаскушки, в каком-то грязном сарае! Впрочем, хорошо хоть не додумался привести ее сюда, в господский дом. — Мама, — Наскух наконец-то соизволил явиться. Он заглянул в комнату и улыбнулся ей, — ты уже вернулась? Как там отец. — Поговорим прежде о тебе! — строго взглянула на сына Гюль. — Что ты здесь устроил, ты совсем с ума сошел? В ответ Насух тяжело вздохнул и опустил глаза. Выходит, досадливо поморщилась Гюль, все, что ей рассказал Хакан — правда, она получила лишнее тому подтверждение. Ладно, сначала она поговорит с сыном, а уж потом устроит головомойку его потаскушке. Пусть не воображает, что ей будут рады в этом доме!

***

— Так ты и в самом деле женишься на ней? — в третий или в четвертый раз повторил Ильхан. — Да, брат, — ответил Энвер, — я же тебе уже говорил. — Ты спятил! — вздохнул Тарык и, махнув рукой, ушел, как он выразился, заниматься своими делами. Энвер и не ожидал, что его поймут, но он и не нуждался в одобрении этих людей. Сибель ему приглянулась сразу, как только они пришли сюда наниматься на работу, и оба были страшно рады, что им удалось найти место, а значит, больше не придется еле-еле сводить концы с концами. Хамит Ага, хозяин дома, платил отличное жалованье, и работа эта Энверу была по душе. Через пару лет он надеялся накопить денег, снять приличную квартиру и перевезти из деревни пожилую мать. Старшие братья его умерли, и они остались с мамой вдвоем, Энвер обязан позаботиться о ней, поскольку больше у бедной женщины в целом мире никого. У Сибель, насколько он понял, была похожая история: она была старшей дочерью в своей семье, их с сестрой воспитала тетка по отцу, живут они одиноко, помочь им некому, вот Сибель и вынуждена была искать работу. Несколько раз Энвер пытался заговорить с Сибель один раз даже хотел подарить ей новый шелковый платок, да только она отказалась. — А ты не робей, сынок! — поддержала его кухарка, тетушка Бегюм. — Прояви настойчивость, глядишь, она тебя и оценит. — Вы думаете, тетушка? — спросил он. — Просто уверена! — кивнула она. Однако, к вящему огорчению Энвера, через несколько дней он случайно застал Сибель вместе с Мертом. Они целовались прямо во дворе, и Мерт, по-хозяйски обнял ее за плечи и сказал, дескать, будет ждать ее вечером у себя: — Смотри только не опаздывай! — прибавил он, хлопнув Сибель чуть пониже спины. Энвера передернуло: если уж Мерт влюбился в Сибель, то как он может вести себя со своей возлюбленной будто с продажной девкой! Он хотел было вступиться за девушку, но она поспешно убежала, а на другой день, когда он попытался заговорить с ней об этом, лишь отмахнулась и заявила, что у «Мерт бея к ней самые серьезные намерения». Он почти смирился со своей судьбой, но тут вдруг ему вновь довелось случайно подслушать не предназначавшийся для его ушей разговор. Энвер тогда вернулся в особняк очень поздно, у него был выходной, он ездил навестить маму, и ему повезло: сосед как раз собрался ехать вечером в Мидьят по своим делам и подвез Энвера, таким образом ему не пришлось трястись в автобусе. — Ты совсем уже рехнулась? — услышал он голос Мерта. — Но что мне теперь делать, Мерт? — ответила Сибель. Очевидно, понял Энвер, они стояли под лестницей на верхнюю террасу, дабы скрыться от посторонних глаз. — Делай что хочешь! — рявкнул Мерт. — Только учти, повесить на меня ярмо не выйдет, поняла? Ничего у тебя не получится. — Это же твой ребенок, Мерт! — Нет! — отрезал он. — Этот ребенок — только твой. Я тебе сразу сказал, что если вдруг случится неприятность, ты сразу же избавишься! А теперь, выходит, по-другому запела, да? — Я не могу, — всхлипнула Сибель, — не могу… так! Я хочу, чтобы мы… — Никаких «мы» нет и быть не может! Хочешь — рожай этого ублюдка, но я тут совершенно ни при чем, ясно? Обо мне тогда забудь навсегда, будто мы с тобой и не встречались. — Почему… за что ты так со мной? — Хватит этих соплей! Я не хочу ребенка, мне не на что его содержать, как и тебя, к слову, не к матери же своей в ее конуру вас засунуть! То-то она обрадуется! — Но мы можем остаться здесь, надо только пожениться. — Ах, вот ты о чем размечталась! — расхохотался Мерт. — Нет уж, не выйдет! Все, хватит, Сибель, выбирай: завтра отведу тебя к знахарке, либо — дальше пойдешь одна. Без меня! — Мерт… — Я все сказал! На этом Энвер поспешил удалиться, чтобы его не застигли, и не смог уснуть всю ночь, думал о Сибель. Как же Мерт мог так подло поступить с бедняжкой? И что она теперь будет делать… Вот если бы он смог помочь ей! Выход напрашивался только один, и ведь действительно — все проще простого. Лишь бы только Сибель согласилась… Он еле-еле дождался утра, и поспешил в дом, ему нужно было найти Сибель и поговорить с ней. Энвер вышел во двор и как раз заметил Сибель, выходящую из прачечной, он помахал ей рукой, но она, кивнув ему, поспешила удалиться. — Сибель! — окликнул ее Энвер. — Постойте, прошу вас, мне очень нужно с вами поговорить. — Доброе утро, Энвер бей! — грустно улыбнулась она ему. — У меня сегодня много работы, простите… — Что вы, Сибель, — он взял ее за руку, — мы же с вами друзья, правда? Вместе пришли сюда… — Да, конечно, но… — Тогда не зовите меня больше «беем», в самом-то деле, какой я бей! Сибель, простите меня, но… я случайно слышал вчера ваш разговор. Она вспыхнула, мгновенно покраснев до кончиков волос и попыталась отдернуть руку, но Энвер лишь крепче сжал ее ладонь: — Позвольте мне помочь вам, Сибель, не отвергайте меня! Я… словом, все, что у меня есть — станет вашим, если вы согласитесь. Правда, я не богат, но… — Я никогда не гналась за богатством, Энвер, — вздохнула Сибель, — но если вы, как сами говорите, все слышали, то… — Да, я знаю. И поверьте — ваш малыш станет мне сыном. Ну, или дочерью. Будет носить мою фамилию. — Энвер… — глаза ее быстро наполнились слезами. — Вы… спасибо вам! Но как я могу так вас… обмануть! — При чем тут обман, — передернул плечами Энвер, — вы никого не обманываете. Это вас подло обманули. — Но ведь… — Я люблю вас, — улыбнулся он, — пожалуй, с самого первого дня. — Жаль, я не поняла тогда, какой ты… хороший, Энвер! — тихо проговорила она, опустив голову. — Тогда надо исправлять ошибки, — он вновь взял ее за руку. — Давай отныне пойдем вместе… Я хочу сказать, уедем отсюда и начнем новую жизнь. Я отвезу тебя к маме, там родится ребенок, а после отправимся в Мардин, там быстрее найдем работу. Денег… должно хватить. Я заработаю! — А как же мама твоя посмотрит на… — Это будет мой ребенок, я же сказал. Ты… согласна? Она подняла на него взгляд и улыбнулась сквозь слезы. В тот самый миг во дворе появился Мерт. Очевидно, он слышал их разговор с Сибель, потому что ядовито усмехнулся, оглядев ее с головы до ног: — Что ж, я смотрю, ты уже утешилась, да? Ну вот, а слез-то было! А ты, — повернулся он к Энверу, — можешь теперь пользоваться, между нами все кончено. Есть, конечно, одна маленькая проблемка, но, думаю, ее можно быстро решить, ведь так? Дальше Энвер уже самого себя не помнил. Он кинулся на Мерта с кулаками, крича, что сейчас заставит его, ублюдка этакого, ответить за все свои подлости. Мерт в долгу не остался, обозвал его «любителем надкусанных яблочек» и неудачником, а после также ударил по лицу. Сибель плакала и пыталась оттащить его от Мерта, но Энвер ее не слушал. На шум сбежались охранники. Ильхан, попав под горячую руку, также получил от Энвера оплеуху, но тут же сам Энвер получил от Мерта болезненный удар под дых. Наконец отец Маджит, самый старший из охранников служивших в доме, сумел оттащить Энвера от Мерта, не переставая причитать, что «драку следует немедленно прекратить». Кончилось все тем, что во двор вышел сам Хамит Ага и потребовал отчета. — Я здесь ни при чем! — нагло заявил Мерт. — Этот щенок много возомнил о себе, да к тому же… Все дело в том, что он спутался с этой… — Да я сейчас тебя по стенке размажу, гад! — вновь кинулся на него Энвер, но его опять удержал отец Маджит. Хамит Ага потребовал немедленно прекратить драку и вести себя достойно. Сибель же, расплакавшись, заявила, что все это случилось из-за нее. Энверу надоели глупые препирательства, и он попросил хозяина выслушать его. Он рассказал Хамиту Аге, что давно ухаживал за Сибель, а Мерт якобы вздумал перейти ему дорогу. Сибель отказала ему, поскольку с Энвером у них все сладилось, они собираются пожениться, и он даже матери своей уже обо всем написал. Мерт же затаил обиду и при каждом удобном случае подкарауливал Сибель и оскорблял ее. — Я услышал, как он обзывал ее грязными словами и не мог стерпеть этого! — Что ж, — вздохнул Хамит Ага, — ясно. Но впредь уж воздержитесь от подобных мерзких сцен! Это все же приличный дом. — Я все понял, Хамит Ага. А еще мы с Сибель хотим получить расчет. — Но я же не гоню вас, — пожал плечами хозяин. — Я знаю. Поверьте, жаловаться нам не приходилось, но теперь обстоятельства сложились таким образом, что… лучше нам с Сибель уехать к моей матери. Она там, ко всему прочему, совсем одна. Да и Сибель пойдет на пользу пожить в тишине и покое, ведь тяжелую работу ей скоро трудно будет исполнять. — Да, ты прав, сынок, — грустно улыбнулся хозяин, — я смотрю, ты парень с головой, даром, что слишком молод. Многим следовало бы пример с тебя брать! Что ж, я рассчитаю вас, и даже выплачу премию, чтобы вам было на что собрать ребенку приданое. — Благодарю, хозяин! — кивнул Энвер и отправился искать Сибель. Разумеется, эта новость мгновенно разнеслась по всему дому, и Тарык с Ильханом лишь руками развели, назвав его сумасшедшим, по доброй воле надевающим на себя хомут. А вот отец Маджит и тетушка Бегюм поздравили их с Сибель и пожелали счастья. — Энвер! — Сибель, одетая плащ, с небольшим чемоданчиком в руках быстро спустилась по лестнице и подошла к нему. — Я готова. Надеюсь, — тихо прибавила она, — ты не пожалеешь. — Никогда! — ответил он и протянул ей руку. — Что ж, — робко улыбнувшись, — она взяла его за руку, — тогда — идем! — Идем, — кивнул он. — Счастливый путь! — похлопал его по плечу отец Маджит. — Удачи вам обоим! — Иншаллах! — отозвался Энвер и, крепко сжав ладонь своей будущей жены, зашагал с ней вдоль по улице.