Аушвиц.

Польша, Освенцим. Точнее, теперь Аушвиц. 1943 год. Утренний густой туман цеплялся за колючую проволоку, как пыльная паутина. Мари Кляйнерман стояла у ворот, скрестив руки за ровной спиной, инеей таял под ее ботинками. Ее униформа была безупречной. Каждая пуговица блестела. Ее длинные пшеничные локоны были туго стянуты в конский хвост, и ни одна прядь не выбивалась из прически. В ее глазах, выглядеть несовершенной было слабостью. А слабости здесь не было места. В Аушвице было тихо ранним утром. Ей нравились эти моменты. Когда в лагере еще стоял холод, заглушавший вонь гнили и дыма, а заключенные еще не начинали шевелиться. В тишине мир казался упорядоченным, как хорошо смазанная винтовка. Чистый. Контролируемый. Она зажгла сигарету и глубоко затянулась, позволяя дыму завиться внутри, прежде чем выпустить его ровной струйкой через нос. Где-то за бараками залаяла собака. Охранник рассмеялся. Затем по лагерю разнесся глухой лязг металлических дверей, возвещающий о начале рабочего дня. Ее глаза сузились, когда из тени бараков появилась первая шеренга заключенных. их головы были уныло опущены, пока они еле тащили себя, закутанные в полосатые тряпки. И тут она увидела его. Не потому, что он выделялся в строю — не выделялся, не совсем. Но было что-то в том, как он ходил. Высоко поднятая голова. Вызывающий взгляд. Как будто холод и голод еще не выгрызли из него волю к борьбе. Большинство парней его возраста выглядели стариками после нескольких недель в лагере. Этот — Захаров, вспомнила она, из списка на пересылку — держал себя так, будто все еще во что-то верил. Она ненавидела это. Он взглянул на нее, всего на мгновение. Их глаза встретились. Холодная сталь к непокорному пламени. Затем он намеренно отвернулся . Мари стиснула челюсти. Она выронила сигарету и раздавила ее каблуком. *** Он почувствовал ее глаза прежде, чем увидел их. Резкий, как обморожение, прорезающий утреннюю дымку, достаточно холодный, чтобы сдирать кожу с костей. Илья не дрогнул, но он знал, кто она — женщина в черном. Надзирательница. Та, перед которой расступались охранники, даже те, у кого под ногтями уже была кровь. Мари Кляйнерман. Он ненавидел, как элегантно звучало ее имя, словно оно должно было быть на афише концерта пианиста, а не во дворе трудового лагеря. Но вот она, стоит у ворот, словно статуя, высеченная из гранита. Бесчувственная. Неприкасаемая. Сначала он не отвел взгляд. Не из смелости, не совсем, а из чего-то более глубокого. Своего рода гнев, который кипел чуть ниже голода. Поэтому он уставился в ответ. Всего на секунду. Затем он повернулся, медленно, расчетливо, как будто это он ее отстранял . Это был глупый шаг, он знал это. Но каждый день здесь был очередным днем ​​стирания. Еще одним шагом к тому, чтобы стать ничем. И каждый взгляд, каждый крошечный акт мятежа был борьбой с пустотой. Он встал в строй с остальными, холод просачивался сквозь подошвы его ботинок, грыз его пальцы. Его живот был пустым, и он невольно дрожал. Мальчик позади него споткнулся. Илья, не задумываясь, поймал его за руку, выпрямил его, затем двинулся дальше, прежде чем охранники успели заметить. Помощь кому-то могла обернуться поркой. Или хуже. Он был здесь двенадцать дней. Или тринадцать. Он начал терять счет. Большинство охранников не разговаривали с ним. Некоторые усмехнулись, увидев звезду Давида, вышитую рядом с красным треугольником на его груди, только когда его доставили — еврей и политик, и то и другое. Двойная метка. Двойное проклятие. ...Кляйнерман . Она еще не сказала ему ни слова. Не напрямую. Но он все равно чувствовал ее присутствие. Чувствовал ее взгляд, как нить, которую не мог оборвать. Холодный шелк, стягивающий все туже его горло. Он ненавидел, что кто-то, кто повелевает столькими страданиями, может держать себя с таким самообладанием. Ненавидел, что она могла смотреть на него, как будто она изучает насекомое под стеклом. Он сказал себе, что ему все равно. Но он начал что-то чувствовать всякий раз, когда она смотрела в его сторону. И это пугало его больше всего.