Часть 2

Заключенных кормили. Если это можно так назвать. Жидкий бульон, разлитый по помятым банкам, ломтик черного хлеба, настолько черствого, что он мог бы быть камнем. Они сгрудились над своими мисками, как голодные собаки, некоторые пытались есть быстро, другие пытались продлить иллюзию насыщения. Все одинаковые — грязные, с ввалившимися глазами, кости, завернутые в ткань. Мари стояла на краю двора столовой, заложив руки в перчатках за спину, вдумчиво устремив взгляд куда-то за них. Она не ела с охранниками. И с офицерами. Она предпочитала наблюдать. Наблюдение было силой. Раздался свисток. Заключенные выстроились в ряды. Сквозь утренний холодок прорывались крики, лаяли собаки, топтались сапоги по земле. Они двигались, послушные и медленные, к рабочим полям. А Мари шла позади них. Она не кричала. Ей это было не нужно. Ее молчание, ее резкий шаг делали работу любого хлыста. К тому времени, как они достигли поляны за дальним забором, солнце начало вставать — бледное и слабое, не способное разогнать холод. Там пленным вручили их ношу. Бревна, веревки, камни. Охранники выкрикивали приказы на немецком языке, называя их свиньями, крысами, зверями. Мари ничего не сказала. Она стояла на краю тропы, выпрямив спину, высоко подняв подбородок, ее глаза скользили по линиям. Ее пальто было застегнуто до самого горла. Ее тень тянулась на заснеженной земле. И вот он снова здесь. Захаров. Он казался изможденным. Но он нес бревно на плечах с чем-то другим, чем другие. Не силой — волей. Его губы были плотно сжаты, глаза расфокусированы, челюсть сжата. Волосы у него были нечесаные, кудри примяты сном и сыростью. Она видела, как он споткнулся один раз, затем выпрямился, прежде чем охранник заметил. Остальные ломались, тихо, кусок за куском. Но не он. В его неповиновении было что-то притягательное. Что-то опасное . И она не могла оторвать глаз. *** Их заставили раздеться. Приказы раздавались лающими голосами и прикладами винтовок по грязи. Ряд охранников кричал, жестикулируя руками, как погонщики скота, и один за другим заключенные начали раздеваться. Сначала рубашки. Потом штаны. Пока между ними и холодным воздухом не осталось ничего, кроме кожи и страха. Илья колебался. Не из скромности — ее у него давно отняли, — а из-за тихого голоса в голове, который говорил: вот оно, может быть. Его пальцы были медленными, жесткими от труда и холода. Он сдернул полосатые тряпки и бросил их у своих ног. Холод немедленно проник в его кости, и все же он не дрожал — по крайней мере, явно. Вместо этого он сложил руки на груди, не для того, чтобы прикрыться, а чтобы что-то сдержать. Тот страх, который пытался выползти из твоей кожи. Они выстроились, как мясо на рынке. Глаза широко раскрыты, плечи опущены. Некоторые плакали. Некоторые молились. Некоторые стояли неподвижно, как будто неподвижность могла сделать их невидимыми. Илья уставился в землю. Земля была потрескавшейся, сухой, несмотря на зимний воздух. Он представил себе узоры на ней. Дороги. Реки. Побег. Затем на его босые ноги упала тень. Он поднял глаза — и вот она снова. Надзиратель. Мари Кляйнерман, женщина в черном. Она стояла перед ним с той же отстраненной элегантностью, которую он видел ранее этим утром, ее пальто было безупречным, ее фуражка отбрасывала аккуратную тень на ее острые голубые глаза. Теперь она была выше его на немного — эти начищенные кожаные сапоги придавали ей высоту, придавали ей силу. В ее руке был журнал. Ручка. Она посмотрела на него. Нет, осмотрела его. Ее взгляд медленно скользнул по его телу, не торопясь, не грубо, но с холодной точностью. Так хищник измеряет расстояние перед тем, как наброситься. Или коллекционер оценивает хрупкий предмет на предмет недостатков. Он чувствовал ее внимание, как кончики пальцев, скользящие по его коже, хотя она никогда не касалась его. Он стиснул челюсти и поднял подбородок. Она что-то отметила. Затем, неожиданно нарушив тишину, раздался ее голос — спокойный, властный. "Повернись." Слова были произнесены на русском языке. Его живот сжался. Она говорила на его языке. Он моргнул один раз, не уверенный, нервирует ли это его или интригует больше. Но он не двинулся с места. Не повиновался. Вместо этого он прищурился и ответил тихим и ровным голосом: «Обойди». Позади нее один из охранников фыркнул — наполовину смеясь, наполовину насмешливо. Она не улыбнулась. Но что-то было в ее глазах, мерцание, блеск, словно металл, отражающий свет. «И где они их берут?» — пробормотала она себе под нос, больше забавляясь, чем злясь, и сделала еще одну пометку. Он не спросил, что она написала. Не хотел знать. Но она остановилась на мгновение дольше, чем нужно, прежде чем перейти к следующему телу. _______________________________ Точка зрения Мари: Он посмотрел на нее. Глаза цвета жженого янтаря. Дерзкий. Молодой. Живой в месте, созданном для того, чтобы убить именно это. Это ее раздражало. И это... заинтересовало ее. Она сделала пометку на странице, просто чтобы занять руку. Его номер. Его обозначение. Не потому, что он был непригоден для работы — он не был. Его телосложение было крепким. Выносливым. Но она хотела запомнить его. Хотелось бы изучить его поподробнее. А потом, когда она отдала приказ — «Повернись» — на его родном языке, это был не протокол. Это был тест. Его ответ был наглым. «Обойди». Мари медленно моргнула. Ее дыхание вырывалось из носа, как дым от потушенной свечи. Выражение ее лица не изменилось. Но внутри начала формироваться маленькая, тонкая как бритва улыбка — не на губах, а где-то глубже. Она должна была ударить его. Фашисты убивали и за меньшее. Вместо этого она написала еще одну записку. На этот раз без какой-либо цели, просто чтобы замедлить свой уход от его взгляда. Чтобы сохранить момент на мгновение дольше. Она все еще чувствовала на себе его взгляд, пока шла вдоль строя. И она ненавидела то, что ей это нравилось.