Есть ли смысл?

В чем смысл жизни? Алекс давно уже потерял его. Ощущение, что тебя выкинули в лабиринт без выхода, ты будешь плутать там до самой смерти, но так и не сможешь выйти. И останется лишь труп, который будет гнить в одном из множества закоулков лабиринта. Отвратительно. Именно это он чувствовал, сидя в парке на одной из множества скамеек. Тошнота подкатывала к горлу, в глазах помутнело, возможно, из-за особенно жаркой погоды с самого утра. Собственно говоря, утро это только начиналось. Возможно, по причине того, что Алекс не спал уже второй день. В любом случае, сделав глоток кофе, он почувствовал себя чуть лучше. Остывший горький напиток потек в пересохшее горло. Мерзкий вкус, но он напоминая о том беззаботном времени, что Алекс утратил навсегда. Или ему так казалось. Ведь тогда, очень давно, он еще мог что-то изменить, только не знал об этом. Просто однажды он нашел себя сидящим в парке, пьющим свой холодный кофе, и размышляющем о том, стоит ли продолжать пытаться изменить что-то, или пора уже сдаться. В глубине души он понимал, что сдаваться нельзя, нужно идти напролом, выжимая из жизни все. Но так ли это просто? Каждый раз он готов был опустить руки и каждый раз заставлял себя идти вперед. Хотя нужно ли ему это в действительности… Это уже совсем другой вопрос. Жизнь уже успела оставить на нем свой отпечаток. В свои семнадцать он отнюдь не выглядел счасливым, была видна усталость от этого всего, от постоянного выживания, от этой работы за гроши, а на учебе Алекс поставил крест уже давно. Но несмотря на это все, в нем было что-то цепляющее. Хоть его сложно было назвать очень красивым, или умным. У него небыло слога поэта, или логики какого-нибудь великого математика, к примеру. Худее среднего телосложение, серые с отблесками серебристого глаза. Уставший взгляд, гранатово-красные пряди падали ему на лицо, мешая рассмотреть его получше. Чуть дрожащими, неясно от чего холодными – ведь на улице жара – руками Алекс убрал волосы с лица, откинувшись на спинку скамейки, он прикрыл глаза. Вдруг его посетило воспоминание, прошел уже год, а он помнит этот день как будто вчера было. – Наконец-то, смена окончена, - устало, протянул Алекс. – Ты не слишком себя перегружаешь? Три смены подряд – это не нормально. – Нет, Чарли, все в норме, – Алекс врал, все не в норме. В последнее время он спал по три-четыре часа. Блуждал по улицам, Работал. Все что угодно, лишь бы не появляться дома. Когда-то дом для него был комфортным и уютным местом, где хотелось жить. Но это было давно. Сейчас же все иначе. Мать уже давно умерла, братьев-сестер не было, отец раньше делал все для хорошей жизни. Много работал, но при этом старался по возможности уделять ему внимание. Но когда ему было десять, все пошло под откос. В доме стала все чаще появляться выпивка, а через пару лет его отец перестал показываться на работе. Вскоре Алекс понял, что с этим надо что-то делать. Пытался устроиться на работу, его поиски увенчались успехом. С четырнадцати лет работал в баре, поначалу помогал бармену, после сам им стал. Копил, хотел снимать комнату, но пока приходилось возвращаться домой. С тяжелым вздохом он, схватив на ходу рюкзак и толкнув дверь служебного выхода предплечием, вышел на крыльцо. Вдохнул полной грудью воздух, с запахом крови, пота, помоев, дешевого алкоголя и дыма сигарет. Он сморщил нос. Мерзо, но для той части города в которой находился этот бар, такой запах вполне привычный. Этот город, под названием Дреит-Марон, в котором Алекс провел большую часть жизни, не считая его первых трех лет, ему не нравился. Парень изредно воскрешал в своей памяти отрывки тех дней, в своем родном городе. Его названия он не знал, мать умерла слишком рано, а отец никогда о том городе не говорил, кроме одного раза, когда сказал «Дреит-Марон, раз в семь больше той дыры, в которой мы с твоей матерью жили. Сказал бы спасибо что мы сюда переехали». Этот же город, находившийся где-то между Чикаго и Нью-йорком, был достаточно большим. Дреит-Марон, разделялся на три части, первая, с бизнес центрами, высотками, офисами. Вторая, простые часные дома, магазины. И третья часть, своеобразное гетто, дешевые клубы, бары, убийства, наркоторговцы, ничего хорошего этот район случайно заплутавшим в него туристам, или даже местным, не сулил. И если жил он в простом, вполне нормальном районе, то работал как раз в гетто. Тут тебя могли пристрелить за углом, а потом просто отнести твой труп на помойку и никто бы ничего выяснять не стал. Сбежав со ступенек крыльца, он направился домой. Шел и думал: «На аренду комнаты мне нужна тысяча долларов в месяц. Зарплата у меня тоже тысяча, но мне еще нужно есть, и много чего еще. Хотя... ведь есть еще накопления, две с половиной тысячи. Если все будет так же, как и сейчас, несколько месяцев – и смогу съехать. А там видно будет». За этими раздумьями он и не заметил, как дошел до дома. С тяжелым вздохом Алекс запустил руку в карман, нашарив ключи, он помедлил. Смотрел на дверь. Дверь, за которой находился человек, за последние семь лет причинивший Алексу изрядно боли, и не только физической. Но он все же нашел в себе силы открыть злополучную дверь. Стоило ему переступить порог, как в нос ударил резкий запах алкоголя. Решив, что нужно оценить, насколько все плачевно, Алекс заглянул в гостиную. И его взору предстал сидевший к нему спиной отец, смотрел какую-то телепередачу. Рядом валялось несколько пустых банок пива, а сам он бубнил себе под нос что-то неразборчивое. Поняв, что дело плохо, Алекс хотел было поскорее добраться до комнаты, но половица предательски скрипнула. Сердце ушло в пятки. Отец, чуть помедлив, повернул голову в сторону Алекса, из-за света с экрана телевизора лица не было видно, и от этого становилось только хуже. Было неясно, зол он или же нет. Спустя пару мгновений темный силуэт что-то сказал Алексу, но тот, ничего не разобрав, остался на месте. – Когда тебе говорят, – мужчина чуть притормозил, потирая лоб. – Надо слушаться! - Тут он бахнул кулаком стоящую рядом тумбочку. Алекс от этого вздрогнул. Отец же, опершись о все ту же тумбу, предпринял попытку встать. Тумбочка, жалобно скрипнув, накренилась и, громыхнув об пол, свалилась. А вместе с ней и открытая банка с пивом. Стоило ей удариться о твердый пол, как из нее с характерным звуком начало выливаться содержимое. Отец Алекса, который тоже свалился, несколько раз чертыхнувшись, с бешенством в глазах уставился на Алекса. – Уже и помочь не хочешь? Считаешь, что ты лучше меня? Думаешь, что можешь вот так стоять передо мной и ухмыляться? – на лице Алекса не было и намека на ухмылку, но опровергать сказанное – бессмысленно. Алекс замешкался, подойти – значит попасть под горячюю руку, остаться на месте – спровоцировать на удар, и скорее всего не один. Помедлил секунду-другую, но все же подошел. – Неблагодарный, – опираясь о левую руку Алекса, невнятно пробормотал мужчина. От него сильно несло перегаром, Алекс было отвернулся, но его мгновенно постигла расплата в виде удара в правое плечо, расплата за это неосторожное действие. Вдруг в дверь начали ломиться. Пинки в дверь. Явно не одного человека. Оттолкнув Алекса, его треклятый отец ринулся открывать. С порога послышалось веселое гоготание. Услышав это, Алекс рванул в комнату. Забежав, он несколько раз повернул ключ в замке. Сердце колотилось с бешеной скоростью. Он знал: если пришли такие же пьяницы, как его папаша, должно случиться скверное. Минут двадцать все было спокойно, если не считать звона бутылок, щелчков открываемых банок и безудержного ржания. Но Алекс все равно сидел на полу, припав ухом к двери. За дверью послышались шаги, эти шаги Алекс узнает из тысячи. Все ближе и ближе. Вдруг – падение, чуть слышные ругательства и снова неустойчивая поступь. Оглушительный стук. Алекс, подорвавшись, отбежал от стены. Схватив прикроватную лампу, он приготовился к возможной агрессии. – Открой, – не увидев никакой реакции, отец пнул в дверь, но это не помогло. Алекс и не думал открывать. – Алекс, открой дверь по-хорошему. Не вынуждай меня ее выламывать, – в ответ – молчание. Хлестанув дверь, пьяница сполз по ней на пол. – Алекс, а помнишь, как мы хорошо проводили время? Помнишь, как было весело? Помнишь, сынок?Алекс помнил. Помнил все моменты. Все то хорошее, все прекрасные воспоминания. Но так же отчетливо помнил и все плохое. Все те дни, когда отец приходил домой в стельку и срывался на нем. Те фразы, что он говорил Алексу. Они навсегда отпечатались в его памяти. Новый удар по злаполучной двери вывел красноволосого из раздумий. Но лишь на мгновение. Прислонившись к стене, он устремил взгляд на противоположную стену. Сейчас она была пустой, если не считать одну фотографию, что была намертво приклеена к стене. Хотя еще несколько лет назад стела была завешана различными фотографиями. Единственное фото, что сохранилось, висело на уровне глаз. Сделано оно было на море и уже очень давно. На ней двухлетнего стоявшего на песке Алекса держала за руку смеющаяся мать, а рядом стоял отец и тоже держал Алекса за руку. На той фотографии он выглядел значительно лучше, чем сейчас: еще не было вечно недовольного лица, пивного живота и была та искра во взгляде, что он утратил. Немного наклонившись, он одной рукой сжимал ручонку Алекса, а вторую упер в бок. И с улыбкой смотрел на невысокую женщину лет двадцати пяти. Волнистые, русые, распущенные волосы длиной до лопаток сверкали на солнце. Одной рукой она прикрывала ярко-зеленые глаза от солнечных лучей, а другой придерживала маленького Алекса. Белая легкая футболка немного развивалась на слабом летнем ветерке. Позолоченные часы на руке, придерживающей пальцы Алекса, навсегда застыли на без трех минут двенадцати. Сам же Алекс с еще не покрашенными в красный, русыми, слегка волнистыми волосами, сжимая ручками ладони родителей, улыбался в камеру. На солнце его глаза блестели золотым и будто светились. Светились радостью. Счасливая семья. Кто мог знать что, спустя всего два года она умрет. Эти взгляды, эти улыбки навсегда застыли на плотной, уже не белой бумаге. Алекс плохо ее помнил: то ли дело в его плохой памяти, то ли в том, что сознание со временем вытесняет травмирующие моменты из памяти. Но он четко помнил, с какой любовью и заботой она относилась к нему. Хорошо помнил, как она притягивала его в тяжелые моменты, как прижимала к себе, говорила, что скоро все пройдет. И становилось легче. Но ее нет. Этот парень с потухшим взглядом, запершийся от отца, совсем не походил на того счастливого мальчика с любящими родителями. Он никогда не занимался саможалением, не зализывал многолетние раны в душе и всегда говорил себе, что могло быть и хуже, но в это момент, поднеся руку к щеке, обнаружил слезу. Всего каплю, но сколько же она значила. И разочарование в отце, и скорбь по матери, и собстренную утрату смысла в этом всем. И все же, в чем смысл? Раньше бы он легко ответил на этот вопрос, но сейчас мог часами ломать над этим голову, но так и не докопаться до правды. А может, смысла и вовсе не было. Но Алекс знал одно: она бы этого не допустила. Будь она жива, все бы было иначе. Его отец мог бы вытащить себя из такого состояния, но не сделал этого. Хотя кому-то, возможно, было бы сложно его в этом обвинить. Все же он немало выдержал. «Вот сука, сама сдохла, а меня бросила с этим. Он бы и не спился если бы не ее смерть. так не она ли в этом тогда виновата?» Кто-то бы осудил его за подобные мысли, но что поделать? Это было именно то, что он ощущал. Обиду на нее за то что ушла, оставила его здесь, будто она могла с этим что-то сделать. Но нет, не могла. Его обвинения были напрасны и не справедливы. Но сдержать поток обвинений в мыслях не в его силах, хотя навряд ли Алекс смог бы хоть когда-то озвучить эти мысли в слух. – Ну же, отопри! – пинок в дверь вывел Алекса из оцепенения. Спустя пару минут, за дверью все стихло. Алекс же, свалившись на кровать, почти сразу отключился. Противный звон будильника. Старая привычка: заводить будильник на девять утра, – он даже не всегда вставал после звона. Пытаясь нащупать источник шума, он поднимался. Запустив пальцы в волосы и все же отключив будильник, Алекс побрел к двери. Отпер и, стараясь переступать как можно тише, подошел к гостинной. В ней уже никого не было, даже его треклятого папаши. Он вздохнул с облегчением. «Возможно, его долго не будет,» – мелькнувшая мысль очень порадовала. – Вообще бы не возвращался, только лучше было б, – пробубнил, наливая себе чашку кофе. По прошествии пары минут Алекс, покачиваясь на стуле, размышлял. «Надо отсюда сваливать, и как можно скорее. Через два дня? Рановато, надо точно подсчитать, сколько у меня денег в общем». Подорвавшись с места, он ринулся к комоду. В третьем ящике двойное дно, там он и хранил часть наличных. Выгреб из ящика все лишнее. Второе дно было на небольшой защелке, сам он его всегда закрывал. Сразу его смутил тот факт, что сейчас дно было отперто. С опаской поднимая его, Алекс уже знал, что увидит. Пусто, ни доллара, ни цента. Подкосило ноги, в глазах потемнело. Отец. Он единственный, помимо его самого, у кого был доступ к комнате Алекса. Видимо, искал деньги, открыл ящик и заметил защелку, забрал все сбережения, что видел. Будто очнувшись ото сна, парень рванул к кровати. На полу, возле ножки кровати, поскрипывала половица. Потянув ее, Алекс, можно сказать, «открыл пол». В полу лежало несколько пачек скрепленных резинками купюр. Сердце стучало с бешеной скоростью от внезапно нахлынувшего адреналина, он облегченно вздохнул, а на губах мелькнула улыбка, больше похожая на судорогу. Все же сколько-то денег у него осталось. Схватив пачку, он принялся за подсчет. Спустя пару минут Алекс выяснил, что на руках у него тысяча шестьсот двадцать пять баксов, и, возможно, еще пара баксов в кармане. «Все, надо сваливать, так дело не пойдет». Поднявшись с пола, он мельком оглядел комнату и, достав из под кровати рюкзак, начал закидывать туда вещи. Одежда, деньги, документы, пара книг, зарядка, телефон, складной нож, записная книжка, часы, банка консервов, бутылка с водой, зажигалка – все это полетело в рюкзак. Застегнув молнию на рюкзаке и махнув рукой по волосам, хотел уже было к выходу, но по пути забежал в ванную комнату. Сгреб все с полки во все тот же рюкзак. А вслед за этим вылетел из квартиры, лишь на мгновение задержался у порога. Но этого мгновения ему хватило, чтобы прокруть в голове воспоминания, связанные с этим местом. Но, отмахнувшись от этих мыслей, Алекс, можно сказать, полетел вниз по лестнице, навстречу другой жизни, возможно, не лучшей, но другой. Как вдруг сквозь дремоту услышал знакомый голос.