Дополнительный эпизод

Доставку осуществили без лишних слов, с деловитой эффективностью, от которой у Амедеи неприятно засосало под ложечкой. Двое неразговорчивых агентов из личной службы Карбоне — лица-маски, пустые глаза — ввели её в апартаменты и так же безмолвно удалились, оставив Амедею наедине с… подарком. И с собственным смятенным ужасом. Молодая женщина — почти девушка, вряд ли старше двадцати — стояла на коленях посреди дорогого ковра. Руки туго стянуты за спиной, лодыжки связаны. Рот запечатан широким серебристым скотчем. Простое хлопковое белье — белый бюстгальтер, темные трусики — не скрывало крепкого, тренированного тела, но кричало об уязвимости. Иссиня-черный ирокез вызывающе топорщился, как флаг обреченного бунта. Синяки на скуле и предплечье говорили о недавней борьбе. Но самым сильным были глаза — темно-карие, почти черные, бездонные — они смотрели прямо на Амедею, и в них горела чистая, незамутненная ненависть, под которой едва угадывался страх. Амедея сглотнула. Воздух стал густым. Карбоне. Этот змей. Он не просто напомнил, он ткнул её носом в её же грязь, в её зависимость, в её грех. Прислал ей её собственное отражение — женщину, чья природа была её проклятием, но при этом обладающую силой и непокорностью. « Не забыл таки своё обещание, гад. Вознаградил…» Сердце заколотилось, отдаваясь в висках. И вместе со страхом и стыдом поднялась другая волна — темная, липкая, запретная. Вожделение. К этому взгляду, к этой скрытой силе в скованном теле, к самому акту обладания тем, что так её пугало и влекло. «Контроль, — приказала она себе, чувствуя, как дрожат пальцы. — Главное — контроль. Это просто… объект. Экземпляр. Присланный Магистром.» Она не могла позволить этому разрушить её. Она отвела пленницу в спальню. Так проще следить. Всегда на виду. Она решит потом. Обязательно. Два дня тянулись как в тумане. Амедея пыталась работать за терминалом в углу спальни, но строки кода и чертежи расплывались перед глазами. Её внимание было приковано к фигуре на полу у стола, пристегнутой к его ножке. Пленница. Та, чье имя она так и не спросила. Та, чье молчаливое, полное ненависти присутствие заполняло комнату, делая воздух плотным и невыносимым. Кляп Амедея сняла в первый же вечер. Не из жалости. Просто вид заклеенного рта раздражал её, казался слишком… манящим. Слишком отвлекающим. Ещё не хватало, чтобы из-за этого в конструируемый ей бомбардировщик закралась помарка и он стал ронять бомбы на позиции своих же солдат… Она ожидала криков, проклятий. Но пленница молчала. Лишь её глаза говорили — метали молнии, изучали, презирали. Ела она молча, быстро, не поднимая взгляда от миски, которую Амедея ставила на пол. Вкусно, кстати, ела. То же, что и Бонатти. Хоть бы спасибо сказала. Пила воду. Иногда её тело мелко дрожало — от холода или сдерживаемых эмоций? Амедея не знала. И не хотела знать. Но её собственное тело реагировало. Желание никуда не ушло, оно тлело, разжигаемое этой молчаливой ненавистью, этой близостью и этой властью. «Она сильная, — думала Амедея, наблюдая за ней украдкой. — Не сломалась сразу. Не молит о пощаде. Интересно…» Вечером второго дня Амедея снова повела её в ванную. На этот раз она действовала почти на автомате, гоня прочь мысли. Раздела её, снова отметив про себя крепкое тело, шрамы — старые и новые. Завела в горячую воду, связала руки спереди. Опустилась напротив. Начала мыть. Ощущение гладкой, напряженной кожи под пальцами. Тихий вздох пленницы, когда вода коснулась особенно болезненного синяка. Запах её тела… Амедея чувствовала, как её собственное тело отвечает на эту принудительную близость. «Это просто гигиена, — твердила она себе. — Просто контроль. Ничего больше.» Но руки дрожали. Пленница молчала, но её взгляд, когда они встречались, был острым, как нож. «Чего она хочет? — гадала пленница, чувствуя чужие руки на своем теле. — Унизить? Сломать? Или… она такая же, как я? Нет… она одна из них. Холодная, рассчетливая тварь.» Но почему тогда руки дрожат? Вернувшись в спальню, Амедея снова бросила ей полотенце и белье. Пленница оделась, села на пол у кровати. Выглядела уставшей, но не сломленной. И вдруг заговорила. Голос хриплый, но твердый. — Мы боремся за право каждого быть собой. За права таких, как ты. Почему ты служишь тем, кто готов тебя убить за твою природу? Амедея замерла. «Вот оно. Началось. Глупая девчонка. Приняла отсутствие побоев и жрачку из ресторана за доброту. Решила, что может играть со мной.» Злость и раздражение поднялись внутри, вытесняя остатки неуверенности. — Мою религию этим не осквернить, — холодно ответила она. — И твои попытки манипуляции жалки. Глаза пленницы вспыхнули. «Я так и знала! Лицемерка! Инфантильное сцыкло!» Амедея встала. Всё решено. Эта девчонка перешла черту. Она сама напросилась. Желание снова обожгло её, но теперь оно было другим — холодным, злым, требовательным. — Я предупреждаю тебя, — голос Амедеи стал низким, вибрирующим от подавляемой ярости и проснувшегося хищника. — Сейчас произойдет то, что должно произойти. Постараюсь не больно. Она рванула её на кровать. Короткая, яростная борьба — пленница сопротивлялась отчаянно, но силы были неравны. «Ненавижу! Отпусти! Тварь!» — билось в её мозгу, пока Амедея подчиняла её тело своей воле. Сам акт был быстрым, почти деловым в своей интенсивности. Амедея не думала о боли — ни о своей, ни о чужой. Только о власти, об обладании, об утолении этого темного голода. Когда всё закончилось, она отстранилась, чувствуя опустошение и горечь во рту. Пленница лежала неподвижно, глядя в потолок. Одна слеза медленно скатилась по щеке. — Не было ли больно? — вопрос сорвался с губ Амедеи — глупая, автоматическая попытка вернуть ситуацию в рамки какой-то извращенной «нормы». Ответом был взрыв. Пленница резко села. Её лицо исказилось от ярости и боли. — Тварь! Мразь! Чтоб ты сдохла! — закричала она. — Я до тебя доберусь! Я тебе этого не прощу! Амедея смотрела на неё, и на неё снова нахлынула та странная, холодная усталость. — Почему ты такая? Неблагодарная. Непокорная. С другими так тяжело не было. Те понимали правила игры. И были благодарны за мой человеческий подход. Я не хочу делать тебе нечего плохого. Мне нужно получить удовольствие, но это не означает, что ты должна страдать. Я понимаю твое положение. Не бью тебя. Кормлю тебя. Омываю в акриловой ванне. Интересуюсь самочувствием. А ты… бесёнок. — Я ошиблась, — пленница распахнула глаза, тело её приняло горизонтальное натянутое положение гитарной струны. Со стороны казалась, что её ударило током. — Ты действительно дефективная. Ты больная! Тебе лечится надо, СУКА! Ты вообще не понимаешь, ЧТО сейчас сделала со мной?! — Слушай, иди в жопу, — сказала она почти безразлично. — Гребанный Карбоне как специально подстебал меня проклятой бесячей малкунисткой. Что ж. Превозмогём. Давай. Высрись на меня ещё раз и тогда уже рот заклею. Хочу отдохнуть, не ощущая от тебя волн по всей комнате. Пленница осеклась. Смотрела на Амедею с изумлением, переходящим в глубочайшее презрение. Потом криво усмехнулась. О чём с ней вообще можно было говорить… Так прошло несколько минут. — Ну и где? — тихо спросила она, кивая на скотч. Амедея почувствовала, как внутри поднимается злобное веселье. Она попалась. Эта девчонка попалась на её уловку. — Ну раз в трубе с говном вроде нет бреши, то и залатывать пока бессмысленно? Или… у тебя на это дело кинк? — глаза конструктора озорно блеснули. — Если да, насколько знаю, вы и БДСМ поддерживаете, то вдвойне не понимаю твоих предъяв. Может, ты, наоборот, просто пожёстче хотела? — Думаешь, этим ты меня унизила?! Ты только себя унизила, жалкое ничтожество! — Пленницу забила крупная дрожь. Шок. Ненависть. Боль. Бессилие. — То есть всё-таки кинк на кляп? — Не дожидаясь ответа, она спихнула её с кровати на пол. Удар. Короткий вскрик. Полное опустошение. Что бы она не говорила. Любые её аргументы. Её боль. Её страдание. Её отчаяние. Всё это опошлялось, извращалось, обращалось в фарс. Ещё и стрелки переводились будто она сама виновата. Чаша была переполнена. Она зарыдала — беззвучно, сотрясаясь всем телом. Слезы бессильной ярости. Амедея смотрела на неё сверху вниз. Холодно. Удовлетворенно. — Это получается, я победила? — тихо спросила она у тишины комнаты. А затем, обращаясь к рыдающей фигуре: — Девочка. Да на кой ляд ты вообще в партизаны пошла, если тебя так легко обломать? А ведь при твоём нормальном поведении ничего из этого могло бы не быть. Она отвернулась и подошла к терминалу. Нужно было работать. Тихий плач на полу не мешал. Он был лишь фоном её триумфа. Или её падения. Она уже не была уверена.