Часть первая. Ну здравствуй Филипп

Огонь свечи колебался, словно предупреждая: ещё немного — и он погаснет от внезапного, резкого порыва ветра, ворвавшегося в тесную комнатушку. Кроме тусклого, равнодушного света свечи, ничто не разгоняло мрак. Луна пряталась за тяжёлыми, тёмно-синими облаками, скрывая свою изначальную красоту. Звёзды, её немые спутники, также исчезли, словно растворились в этой ночной тьме. ‎ ‎Васильковые, почти ледяные глаза медленно опустились на деревянный стол, будто выстраивая в уме план, каждая неточность которого могла стоить жизни. ‎ ‎Но в самом деле — разве это имеет значение? Все мы однажды умираем, не так ли? Или, быть может, умирает лишь бренное тело, а душа устремляется к Богу — вверх, в неведомую высь? Никто не знает. Никто ещё не вернулся, чтобы поведать. Как только крышка гроба будет плотно закрыта и забита гвоздями, человеческий путь завершится. Не имеет значения, как ты жил, кого любил и что оставил после себя. В конце концов — все мы окажемся под землёй. Лишь время наше разнится. Не сегодня — так завтра. А может, как раз сегодня. И никто не застрахован. ‎ ‎Скрежет зубов прорезал тишину — то ли от гнева, то ли от томительного ожидания. Взгляд мутнел, и не только из-за усталости зрения, но и от истощения, что гнездилось внутри, подобно прожорливому зверю, пожиравшему последние силы. Всё тело ломило — под туго затянутыми бинтами, под лёгкой ночной рубашкой. ‎ ‎Мысли спустились вглубь, туда, где глухо стучал пульс — тяжёлый, давящий, как будто молотом били по вискам. Если углубиться в раздумья ещё сильнее, можно и не заметить, как станет слишком поздно. ‎ ‎Рука опустилась на рукоять ножа. Дальнейшее будто произошло в дымке. Звук рассечения волос острым лезвием был резким, почти болезненно звонким, но быстро утих, как и возник. Чёрная, как сама ночь, коса упала на пол, освобождая затылок от тяжести. Вслед за ней соскользнул и нож. Уставшие, но добрые глаза встретились с отражением в потускневшем зеркале. То, что некогда было длинными, густыми волосами, теперь напоминало воронье гнездо. И всё же это было... освобождение. ‎ ‎Не успев толком рассмотреть перемены, взгляд зацепился за уродливый, будто вырезанный ножом шрам, тянущийся от левой щеки к губам. Почти касаясь их, он обезображивал лицо, словно метка судьбы. ‎ ‎— Как петух… только без гребня, — тихо, почти шутливо, проскрипел хрипловатый голос, за которым последовал нервный смешок, сорвавшийся с бледных губ. ‎ ‎Подняв ночную рубашку, руки торопливо принялись развязывать бинты. Долго не потребовалось — кожа под ними вздохнула свободно, как будто ожила. Грудь наполнилась воздухом, и с уст вырвался блаженный, глубокий выдох. Казалось, ещё миг — и душа задохнётся, захлебнувшись собственными страхами. Но мера должна быть во всём. ‎ ‎Взгляд метнулся к зеркалу. Руки потянулись к бритве... Но не успев взять её, глаза остановились на мыле — аккуратно лежащем на сложенном листе бумаги. Тяжело вздохнув, человек начал натирать подбородок мылом — кожа была почти гладкой, лишь с лёгкой щетиной. Потом всё снова утонуло в тумане: холодное лезвие коснулось шеи, в ушах раздался тонкий писк. ‎ ‎Кровь тонкой струйкой побежала по горлу, пачкая белоснежную ткань. Паника. Мелькнул страх — за жизнь, за сам факт дыхания. Руки инстинктивно схватили бинты и прижали их к ране. Сердце бешено застучало — будто в грудную клетку несколько раз ударили с размаху. ‎ ‎ ‎------ ‎ ‎Даже если бы Филип приложил все усилия, он вряд ли вспомнил бы, что произошло ночью. Почему на шее засохшая кровь? Откуда такая рана? Он и не пытался вспоминать. А главное — не хотел. ‎ ‎Он стоял на пороге дома, в алом мундире. Мать крепко держала его руки, прижимая их к груди. В её серых, уставших глазах стояли слёзы — настоящие, живые. За её спиной виднелся старый друг семьи, державший на поводьях двух статных жеребцов. Один — рыжий, светлый, будто солнечным светом напитанный — не желал стоять спокойно и мотал головой. Второй — белый, с чёрными пятнами и гривой, как пена на ночной волне. ‎ ‎Филип бросил взгляд через плечо и тихо вздохнул. ‎ ‎— Не плачьте, матушка, — его голос прозвучал мягко, с тревожной, но сдержанной ноткой. ‎ ‎— Как же мне не плакать, коли единственное дитя моё едет навстречу смерти верной! — воскликнула она, и её руки затрепетали, сжавшись в объятии. ‎ ‎Слёзы, до того тихие, прорвались рыданиями. Она уткнулась лицом в его плечо. ‎ ‎— Не рыдайте, сударыня Элайза, — вмешался голос друга семьи. — Ваш сын — не из тех, кого Бог так просто забирает. Он, глядишь, и самого лукавого к порядку призовёт, коли потребуется. ‎ ‎— Глупости говорите… О, сын мой! ‎ ‎Она отпустила его, торопливо перекрестив. ‎ ‎Филип послушно склонил голову, дожидаясь, пока её пальцы завершат знакомый ритуал. Ветер завыл сильнее. И тогда, неожиданно, в его руках оказался старый кулон. Он попытался возразить, но мать была непреклонна. ‎ ‎— Молчи! Возьми! Отец твой, упокой Господи его душу, хотел, чтоб ты не расставался с ним. Он защитит, убережёт, путь укажет. — Её голос дрогнул, стал почти истерическим. — Бери, кому сказала! ‎ ‎Филип молча кивнул, приняв талисман, как знак любви и прощания. ‎ ‎— Буду хранить. ‎ ‎— Да убережёт тебя Господь. Пусть дорога твоя будет ясна, вернись живым, дитя моё, — шептала Элайза, вытирая слёзы. ‎ ‎— Пора, — прозвучал хриплый голос друга. ‎ ‎Филип кивнул и подошёл к рыжему жеребцу. На прощание он снова взглянул на мать. В глазах его заблестела влага — почти слеза. ‎ ‎— Берегите мою дочурку, — негромко бросил мужчина, а затем, с едва заметной насмешкой, добавил: — Подсадить тебя? ‎ ‎— Не сегодня, — отрезал Филип и, легко запрыгнув в седло, поправил ремни. — Постараюсь вернуться живым. ‎