Глава вторая. Не отрёкся от колыбели

Шелест жёлтых листьев плёл свою тихую, горьковатую симфонию. ‎Осень ступала с задумчивой грацией, не торопясь, словно зная — всё в этом мире имеет свой конец. Воздух был терпким, в нём чувствовался предвестник перемен. Ни жарко, ни зябко — как будто само небо пребывало в нерешительности. ‎ ‎— Погода нынче, словно рассудка лишилась... как и этот мир, — заметил майор с печальной усмешкой. ‎ ‎Генри. ‎ ‎Филип нередко ловил себя на том, что невольно уподобляет его отцу — тому, кого судьба вырвала из жизни одиннадцать лет назад. Ни пуля, ни болезнь, а, быть может, сам Господь призвал его. Быть может, и его, Филипа, та же тропа ожидает. А быть может — иная. Кто знает? ‎ ‎— Быть может, вы правы, майор... Мир, кажется, утратил всякое направление. Мы словно странствуем в кромешной мгле, ведомые слепыми, — тихо произнёс Филип, едва слышно, будто и сам сомневаясь в своих словах. — Всё это... кровь, потеря, разрушения — не есть ли это карикатура на справедливость? ‎ ‎Ветер завывал, как бездомный пес у врат церкви, будто сам пытался предостеречь... но от чего? ‎ ‎— Ты всё более походишь на отца своего, — молвил Генри, всматриваясь в юное лицо с грустью, почти отцовской. — Даже шрам у тебя — в точности как у него. Он тоже был упрям... горд. Он смотрел в глаза самой смерти, не моргнув. ‎ ‎— Никто не может взирать на смерть без дрожи в душе, — холодно, почти отрешённо ответил Филип. — И никто не может быть наравне с Господом. Лишь Он ведает меру и воздаяние. ‎ ‎Память, как назойливый дух, принялась вызывать из небытия картины минувшего. ‎Та осень... Одиннадцать лет назад. ‎ ‎Тогда он был ещё Анной — девочкой с ясными глазами, полной ожидания и счастья. Она мчалась по аллее, оступалась, падала, но вновь поднималась, весело хохоча — день был особенным. Сегодня должен был вернуться отец. Великий, любимый, почти сказочный — он знал десятки языков и умел превращать вечера в сказки. ‎ ‎Дверь открылась. ‎Но вместо родного лица — чужое. Молодой, мрачный офицер. В его взгляде не было тепла, лишь холод и долг. ‎ ‎— Мне велено вручить сие послание лично, — произнёс он, протягивая письмо. ‎ ‎Он даже не глянул на Анну. Взгляд его прошёл мимо, к женщине, стоящей позади. ‎ ‎Элайза приняла письмо дрожащими пальцами. Печать сургучная треснула под её ногтями. Бумага хрустнула. Слова были чёткими. ‎ ‎И весь свет с её лица исчез. ‎ ‎— Он... умер? — едва слышно, прерывисто выдохнула Анна. ‎ ‎Элайза не ответила. ‎Она осела на колени, как подкошенная. Из её груди вырвался не просто плач — это был вопль, звериный, безутешный, способный расколоть само сердце мира. Руки судорожно закрыли лицо, но не смогли заглушить страдания. ‎ ‎Слуги бросились к ней. Но первой к ней бросилась девочка — её дитя, её отражение. ‎Анна пыталась обнять, прижаться, словно надеясь, что её тепло исцелит материнскую боль. ‎ ‎Но тепло её было слишком мало. ‎И впереди был лишь мрак. ‎ ‎ ‎--- ‎ ‎Когда Филип достиг места назначения, тревога сжала его сердце. Всё здесь дышало отчуждением. Лошадь храпела и переступала копытами, в воздухе висел влажный страх. Он спешился и увидел, как к нему приближается фигура, внушающая страх. ‎ ‎Генерал. ‎ ‎Седые волосы струились по плечам, лицо — будто высечено из гранита, без намёка на жалость. А глаза... глаза были цветом зимнего моря и не знали пощады. ‎ ‎— Кто этот отрок? — спросил он, и голос его напоминал ржавый клинок, рассекающий ткань молчания. ‎ ‎— Филип Кавендиш, мой ученик, — с достоинством ответил Генри. — Я наставлял его с тринадцати лет. Он сведущ в кодах, быстро обучается, и разум его остер, как штык. Он не подведёт. ‎ ‎Генерал смерил юношу взглядом, не скрывая насмешки. ‎ ‎— Он ещё не отрёкся от колыбели. Ты приводишь дитя в армию, Стоун. ‎ ‎— Он не дитя, — ответил Генри жёстко, в голосе звенела сталь. — Он солдат. И ежели он падёт духом или нарушит клятву — я сам сложу оружие и удалюсь в монастырь, да будет мне стыд и позор. ‎ ‎Генерал молчал несколько томительных секунд, а затем лениво махнул рукой: ‎ ‎— Посмотрим. Морис! Отведи новобранца к остальным! ‎